«Несколько тысячелетий назад землю охватило великое бедствие. Его прозвали алым морем: по всему миру из недр земли начала сочиться вода красного цвета. Все, чего она касалась, разрушалось и осыпалось пеплом, а живые существа, стоило хотя бы капле алого моря коснуться их, обращались жуткими монстрами.
Чтобы уберечь от напасти беззащитных людей, пять кланов шэньшоу, что делят между собой угодья расстилающейся под облаками земли, объединили усилия. Они решили вместе создать механизм, способный остановить алое море. Не желая уповать в этом нелегком деле на высшие силы, шэньшоу задумали обрести безграничную мощь. Вернее, украсть ее у самих богов.
Каждый клан отправил на бой с одним из пяти божеств, что властвуют над миром, своего избранного. Ему предстояло забрать пылающее сердце и вложить в собственную грудь. Боги погибли, а избранные обрели невиданную силу, кровь их окрасилась серебром. Они смогли создать священное ядро – вот только для того, чтобы оно заработало, им пришлось напоить его своей кровью и накормить своими жизнями.
Алое море исчезло, уничтоженное светом ядра. Вскоре снизошли знамения, что боги возродились. Они ничего не помнили о своей гибели и были чисты от гнева на тех, кто их погубил. На земле воцарились тихие, спокойные дни.
Но не навсегда.
Спустя четыре века вдруг появились в каждом клане особенные шэньшоу, чья кровь сделалась вдруг серебряной, и были они поразительно похожи на первых избранных. То стало дурным предзнаменованием: не прошло и десяти лет, как ядро погасло, а красная вода опять засочилась из трещин. Заполонили мир монстры, и вновь пришлось божествам пасть от рук героев, а последним – пожертвовать собой. Иначе невозможно было напитать священное ядро и спасти мир от безжалостного алого моря.
Сей цикл стал повторяться, и повторяется до сих пор».
Цинъюй, сидя на толстой ветке векового клена со сложенными крыльями, тихо наблюдает, как ее бывший наставник, уже пожилой, с седыми волосами и глубокими морщинами, рассказывает эту историю совсем юным, еще не до конца оперившимся фэнхуанам, что сидят вокруг него полукругом. Сама она слышала ее уже много раз и знает наизусть. Цинъюй известно даже чуть больше, чем рассказывает наставник.
Ведь она как раз одна из тех, в чьих жилах течет жидкое серебро.
Маленькие фэнхуаны с разноцветными перышками, лет шести-семи, слушают, широко распахнув глаза и даже приоткрыв рты, наивные, чистые и восхищенные, не понимающие до конца самую главную и самую страшную суть легенды. Цинъюй любит птенцов, часто играет с ними, она сама чуть ли не с пеленок воспитала своего шиди[5] Хэнсина, потерявшего мать и отца. Но отложить собственные яйца ей уже не суждено.
Избранные отправляются на смерть. Вся их жизнь – короткий миг перед еще более короткой славой, перед тем последним шагом, который они, переполненные божественной мощью, сделают к священному ядру. И растворятся в нем.
Так положено, чтобы мир продолжал существовать.
И Цинъюй рада, что эта участь досталась ей, а не, к примеру, ее шиди.
Серебряной кровь становится не сразу. Она постепенно начинает менять цвет – как правило, в подростковом возрасте. Считается, что души предыдущих избранных спускаются на землю и благословляют своих последователей. Ничего хорошего, как и сказано в легенде, это не сулит – раз появляются особенные шэньшоу, значит, скоро нужна будет их помощь.
Цинъюй впервые увидела подкрашенные серебристым капли, сочащиеся из пореза на руке, еще десять лет назад, когда ей было шестнадцать. Жизнь превратилась в мучительное ожидание того дня, когда алое море разольется вновь. Цинъюй засыпала каждый вечер с мыслью, что ей удалось отвоевать у судьбы еще немного временного спокойствия.
Очень долго ничего не происходило. Видимо, благословение – или проклятие – снизошло слишком рано, и она не показывала остальным в клане цвет своей крови. Скрывала настолько тщательно, насколько могла, чтоб не волновать преждевременно. Но три года назад решилась, когда до поселения начали доходить слухи, что избранные появились и в других кланах шэньшоу. Плохой знак.
И совсем недавно спокойствие закончилось.
Ужасные вести стремительно охватили мир под облаками верховым пожаром. То тут, то там начали появляться монстры, клан вынужден был усилить патрули и удвоить боевые тренировки юных фэнхуанов – кроме, разумеется, совсем малышей. А вчера вечером Хэнсин, уже целый год как глава клана, со странной смесью восторга и горечи на лице показал Цинъюй письмо, пришедшее из столицы, с синей восковой печатью и аккуратной вязью иероглифов на дорогой белоснежной бумаге.
Глас, созывающий избранных.
Цинъюй чуть двигает крыльями, устраиваясь поудобнее в ветвях, и вдруг небольшое маховое перо плавно планирует на землю. Как же не вовремя оно решило выпасть! К счастью, его не замечает никто из птенцов – зато замечает наставник и бросает быстрый взгляд наверх, не прерывая рассказа. Скорее всего, он уже давно обнаружил присутствие Цинъюй, хоть чернокрылой птице в темных одеждах и довольно легко затеряться на фоне коры в густой красно-оранжевой листве.
Но ее здесь быть не должно. Она пришла только чуть-чуть посмотреть напоследок.
Еще до того, как птенцы расходятся, Цинъюй бесшумно слетает с ветки. И направляется прочь из деревни, чувствуя, как сердце сжало безнадежной, отчаянной горечью, хоть она и готовила себя почти всю ночь к мысли, что придется уйти.
Прощание – даже хуже, чем осознание того, что ее ждет. К своей будущей «миссии» Цинъюй уже привыкла за десять лет. А вот видеть вчера, как взгляды других фэнхуанов наполняются влажным блеском, как они смотрят на нее долго и внимательно, словно хотят запомнить каждую черту, было почти невыносимо. Цинъюй улыбалась говорила, что станет теперь героем, но прекрасно понимала – эти слова никого не успокоят.
Особенно больно было смотреть на слезы в глазах наставника. Он ведь заменил ей отца. Несмотря на почтенный возраст, тело его все еще гибкое и сильное – наставник научил Цинъюй владеть оружием практически в совершенстве, и уже в подростковом возрасте она могла посоревноваться даже с некоторыми самцами своего клана. Вчера, когда наставник пожелал ей удачи, голос его дрогнул, и сердце Цинъюй болезненно сжалось.
Но она продолжила улыбаться. Как всегда.
Еще и Хэнсин… такой дурак. Вырос, вытянулся к своим девятнадцати, стал красивым, статным – а ума не прибавилось, разве что житейской мудрости. Угораздило же его влюбиться без памяти в собственную шицзе[6] – и ведь, похоже, Хэнсин искренне думает, что она не видит!
Но Цинъюй вроде бы птица, а не крот. Она пока еще не ослепла. И не оглохла. Даже если Хэнсин пытается не показывать своей влюбленности, делает он это из рук вон плохо. Вьется вокруг нее хвостиком с тех пор, как в растущем теле кровь начала бить и в голову, и в другие, более интересные места. Изо всех сил пытается быть полезным. Резко теряет способность нормально разговаривать, стоит им остаться только вдвоем.
Может, оно и к лучшему, что они больше не встретятся. Ему стоит найти себе другую, более подходящую самку, не ту, что готова в ближайшее время пожертвовать своей жизнью.
Сейчас раннее утро, еще только начало чэньши, а путь до столицы от земель фэнхуанов не такой уж далекий, всего около шичэня пути. Так что Цинъюй может позволить себе не торопиться. Без нее никто никуда не денется. Она полностью расправляет крылья, планирует над кронами деревьев, отдаваясь власти прохладных воздушных потоков и только иногда делая короткие взмахи, чтобы сохранять направление и высоту.
Полет – самое чудесное, что придумала природа. Когда ветер ласкает перья, перебирая их заботливыми касаниями, можно ненадолго забыть о том, что камнями ложится на душу и вплетается между ребрами колючими ветвями дикой сливы. У Цинъюй в ближайшие дни точно будет еще множество поводов для лишней головной боли. Лучше забыться хотя бы сейчас.
Но судьба, похоже, с ней не согласна.
Когда внизу слышатся клокочущий рык и крик о помощи, Цинъюй невольно думает: «Ну конечно же, без происшествий обойтись не могло!»
Она пикирует вниз, прямо в полете вынимая из ножен тонкие клинки. Седовласый старик, человек, полулежит на земле и с ужасом в глазах пытается отползти от монстра алого моря, который, пошатываясь на полусгнивших лапах, медленно надвигается на него. Чудовище, покрытое струпьями, гноем и зловонной кровью, когда-то, видимо, было волком. Но оно уже давно не волк.
Цинъюй приземляется прямо между ним и стариком. Взмахом одного клинка она отсекает монстру голову, взмахом другого – пронзает сердце. Не через грудь, через спину. Так же, как делала уже много раз за прошедшие дни. После нескольких неудачных раз стало понятно: эти твари продолжают жить даже без конечностей, без головы, с полуразложившимися органами. Они не умирают, пока отравленное сердце все еще сокращается в груди и продолжает жаждать крови.
Всего пара мяо – и чудовище падает у ее ног. Оно извивается в конвульсиях прежде чем дернуться последний раз и затихнуть. Плоть с влажным треском лопается над костями. Цинъюй едва успевает сделать шаг назад, чтобы едкой кровью не забрызгало сапоги и подол юбки. Оборачивается к напуганному старику и, успокаивающе улыбнувшись ему, спрашивает:
– Вы в порядке? Оно не успело поранить вас?
Старик смотрит на нее широко распахнутыми, остекленевшими глазами, почти не моргая, и не реагирует на вопрос. Цинъюй медленно складывает крылья, но клинки все еще держит наготове. Человек не выглядит раненым, крови нет, одежда чистая, только вся в грязи и пыли. Скорее всего, укусить или поцарапать монстр его не успел. Но он вполне мог тоже коснуться где-то проклятой алой воды. А застывший взгляд – один из первых признаков скорого обращения в чудовище.
– Фэнхуан… – вдруг благоговейно произносит старик. – Настоящий фэнхуан…
Цинъюй облегченно выдыхает. И, проведя над клинками магической печатью, чтобы очистить их от зловонной крови и плоти, убирает обратно в ножны. Обращенные не говорят. Тем более не говорят связно – им даже дышать становится тяжело. Горло отчего-то гнить начинает одним из первых.
– Вы в порядке? – еще раз, чуть громче, спрашивает Цинъюй.
– А?.. А, да, да,– наконец отзывается старик, тряхнув головой.– Простите, гуньян[7], я… я первый раз вижу шэньшоу вот так, прямо перед собой. Я уж подумал, мне того, примерещилось перед смертью.
– Что вы, никакой смерти! По крайней мере, пока я здесь.
Она с улыбкой протягивает руку и помогает старику встать. Его ладони широкие, морщинистые, в жестких мозолях, в некоторых местах лопнувших до крови. Но не тех, что образуются от оружия. Скорее всего, меча этот человек никогда даже и не держал. Он неловко отряхивается – одежды простые, небогатые, но добротные – и низко кланяется перед ней.
– Спасибо, спасибо вам большое, гуньян, – торопливо говорит старик, почти завороженно разглядывая собственные руки и медленно сжимая-разжимая пальцы. – Жизнь спасли этому недостойному. Я теперь до самой могилы помнить буду, что к настоящей шэньшоу смог прикоснуться.
– Не стоит благодарности. Оберегать людей – наш долг, – мягко произносит Цинъюй, застигнутая врасплох его излишним благоговением. – Прощайте. И постарайтесь больше не попадаться чудовищам, я не всегда смогу упасть перед вами с небес!
Она отходит от него на пару шагов и расправляет крылья. Не то чтобы она собиралась красоваться перед человеком, но то, как он восхищенно смотрит на иссиня-черные перья, наполняет сердце странной смесью радости и неловкости. Цинъюй уже собирается взлететь, когда старик вдруг останавливает ее:
– Подождите, гуньян! Вы хоть скажите ваше имя, я ж тогда это… богам за ваше благополучие помолиться смогу.
От этих слов резко перехватывает горло. Сразу же становится муторно, будто она случайно коснулась чего-то мерзкого, липкого и не смогла как следует вытереть руки. Склизкий узел сворачивается под сердцем. Цинъюй делает медленный выдох, не позволяя эмоциям взять над ней верх.
– Позвольте дать совет, – произносит она негромко и спокойно, глядя на старика через плечо. – Не стоит молиться тем, кто скоро должен умереть.
И, взмахнув крыльями, скрывается за кронами деревьев прежде, чем он успевает задать ненужные вопросы.
Хоть Цинъюй и спасла жизнь человеку, эта встреча оставляет у нее осадок, подобный терпкой горечи на дне чашки с плохим чаем. Она прокручивает последнюю свою фразу в голове снова и снова.
«Не стоит молиться тем, кто скоро должен умереть».
А кому же тогда они должны молиться?
Она никогда не задумывалась над этим. Шэньшоу воспринимают богов только как сильных, имеющих большую власть существ, которые однажды должны пасть от их рук и клинков ради священного ядра. Так странно и даже немного неприятно осознавать, что люди все еще молятся им. Все еще надеются, что могут что-то получить в ответ на просьбу, посланную в небеса. Наверное, это потому, что у них нет духовных сил и им нужно во что-то верить и на кого-то уповать?
Погрузившись в мрачные размышления, Цинъюй даже не сразу замечает, что уже добралась до столицы. И опомнилась, только когда по крыльям стало бить болезненным, неестественным воздушным потоком, точечными пульсациями по каждому перышку, незримым предупреждением: опустись, дальше лететь нельзя. Обычно так ощущаются магические барьеры. Столкновения с ними, мягко говоря, не самое большое удовольствие. Цинъюй знает, она в детстве по дурости пару раз впечатывалась в защитный барьер, окружающий поселение фэнхуанов.
Цинъюй, послушно приземлившись в нескольких чжанах от каменных городских стен, складывает крылья. Что ж, дальше придется ногами. Хорошо, что она додумалась ради приличия надеть сапоги.
В столице, огромном богатом городе в самом сердце земли под облаками, Цинъюй никогда не была. Это территория инлунов, что всегда возвышались над остальными кланами и больше других стремились к власти. Другие шэньшоу не «по делу» бывают здесь редко, в основном в дни крупных ярмарок. Но, по словам наставника, в столице живут также люди. Инлуны – самый лояльный в этом плане клан, они от человеческого рода не скрываются, живут бок о бок и свободно ходят по улицам.
Тот старик явно не из столицы – местные к шэньшоу должны быть привычны с детства и такой благоговейный трепет точно не испытали бы.
При императорском дворе, как говорят, тоже служат не только инлуны, но и люди. Некоторые из них даже занимают довольно высокие должности – по этому поводу другие кланы иногда отпускают насмешливые комментарии, и фэнхуаны, к досаде Цинъюй, не исключение. Сам император – по описаниям – белый молодой инлун со звучным именем Байгуан, и у него есть младший брат, наследный принц Байцзин.
Знаменитая традиция инлунов давать своим детенышам имена, первая часть которых всегда обозначает цвет их чешуи, до сих пор кажется Цинъюй странной. Ее как будто придумали либо для слепых, либо из-за полного отсутствия воображения.
Цинъюй входит в столицу через богато украшенные городские ворота и сразу видит вдалеке крыши возвышающегося над городом императорского дворца. На самом деле их она заприметила еще в воздухе, перед тем как приземлиться, но на земле ее наполняют растерянность и нарастающая тревога. Она совершенно не умеет ориентироваться там, где не может взлететь и посмотреть сверху.
Похоже, это будет долго.
Поселение фэнхуанов – небольшие домики на деревьях, надежно защищенные густым переплетением ветвей. Они расположены на разной высоте, украшены по вкусу каждого фэнхуана и удобно соединены друг с другом. К тому же деревья отличаются, и ориентироваться среди них легко. А здесь… Да ведь все городские постройки выглядят почти как два листа с одной маленькой веточки!
Ни люди, ни инлуны на улицах не обращают на Цинъюй внимания. Иногда только бросают короткие взгляды, в основном на ее крылья. Вернее, скорее всего, на их цвет. Цинъюй – последняя из чернокрылых фэнхуанов: о том, что они были все перебиты уже много лет назад, неизвестно, наверное, только тем, кто вообще не интересуется, что происходит в мире.
Цинъюй чувствует себя практически несуществующей. И очень потерянной. Все улицы кажутся абсолютно одинаковыми, она как будто ни капельки не приближается ко дворцу, постоянно проходя похожие друг на друга повороты и минуя похожие друг на друга дома. Но не может же она, в самом деле, подойти к первому встречному и попросить проводить ее!
Цинъюй, наверное, уже пятый раз упирается в очередной тупик и готова попросту вернуться обратно к воротам, – если вообще найдет теперь к ним дорогу, – когда ее кто-то негромко окликает со спины:
– Гуньян! Прошу прощения, вы потеряли что-то?
Цинъюй оборачивается. В самом начале пустынного и очевидно заброшенного закоулка, куда она только что глупо свернула, стоит и участливо смотрит на нее инлун – явно из какой-то богатой семьи, в изящном синем ханьфу, с белыми крыльями и яркими янтарными глазами. Его волосы уложены в несколько плотных кос и собраны в сложный пучок, заколотый изящной серебряной гуанью[8], на лбу – небольшие, слегка ветвящиеся рожки.
Появлению этого инлуна Цинъюй радуется как благословению.
Пожалуй, можно уже отбросить гордость и все-таки спросить дорогу. Иначе она будет блуждать черной тенью по столице до самого хайши, когда все нормальные шэньшоу уже давно ложатся спать.
– Добрый день, – говорит она с коротким поклоном. – Боюсь, эта недостойная сама потерялась. Мне нужно попасть в императорский дворец, но я совершенно запуталась в этих переплетениях улиц.
– Не возражаете, если я провожу вас? – спрашивает инлун, чуть склонив голову.
– Ох, такому красавцу, как вы, вообще сложно возразить,– улыбается Цинъюй.– Буду благодарна, гунцзы[9].
Ей отчего-то нравится, как он отводит взгляд. Как смущенно кашляет, прикрыв рот краем широкого рукава, прежде чем проговорить вежливое: «Прошу, следуйте за мной».
Инлун молча провожает ее почти до самого императорского дворца. Он шагает медленно и размеренно, держа одну руку за спиной, и время от времени бросает на Цинъюй короткие изучающие взгляды. Она приходит к выводу, что инлун, счастливый обладатель тонких, гармоничных и выразительных черт лица, весьма привлекателен. Даже немного жаль, что они видятся первый и последний раз. Да еще и принадлежат к разным кланам.
Хотя, с другой стороны, ей все равно не так уж много осталось жить. И потомства она не даст. Что толку думать о несбыточном?
Прохожие отчего-то относятся к инлуну чересчур уважительно и почти все поголовно перед ним кланяются, а он отвечает лишь коротким кивком головы, будто чрезмерно важная персона.
«Должно быть, это один из служащих дворца, – думает Цинъюй, – причем, возможно, занимающий высокую должность и известный в городе». Тогда, выходит, ей крупно повезло, что она встретила именно его.
Когда главные ворота дворца с большим позолоченным изображением, символизирующим все пять кланов шэньшоу, наконец оказываются в паре десятков чжанов впереди, обсыпанные охраной, как слетевшимися на зерно воробьями, инлун останавливается. Заведя обе руки за спину, он снова чуть склоняет голову и говорит будто бы с легким сожалением:
– Здесь я вынужден вас покинуть, гуньян.
– Благодарю за то, что проводили, – с поклоном отвечает Цинъюй. – Дальше, думаю, я не потеряюсь.
Она идет к воротам, не оборачиваясь. Может быть, красавец-инлун провожает ее взглядом. А может, и нет – в конце концов, у него точно есть дела поважнее, чем мимолетная встреча с чернокрылой самкой фэнхуана, которая заставила его смутиться всего парой слов. Тем более он ей ни разу не поклонился, даже рук перед грудью не сложил. Цинъюй слышала от наставника, что для инлунов крайне важны статус и положение в обществе. Вероятно, в его глазах она попросту «не дотягивает».
Ну и демоны с ним…
Цинъюй не привыкла много ходить и еще более не привыкла носить обувь – фэнхуаны редко касаются земли и потому почти всегда остаются босыми, кроме того времени года, когда становится совсем холодно. Задники сапог больно натирают над пятками – остается надеяться, что не до крови. Цинъюй уже очень хочется хотя бы ненадолго присесть. Но, раз она избранная, наверное, ее должны впустить быстро и без проблем.
Один из стражников на воротах, едва она подходит, тут же резко опускает гуаньдао[10]. Прямо перед ее лицом. Цинъюй вздрагивает и с трудом подавляет мгновенное желание вынуть из ножен один из собственных клинков. Еще один шаг вперед – и ее легко задело бы лезвием.
– Стоять, – грубо произносит стражник. – Куда это вы собрались?
От его пренебрежительного тона Цинъюй чуть воздухом не давится. Похоже, охрана императорского дворца вовсе не отличается гостеприимством.
– Вчера был глас, – объясняет Цинъюй. – Я – избранная от клана фэнхуанов.
– Избранная? – вскидывает бровь другой стражник. – Насколько я помню, избранными фэнхуанов всегда были мужчины.
У Цинъюй отваливается воображаемая челюсть.
Она не понимает даже, чего в ней больше, гнева, вызванного наглостью стражника, который употребляет недопустимое по отношению к шэньшоу слово «мужчина» и смеет разговаривать с ней столь нахально, или тревоги, что ее развернут обратно, потому что она оказалась какой-то не такой. Гнева все-таки оказывается больше. Развернуть ее они не имеют права. Если она уйдет – без одного из звеньев священное ядро не запустить вновь.
– Вы обвиняете меня во лжи? – холодным тоном произносит Цинъюй. – По-вашему, любой шэньшоу только и мечтает о том, чтобы отдать жизнь ядру?
– Мы не знаем, о чем там мечтают шэньшоу. Но от фэнхуанов велено было встретить не женщину. То есть не вас.
Стражник ухмыляется. Его товарищ молчит, не пытаясь ни поддержать, ни противостоять. Внутри Цинъюй словно всплескивает кипящая, пузырящаяся смола, жар приливает к лицу. Какое нахальство! Она могла бы легко выцарапать наглецу глаза, просто полоснув пару раз по его лицу ногтями, длинными и острыми, как птичьи когти. Но она же избранная. Ей, увы, полагается держать себя в рамках приличия.
Вот только что с этими людьми делать, если их трогать нельзя?
Как обычно поступают самки инлунов, когда на их достоинство плюют и пытаются размазать, словно грязь под ногами?
– Что здесь происходит? – голос, раздавшийся сбоку, подобен раскату грома.
Стражники тут же вытягиваются по струнке и торопливо сгибаются в поясном поклоне с благоговейным «ваше величество». Белый инлун в красно-золотых многослойных одеждах с объемной короной в волосах, прибывший, видимо, в остановившемся неподалеку паланкине, приближается к воротам степенной, но стремительной походкой. Такой цвет одежд и такие богатые украшения имеет право носить только император.
Значит, это Байгуан.
Цинъюй тоже кланяется, сложив ладони и опустив взгляд. Ждет, пока император, хмурясь, остановится рядом. А потом совершенно непочтительно выпрямляет спину, поправляет волосы, что соскользнули во время поклона на грудь, и смело заявляет:
– Ваше величество Байгуан, эта недостойная – избранная, – когда она называет императора по имени, у стражников вздрагивают плечи. Глупые, они что, даже не знают, что среди шэньшоу так принято, вне зависимости от титула и положения в обществе? – Пришла, как было велено в письме, которое вчера было отправлено главе моего клана. А меня отказываются пускать, потому что, видите ли, – Цинъюй пристально смотрит на стражников, – у меня пол неподходящий.
– Как это понимать? – в голосе императора слышится легкое недоумение.
– Они сказали, что я вру и не могу быть избранной, так как прежде в моем клане это всегда были самцы.
Взгляд Байгуана становится ледяным, несмотря на то что глаза у него теплого, янтарного оттенка, который кажется Цинъюй смутно знакомым. Император смотрит на стражников так, словно мог бы приморозить их к месту навечно. Хотя, наверное, и в самом деле мог бы, если б захотел. Инлуны – покорители воды в любом ее виде, так же как фэнхуаны – огня. А кровь – тоже своего рода вода.
– Вы оба забыли, как проводится проверка избранных? – голос императора рокотом разливается в воздухе.
– Н-нет, ваше величество, – дрогнувшим тоном произносит один из стражников.
– Тогда чего ждете?
У стражника заметно подрагивают руки, когда он снимает с крепления на поясе небольшой нож. Его молчаливый товарищ все еще не смеет разогнуть спину. Байгуан наблюдает неотрывно, почти не моргая, его зрачки становятся практически вертикальными – должно быть, признак гнева. Цинъюй ощущает странное удовлетворение, густым теплом всплеснувшее в груди.
– Гуньян, прошу, протяните руку, – говорит стражник, старательно отводя взгляд.
– Как у вас тон-то сразу поменялся, – не удерживается Цинъюй. Но руку все же протягивает запястьем вверх.
– Хотите сказать, – тут же интересуется Байгуан, – что помимо голословных обвинений они также неучтиво с вами обошлись?
Стражник выглядит настолько перепуганным, что становится смешно. Цинъюй даже слегка опасается, как бы он не разрезал ей кожу глубже положенного, с его-то трясущимися руками.
– Немного, – дернув плечом, отвечает Цинъюй.
Император не отвечает, но льда в его глазах становится только больше.
Стражник предельно аккуратно проводит лезвием поперек запястья Цинъюй, придерживая край ее рукава. Она даже не морщится. Боль – не то, на что она привыкла обращать внимание. На неглубоком порезе ожидаемо выступают мелкие серебристые капли. Цинъюй тут же отдергивает руку, пряча запястье под рукавом, и гордо вскидывает голову, мол, ну что, убедились?
Под пронизывающим взглядом императора стражники поочередно приносят ей извинения. И возвращаются на посты, притихшие, как оглушенные крысы. Цинъюй, довольная произведенным эффектом, хмыкает и скрещивает руки на груди. По-хорошему, ей стоило бы сразу обработать порез, но ничего, от небольшой царапины она точно не умрет. А кровь впитается в ткань, благо ханьфу черное.
– Как ваше имя? – интересуется Байгуан.
– Цинъюй.
– Цинъюй-гуньян, я прошу прощения за поведение своей стражи. Они непременно будут наказаны за неучтивость по отношению к вам, – говорит император, и взгляд его заметно теплеет. – Байцзин, брат мой, прошу тебя, отведи избранную в отведенные для нее покои.
Из-за его спины будто выплывает тот самый инлун, который провожал Цинъюй до дворца. И только сейчас, когда он встает рядом с императором, она понимает: у них невероятно похожи глаза. Янтарный оттенок, который показался ей странно знакомым. Конечно, показался, она ведь видела его незадолго до того, как подойти к воротам!
Цинъюй судорожно сглатывает, ощущая, как сердце комом встало не то в груди, не то в горле, не то где-то между.
Она что, назвала «красавцем» самого наследного принца?!
– Ваше высочество Байцзин! – восклицает Цинъюй, опустив голову. – Простите, я вела себя с вами неучтиво! Я не знала, что это вы!
Байгуан вскидывает бровь:
– Брат мой, вы знакомы?
– Я всего лишь не сумел остаться в стороне и помог найти дорогу ко дворцу, – слегка улыбнувшись, отвечает Байцзин. – Мы даже не спросили имен друг друга.
– Вот как, – неопределенным тоном отзывается император.
Ладони Цинъюй сложены на уровне живота, пальцы сжаты, а сердце почти больно бьется в ребра в ожидании самого худшего. Но Байцзин, протянув руки, вдруг аккуратно касается ее локтей. От неожиданности она вскидывает голову, встречаясь с ним взглядом. Инлун смотрит мягко, уголки его губ слегка приподняты, а зрачки почти округлые – это немного успокаивает. Кажется, он не разозлен ее выходкой.
– Цинъюй-гуньян, не переживайте, – успокаивает Байцзин. – Я уже давно не «ваше высочество». Меня отлучили от престола, как только моя кровь начала становиться серебряной, просто до нынешних пор это не было объявлено публично.
– Так вы тоже… избранный? – удивляется Цинъюй.
Байцзин кивает, медленно убирая руки и уже знакомо заводя одну ладонь за спину. Собственно, теперь понятно, почему его манеры так изящны и почему он ни разу не сложил поклона – принцам, даже бывшим, не пристало кому-либо кланяться. Рукава его одежд длинные, почти до земли, и похожи на еще одни крылья, ткань блестит, как небо перед рассветом, когда еще не погасли звезды.
Цинъюй облегченно выдыхает, расслабляется немного, опуская плечи. Император смотрит – вернее, деликатно не смотрит – на них с непонятным выражением лица, и она даже думать не хочет, что там у него в голове по поводу только что озвученной ситуации.
– Пойдемте? – Байцзин чуть склоняет голову, вопросительно глядя на нее.
– Как я уже говорила, – улыбается ему Цинъюй, – вам сложно возразить. Пойдемте.