Наверное, Цинъюй должна бояться.

Но она устала. От постоянной боли в не прекращающих кровить ранах, от сжирающих ее мыслей о том, что все бесполезно, что бог мог наврать и тогда ее безумное решение влить в священное ядро алую, а не серебряную кровь всех погубит. Она ощущает постоянную слабость и уже почти хочет поскорее все закончить.

Накануне церемонии они с Байцзином… становятся едины. Это лишает ее сил окончательно, но оставляет в душе застывший покой. Цинъюй взяла все, что хотела, и отдала все, что могла, дошла до высшей точки, за которой, наверное, что-то и есть – только они оба этого не увидят. Остановятся навсегда, как насекомые в янтаре.

Хотя нет. Насекомые в янтаре хотя бы не исчезают бесследно. Светлая, яркая и текуче-неумолимая смерть сохраняет их на века. Избранным же суждено раствориться. Просто перестать существовать. Только души их, наверное, куда-то отправятся. Может, даже переродятся через много сотен лет. Главное, чтоб не сделались богами, остальное не важно.

Цинъюй прекрасно знает, что Байцзин солгал насчет Хэнсина. Потому что лгать в таких важных вещах он все еще не умеет. На самом деле она уже ничего не чувствует по этому поводу, кроме сожаления. Хэнсину в самом деле было бы намного легче, если бы он забыл. Живым всегда тяжелее. Уж кому, как не ей, смотревшей однажды на голодное пламя и черный дым, знать.

Сколько жили бы избранные, если бы им не приходилось умирать?

Сколько проживет Хэнсин, если все получится?

Она нарисовала утром новые талисманы и отправила письмом. Последним. Без текста. Им не о чем разговаривать. И вчера было не о чем, но она не преминула воспользоваться возможностью задеть его. Показать: «Не люби меня, я предала твое доверие, я обманывала тебя много лет, я венчалась крыльями с другим самцом, я не хочу иметь с тобой ничего общего».

Хэнсин – глупый, глупый птенец. Но сильный.

Он сможет жить без нее.

Цинъюй улыбается, когда выходит в общий двор. Она впервые за долгое время снова босая – холод земли обжигает стопы, но ей хочется покинуть мир хоть немного похожей на себя прежнюю. Спину уже привычно печет. Цинъюй вновь спала на боку и на рассвете сама меняла повязки. Пропитанные обманчиво серебряной кровью, блестящей подобно редкому жидкому металлу, они даже красивые.

Байцзин подходит к ней сзади, необычайно красивый сегодня – наверное, эти одежды он когда-то носил, будучи наследным принцем. Светло-голубые, с широкими рукавами, сплошь расшитые серебром, как инеем, с тонким полупрозрачным верхним слоем, невесомым, как дымка. Его волосы убраны гуанью, которую подарила Цинъюй, часть прядей оплетена тонкими серебряными цепочками, из-за чего при движении создается иллюзия, что они блестят и струятся, подобно воде.

На ощупь отыскав ладонь Цинъюй, Байцзин нежно сжимает ее прохладными пальцами и чуть приподнимает уголки губ. Цинъюй мимолетно вспоминает, как эти же губы, эти же пальцы вчера так старательно и трепетно изучали ее тело, и вместо смущения, вместо нового всплеска пламени отчего-то чувствует лишь усталое умиротворение.

Фитиль догорает у самого дна свечи.

Пора уже его затушить.

У главных ворот во дворец старейшины-инлуны в окружении императорской стражи прямо на земле вычерчивают сложную формацию, которая должна будет перенести избранных к священному ядру. Гомон собравшейся толпы закладывает уши. Шэньшоу, самцы, самки и детеныши, – все они выкрикивают их имена, называют героями, голоса мешаются, наслаиваются друг на друга, сливаются в единую неумолимую волну шума.

Людей в толпе почти нет. Только несколько императорских служащих. Наверное, обычные горожане даже толком и не в курсе, что происходит. В конце концов, шэньшоу предпочитают не распространяться о миссии избранных и о том, что происходит с богами, – надо же людям сохранять веру хоть во что-то. Пусть даже несуществующее.

Цинъюй на мгновение вспоминает фразу, которую бросила тому случайному старику, после того как спасла от чудовищ алого моря. «Не стоит молиться тем, кто скоро должен умереть». Глупая. Наверное, он ее даже не понял.

Байцзин едва заметно морщится – ему, наверное, воспринимать эту какофонию еще сложнее. А толпа, судя по всему, еще относительно сдерживается: рядом с формацией стоит Байгуан в тяжелом, многослойном красно-золотом одеянии, с безупречно прямой спиной и непроницаемым, застывшим выражением лица. Настолько непроницаемым, насколько способна быть тщательно зашитая внутри боль. Остекленевший взгляд янтарных глаз не выражает абсолютно никаких эмоций. Цинъюй помнит: примерно так же император выглядел, когда избранные вернулись с особенно сложного боя.

Каково это – провожать собственного брата на смерть?

Байгуан произносит речь, долгую, возвышенную, – толпа встречает ее одобрительными криками. Цинъюй не вслушивается. Пальцы Байцзина в какой-то момент смыкаются сильнее на коже, почти болезненно, но в белых глазах теперь тоже ничего не прочитать.

– Если бы я мог, – вдруг тихо произносит он, настолько тихо, что в окружающем шуме может услышать только стоящая рядом Цинъюй, – я бы стер и его память тоже. Чтобы он не помнил о том, что у него когда-то был брат. Всем бы стер, кто знает меня.

– Но не сотрешь?

– Нет, – качает головой Байцзин, прикрыв глаза. Ресницы отбрасывают длинные тени на его скулы. – Я не хочу исчезать совсем. Хочу остаться в этом мире хотя бы так. В их боли.

Цинъюй поражает, насколько это взрослые, выстраданные слова из уст инлуна, который еще недавно казался ей несмышленым, наивным детенышем. И ни капли привычной чопорности, знакомой привычки формулировать мысли изящно, чтобы скрыть их суть. Он повзрослел. Жаль, что для этого пришлось заключить сделку со смертью.

Она думает вдруг: а может, он прав? Может, и ей лучше будет остаться в памяти того же Хэнсина, чтобы не исчезать из мира совсем? С одной стороны – да кто она такая, но с другой…

А что с другой, она додумать не успевает.

Избранные входят в формацию под новый взрыв криков со стороны собравшейся толпы. Чжуанцзянь – с пустым взглядом и походкой такой деревянно-неестественной, словно у него разом потеряли гибкость все суставы. Шуанъин – серьезный, сосредоточенный, с пусто висящим вдоль тела рукавом. Байцзин – печальный, напоследок бросивший короткий взгляд в сторону брата, хотя не может его увидеть. Сама Цинъюй – преодолевая новый приступ боли и улыбаясь. И Вэйянь – тонкая, хрупкая, но решительная.

Священное ядро посередине огромного темного зала выглядит… внушительно. Оно напоминает исполинский кристалл, полупрозрачный шар, сотканный из переливающегося багрового света. Его поверхность пульсирует в ровном ритме, отбрасывая на стены причудливые тени, будто живые существа, притаившиеся в углах. Цинъюй не испытывает благоговейного трепета, хотя, наверное, должна.

Молчание, наступившее после оглушительного гомона толпы, кажется почти осязаемым. Даже дыхание становится громким, неуместным в этой тишине. Никто из них не решается проронить ни слова. Пятеро избранных стоят, в безмолвии глядя на ядро, как на огромное, медленно бьющееся сердце. Глаза Байцзина широко распахнуты – кажется, даже он каким-то образом видит.

На высокой подставке перед ядром лежат ножны с ритуальным клинком. Им никогда толком не объясняли, что именно нужно будет делать, но Чжуанцзянь, похоже, понимает. Нетвердой походкой он делает несколько шагов вперед, останавливается на переплетении линий, напоминающих вязь формации, отправившей их сюда, только более сложную. Извлекает клинок из ножен. И вдруг, резко выдохнув, вонзает в собственную грудь.

Серебряная кровь вытекает из раны вместе с ослепительным сиянием, расцвечивает темные одежды Чжуанцзяня, пачкает его пальцы, стекает по лезвию и капает на линии под ногами. Они загораются, вспыхивают – и ядро, загудев, вдруг оживает. Багровое сияние становится ярче.

– Так вот оно что… – негромко выдыхает Шуанъин.

Чжуанцзянь кладет клинок обратно. Шатаясь, отступает назад. Медленно опускается на колени. Его глаза все так же пусты – будто он действовал подобно кукле, будто вовсе ничего не почувствовал, пронзая себя оружием. Сердце бога порядка – металл и ослепительная белизна – поднимается в воздух. Не спеша, словно взвешивая последние мгновения перед тем, как подчиниться притяжению ядра.

Отдать кровь. Отдать божественное сердце. Отдать себя.

Вот что это всегда значило.

Шуанъин подходит к подставке следующим. Его движения четкие, выверенные, на лице сосредоточенное выражение – будто он репетировал это тысячу раз. Он берет клинок, не колеблясь вонзает его в грудь. Второе сердце, раньше принадлежавшее божеству гармонии, – дерево и мягкое, спокойное зеленоватое сияние – устремляется к ядру, сливаясь с первым в переливающемся потоке энергии.

Даже не дрогнув, не согнувшись, только глухо рыкнув от боли, Шуанъин отходит назад, освобождая место Байцзину. Рукой, перепачканной в серебре, помогает подняться на ноги Чжуанцзяню. Тот, качнувшись, застывает восковой безвольной статуей.

Байцзин на ощупь проводит пальцами по ладони Цинъюй, прежде чем покинуть ее. Вырисовывает ровно два иероглифа – она чуть вздрагивает, когда он выводит последнюю черту и ступает вперед. Белые глаза пусты, на губах улыбка, а на лице – почти безмятежная уверенность. Шаги ровны, точны и плавны, словно он внезапно прозрел.

«Люблю тебя».

Байцзин в своих одеяниях сам похож на бога, когда берет в руки клинок. Когда кончиками пальцев изучающе проводит по лезвию, прежде чем ударить. Сердце божества памяти – переменчивая вода, льдистый и глубокий синий – медленно поднимается в воздух, повинуясь притяжению ядра. Байцзин судорожно сжимает окровавленные одежды, крылья рвано дергаются, цепочки звенят в волосах – но он сам не издает ни звука. А потом встает рядом с Шуанъином.

Цинъюй делает шаг вперед. Сглатывает, сжав кулаки. В груди клубится холод – ей предстоит обмануть само ядро. У нее нет божественного сердца. У нее нет серебряной крови. Она знает, куда бить, чтобы было не так больно и чтобы не умереть до того, как ее жизнь заберет ядро, она умеет исцелять и убивать. Но ей нужно дать ядру что-то, что оно примет за божественный дар вместе с ее красной кровью.

Беззвучно, почти не шевеля губами, Цинъюй шепчет магическую формулу. Фэнхуан без крыльев, фэнхуан, оперение которой еще недавно было чернее ночи, фэнхуан, что с детства осваивала иллюзии. Ее учили создавать то, чего нет. И сейчас она собирается сделать то же самое. В последний раз.

Металл клинка холодит ладонь. Удар – резкий, точный, справа в межреберье, чтобы не задеть настоящее сердце. Боль пронзает тело, ледяным холодом разливается по груди. В рот ударяет привкус крови. Цинъюй кашляет, чувствует, как стало труднее дышать. Легкое. И оно не затянется, как у других избранных. Но она уже привыкла к боли. Обрубки крыльев ноют гораздо сильнее.

Просто покончить с этим. Просто… покончить.

Цинъюй сжимает челюсти, тяжело дыша. Ненастоящее серебро капает на пол. Из раны вырывается свет – сотканный из ее воли, из воспоминаний, из желаний. Она формирует иллюзию: мерцающий шар, похожий на божественное сердце, но хрупкий, как мыльный пузырь. Огонь. Яркий красный и теплый оранжевый. Оно выглядит ровно так, как и должно было. Так, как она его запомнила.

Ядро словно ощущает подвох, когда ненастоящее сердце приближается к нему,– свет пульсирует неровно, волны энергии становятся хаотичными. Цинъюй отчаяннее шепчет формулу, проговаривает про себя, чувствуя пузырящуюся на губах кровь: ну же, ну же, ну же. Иллюзия держится. И, дрогнув, сливается с поверхностью ядра – оно принимает подношение, будто поперхнувшись, но у него не остается выбора.

Цинъюй отступает назад, с трудом борясь с подступающим головокружением, и крепко сжимает руку Байцзина. Что-то внутри нее становится легким-легким, невесомым, несмотря на боль, разрывающую пробитую грудь, и отчего-то не остается сомнений, что она сделала правильный выбор.

У нее получилось.

Бог познания был бы, наверное, доволен.

Вэйянь смотрит на Цинъюй, проходя мимо нее к подставке. В ее глазах читается не страх, а решимость – спокойная, непоколебимая. Она подходит к клинку, берет его, и Цинъюй видит, как дрожат ее пальцы. Но когда Вэйянь вонзает лезвие в грудь, ее лицо остается безмятежным. Последнее сияние божественного сердца вспыхивает, устремляясь к центру зала, – желтый землистый свет, яркий, как сама жизнь, завершает череду их жертв так же, как замкнутым всегда остается великий круговорот.

И это единственный цикл, который должен остаться неразорванным после сегодняшнего дня.

Воздух становится плотным, густым настолько, что его почти можно зачерпывать ладонями. Еще до того, как Вэйянь становится рядом с Цинъюй, такая нежная и красивая даже в окропленном серебром платье, реальность начинает растворяться. Наверное, Цинъюй должна бояться. Перед ней грань, за которой нет возврата. Но в душе нет даже тени тревоги. Только покой. Глубокий, всеобъемлющий, как бездонный колодец.

Она чувствует, как пространство вокруг дрожит, распадаясь на потоки света и тьмы. Мир теряет очертания, растворяется в переливах мерцающих полос – алых, как ее настоящая кровь, и черных, как безмолвная вечность. Священное ядро пульсирует, все сильнее и отчаяннее, а Цинъюй все тяжелее дышать, ей больно, больно, больно…

Становится слишком ярко.

Она закрывает глаза.

Но свет не обжигает – он обнимает. Окутывает теплом. И дышится без труда, и боли больше нет – словно ее погасили, как огонек свечи легким выдохом. Цинъюй чувствует, как ее сущность растворяется в ровном, тягучем ритме. И где-то на периферии сознания чувствует, что Байцзин по-прежнему крепко держит ее за руку. Чувствует его тепло, его присутствие, биение его сердца – настоящего, а не одолженного взаймы.

Перед внутренним взором вспыхивают образы. Алое море, теряющее цвет, уходящее под землю. Хэнсин – его упрямая решимость, его обещание помнить, сжавшиеся кулаки, не от гнева, а от силы, которую обрел. Бесконечно катившееся колесо, что замедляется, замедляется, замедляется, а потом и вовсе останавливается посреди вечности, застывает навсегда. Чтобы больше никогда не сдвинуться с места.

Цинъюй улыбается. Свет поглощает ее, дыхание сливается с дыханием мира.

И больше ее не существует.