На площадке шумно и весело. Хлопушка режиссера щелкнула в последний раз еще полчаса назад, и теперь съемочная группа празднует окончание работы: без пафоса, но с искренним, расслабленным размахом – если кучу стаканчиков с чаем и кофе на любой вкус, пиццу и немного помятый торт можно считать размахом. В углах зала мерцают гирлянды, оставшиеся с недавнего Праздника весны[33], – они отбрасывают на пол причудливые блики, превращая пространство в подобие сказочного лабиринта.

Лин Аню почти непривычно видеть коллег по площадке без грима и в обычной одежде. Су Ин с довольным видом уплетает один кусок пиццы за другим, кутаясь в ярко-оранжевый свитер с широкой горловиной, словно не отыгрывал только что персонажа с бесконечной пустотой во взгляде и полностью сломленной волей. Его смех звучит громко, заразительно – будто он сбрасывает с себя тяжелую маску, возвращаясь к себе настоящему.

Цзинь Чжао и Му Гуан, в одинаковых футболках с длинным рукавом, снова шумно играют в онлайн-игру, параллельно умудряясь запихивать в себя торт. Их пальцы быстро бегают по экранам, а в перерывах между раундами они перебрасываются шутками, веселя чуть ли не половину стафф-состава, что в эти часы отдыхает и расслабляется вместе с актерами.

Ван Хуа, легкая и воздушная в светло-коричневом платье и с небрежно убранными волосами, стоит в стороне с девушкой-визажисткой. Они оживленно болтают, время от времени указывая на экраны смартфонов, где мелькают фотографии, – вероятно, обсуждают образы для будущих проектов. Ван Хуа смеется, ее голос звучит легко, почти беззаботно, но в глазах время от времени проскальзывает тень, которую она тут же прячет за улыбкой.

– О чем задумался, Ань-эр? – спрашивает Лин Синь, подсаживаясь рядом.

Его движения расслабленны, в них чувствуется уверенность человека, привыкшего быть в центре внимания. Актерская династия. Им обоим с детства прививали эту черту. Лин Ань качает головой, не отрывая взгляда от Ван Хуа. Чувство, что он что-то вот-вот поймет – или, может быть, уже понял, – зреет в груди пульсирующим горячим шаром, который готов лопнуть в любое мгновение.

– Она хорошая, – замечает Лин Синь, понижая голос до полушепота. – Если ты уверен, что тебе это не помешает в работе, я бы порекомендовал не терять времени зря.

И с коротким смешком вспархивает со стула, откидывает за спину мешающие длинные волосы, совершенно не похожий на серьезного императора Байгуана. В этом жесте – легкость, свобода, которую в нем редко удается увидеть за пределами съемочной площадки. Впрочем, они и видятся-то редко, оба загруженные проектами по самое не хочу. Лин Ань провожает старшего брата взглядом и коротко хмыкает.

Вот его мнения он точно не спрашивал.

Син Хэн присоединяется к общему веселью крайне неохотно. Он двигается словно во сне: берет стаканчик с чаем, делает глоток, но взгляд его, тяжелый и сосредоточенный, не отрывается от Ван Хуа. В нем – не просто интерес, а что-то глубже: странная печаль, недоговоренность, тень невысказанного вопроса. Его поза напряжена, плечи чуть приподняты, будто он готов в любой момент сорваться с места.

Лин Ань все отчетливее чувствует, как в голове складывается пазл. Фантастический. Из мелких-мелких деталек.

Где-то посреди всеобщего хаоса Ван Хуа исчезает. Лин Ань замечает это почти сразу – словно в мозаике праздника выпал один важный фрагмент. Он выходит следом, осторожно огибая группки смеющихся людей, и находит ее на старой деревянной скамейке у края съемочного павильона. Здесь тише: лишь отдаленный гул голосов и шелест ветра. Вечер опускается на мир темным покрывалом.

Ван Хуа поправляет накинутую на плечи куртку, поворачивает голову и улыбается. Привычно. Знакомо. Как это много раз делала Цинъюй. Чуть сощуривает ярко подведенные черным глаза. Прохладный, все еще почти зимний ветер шевелит пряди ее волос, выбившиеся из небрежного хвоста – такого же небрежного, как свойственно ее героине, – и на мгновение кажется, будто время замедляется.

Лин Ань подсаживается к ней, не понимая, кем чувствует себя больше, самим собой или Байцзином, зачем-то надевшим обычные джинсы и тонкий кашемировый свитер. Холод пробирается под ткань, но он не обращает внимания. Смотрит на Ван Хуа, на игру света и тени на ее лице, вдыхает тонкий аромат ее цветочных духов, и слова, наконец оформившись, срываются с губ раньше, чем Лин Ань успевает их как следует обдумать:

– Тяжело ли играть саму себя?

Вопрос повисает в воздухе, легкий, но острый, как лезвие, скрытое в шелковой ленте. Лин Ань уже знает правду, хотя она все еще остается для него туманной, размытой по краям. Ван Хуа на мгновение замирает. А потом прикрывает глаза с коротким смешком.

– Я могу задать тот же вопрос, знаешь ли, – ее голос звучит ровно, даже легко.

– А я не могу на него ответить, – дернув плечом, отзывается Лин Ань.

Ван Хуа откидывается назад, упирается затылком в спинку скамейки. Ее поза – невозмутимая расслабленность, непринужденное покачивание ногами. Лицо спокойно, но в уголках глаз затаилась тень, которую не скрыть даже самой искусной маской. Она не ответила прямо, но… ее слова подтвердили то, что уже давно мучает Лин Аня.

– Как все-таки избирательно работает отвар Мэн-по[34], – после недолгого молчания произносит вдруг Ван Хуа. – Или, может, он просто не действует на тех, кто оказался там, где его быть не должно?

Она улыбается, посмотрев на Лин Аня, но в глазах улыбки нет. Они похожи на два темно-карих омута. Он снова видит Цинъюй. Снова не может отделаться от ощущения, что не различает их. И судорожно сглатывает, отводя взгляд.

Лин Ань все понял давно. Гораздо более давно, чем хотел бы, и осознание почему-то совсем не удивило его, не перевернуло ничего в жизни, будто он каждый день сталкивается с такими невероятными вещами, как прошлые жизни и их нынешние воплощения. Но и облегчения тоже не принесло – лишь добавило вопросов.

– Ты очень похож на него. И мы снова встретились, да еще и вот так… Кажется, у судьбы точно есть чувство юмора, – тихо замечает Ван Хуа. – Даже жаль, что ты не помнишь.

– Зато кое-кто другой, похоже, помнит, – отвечает Лин Ань.

– Конечно, – кивает Ван Хуа. – «Кое-кто» свой отвар выпьет еще нескоро. Я даже не рискну предположить, когда именно. Интересно только, он до сих пор делает талисманы или кровь уже потеряла свои свойства?

Лин Ань изумленно распахивает глаза. Он предполагал, что Ван Хуа и Син Хэн похожи в их… особенности, но, выходит, ошибался. Вот и ответ на вопрос, как долго могут прожить избранные. Вероятно, вечно.

Ван Хуа неотрывно смотрит на него, и в ее обманчиво хрупком силуэте – ключи к тайнам, которые Лин Ань еще даже не пытался разгадать. Они лежат перед ним, как разбросанные фрагменты мозаики. Но готов ли он к тому, чтобы сложить их воедино? Готов ли принять: то, что он только недавно отыграл, то, что репетировал днями и ночами, заучивая текст и подбирая всякий раз нужную эмоцию, когда-то произошло с ним – то есть не с ним – на самом деле?

И Ван Хуа это, в отличие от него, помнит.

Лин Ань делает глубокий вдох. Сцепляет внезапно задрожавшие пальцы в замок – не от холода, нет, хотя вечерний февральский воздух уже начинает пробирать его, посылая волны мурашек по спине и рукам. Надо было тоже хотя бы накинуть пальто, прежде чем выйти.

– Почему ты снова выбрала не своего шиди? – спрашивает он.

– Я всегда выбирала своего шиди, – возражает Ван Хуа. – Просто не так, как хотел он. И то, что в итоге сюжет дорамы не изменился в его пользу, и то, что он не пытается сблизиться со мной… Я благодарна ему за это. Все-таки хорошо, что он не забыл. Теперь об этой истории будут знать. Хоть и посчитают сказкой.

Лин Ань не находит, что ответить. Слова застревают в горле, словно острые камешки, которые невозможно проглотить. Взгляд Ван Хуа становится почти нежным. Это немного согревает изнутри. Лин Ань обнимает себя руками и тоже откидывается на спинку скамейки, почти повторяя ее позу.

– Откровенно говоря, у тебя странная реакция для обычного человека, – с коротким смешком произносит Ван Хуа. – Где шок? Удивленные крики? Неверие? Растерянность? Ты меня почти разочаровываешь.

– Вы тоже обычные, – пожимает плечами Лин Ань.

– Особенно тот, чья кровь не должна быть красной, – она хихикает. – Ты и правда странный, диди. Другой на твоем месте не отнесся бы так спокойно.

– Я просто давно догадывался, что с тобой все не столь просто, как кажется на первый взгляд, – отвечает он. – Так не играют. Так живут.

Ван Хуа переводит взгляд на небо, где алые полосы заката сплетаются с синевой наступающей ночи, и Лин Ань вдруг чувствует к ней острую, невыносимую, щемящую нежность. Ее профиль очерчен мягким светом, и на мгновение она кажется неземной, словно персонаж из забытой легенды, сотканной из сумерек и воспоминаний.

Хотя она ведь и есть персонаж из легенды.

– Знаешь, в чем самая жестокая шутка судьбы? – ее голос звучит задумчиво, как будто она разговаривает не с ним, а сама с собой. – Чем сильнее ты пытаешься забыть, тем ярче вспыхивают воспоминания.

Лин Ань молчит, чувствуя, как в груди разрастается странное ощущение, будто он стоит на краю пропасти, а внизу мерцают огни давно ушедших дней. Эти огни зовут его, манят, но он не решается шагнуть – боится, что не найдет дороги назад. Зябко поведя плечами, Лин Ань поворачивает голову, чтобы посмотреть на Ван Хуа.

– Ты когда-нибудь хотела просто… – произносит он тихо, подбирая слова с осторожностью, – …перестать помнить?

Мгновение – и взгляд Ван Хуа снова устремлен на него. Ее глаза – как два бездонных колодца, в которых тонут звезды. В них боль, но и решимость, как у воина перед последним боем. Такое же выражение было у Цинъюй, когда она принимала решение поступить по-своему, не так, как положено пророчеством.

– Хотела. Много раз, – признается она. – Но потом я вспоминаю, зачем это было сделано. Если забуду – значит, все случилось зря.

Она мягко улыбается, сбрасывая с себя пугающую тьму. В этой улыбке – и тепло, и печаль, и что-то еще, неуловимое, как мост между прошлым и настоящим, между тем, кем она была, и тем, кем стала, как дуновение ветра, как отблеск далекой звезды, которую видишь, но которой не можешь коснуться. Но Лин Аню хочется хотя бы попытаться.

– Ох, у тебя губы побелели,– голос Ван Хуа обеспокоенно звенит.– Еще немного, и ты, похоже, примерзнешь к этой скамейке. Вернемся к остальным, диди? Или мне стоит называть тебя… бывшее высочество?

Она вскакивает на ноги и протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. Или найти ту самую дорогу, которую он боится потерять. Лин Ань улыбается в ответ. Рука Ван Хуа теплая, и Лин Ань крепко обхватывает ее ладонь. Как делал это еще полчаса назад.

Или много сотен лет назад.

– Я согласен на любое обращение, – уверенно говорит он.

Ван Хуа довольно щурится – и в глазах ее пламенем отражается закат.