– Чтоб я еще раз подписалась на съемки в такой холод, – дрожа под курткой, накинутой поверх костюма, говорит Цзинь Чжао. У нее практически стучат зубы.

– Кто бы говорил,– хмыкает сидящий рядом с ней Лин Синь.– Ты на моего Ань-эра[32] посмотри, и сразу легче станет.

Ван Хуа жаль Цзинь Чжао, но все равно внимание ее приковано прежде всего к Лин Аню, который как раз заканчивает работать над очередной сценой. Одежды у него гораздо более многослойные и плотные, чем легкий полупрозрачный шелк, подобранный для образа Вэйянь, но сегодня с утра так холодно, что дыхание вырывается изо рта паром, а у них, как назло, съемки в неотапливаемом павильоне.

Они начали снимать в ноябре, когда температура была вполне приемлемой. Даже декабрь в этом году выдался на удивление мягким, с почти постоянными «чуть выше нуля». Но январь будто решил отыграться за своих собратьев-месяцев, так что им коллективно приходится страдать и отогреваться в частично отгороженном помещении с тепловыми пушками. Впрочем, обычная ситуация.

Лин Ань кусает начинающие синеть губы, чтобы к ним прилила кровь, несколько раз сжимает и разжимает ладони и морщится, снова берясь за рукоять меча – она металлическая и, наверное, жутко неприятная для обнаженной кожи. Он передергивает плечами, явно с трудом подавляет приступ дрожи, но упрямо отказывается от пледа, который пытается протянуть один из стаффов.

– Давайте просто закончим побыстрее, – говорит он, мотнув головой. – Я в порядке.

В итоге короткий заключительный кусок, где Байцзин должен вырвать сердце божества и потерять зрение, они снимают еще минут двадцать. Когда режиссер наконец объявляет перерыв, Лин Ань, кажется, едва дожидается, пока отцепят стропы, – на него, продрогшего, сжавшегося, холодно даже смотреть. Хотя с учетом того, что действие сцены происходит в ледяной пещере, это выглядит даже… органично.

– Вам нужно будет поменять парик и костюм, чтобы мы смогли отснять и божество тоже, – говорит режиссер, под горло застегивая собственную куртку. – Но сначала, прошу вас, хотя бы немного согрейтесь, Лин-сяньшэн. Я не хочу, чтобы мы прерывали съемки, если вы сляжете с воспалением легких.

Лин Аня под накинутым на плечи пледом уже откровенно бьет дрожь. Он кутается в плотную ткань, сжимая в каждой ладони сразу по две грелки для рук, и усаживается рядом с Ван Хуа нахохлившимся воробьем. Она пододвигается чуть ближе, и Лин Ань – видимо, рефлекторно – прижимается своим боком к ее, из знаменитого изящного актера мгновенно обращаясь в замерзшего мальчишку. В ее груди неуместным теплом разливается странная нежность.

Она уже испытывала нечто подобное.

Давно, очень давно.

Цзинь Чжао смотрит с явной завистью. А Ван Хуа даже рада, что их сложившиеся за время съемок отношения позволяют Лин Аню делать нечто подобное, – ей почти не холодно, и она рада хоть чем-то помочь этому самоотверженному и повернутому на работе упрямцу.

– Ты там еще ледяной статуей не обратился, а? – спрашивает Лин Синь, протягивая младшему брату стаканчик с горячим чаем, который Лин Ань обхватывает почти белыми от холода пальцами, не выпуская грелок.

– Пока нет, – на удивление ровно отзывается Лин Ань, кажется, не закутываясь по самый нос только потому, что тогда размажет тональный крем и пудру, которую на нем поправляли уже несколько раз. – Но близок к этому. Даже почти не надо было играть.

– Ты бы мог раньше попросить перерыв, если замерз, – замечает Ван Хуа. – Тебе бы пошли навстречу.

– Все нормально. Это была сложная сцена, я просто хотел поскорее с ней разобраться. – У Лин Аня подрагивают губы, бледные, нехорошо тронутые синевой. Он делает торопливый глоток чая через трубочку и едва заметно морщится – стаффы всем сделали очень сладко, а ему такое не нравится. – К тому же не хочу никого заставлять заново присоединять ко мне стропы, это долго.

Ван Хуа вздыхает, в который раз поражаясь его желанию никому не причинять неудобств. Даже персоналу на площадке, хотя, во-первых, они хотя бы в верхней одежде, а во-вторых – у них, вообще-то, работа такая.

Лин Ань отпивает чай мелкими короткими глотками, все еще сжимаясь в комок, но трясет его уже заметно меньше. Потеки искусственной крови, неровными ручейками прорисованные от глаз к подбородку, выглядят одновременно красиво и жутко. Часть краски, видимо, попала и на слизистую – когда Лин Ань жмурится и смаргивает лишнюю влагу, слезы по его щекам стекают серебристые.

– Как будешь изображать слепоту? – спрашивает Ван Хуа, засовывая руки в карманы. – Уже придумал?

– Пока нет, – пожав плечами, отзывается Лин Ань.

– Я считаю, это катастрофически несправедливо! – восклицает Су Ин, с крайним аппетитом жующий протеиновый батончик, – он только-только дорвался до еды, после того как пришлось два с лишним часа изображать отсутствие языка. – Почему Чжуанцзяню, значит, язык с корнем вырвало, а у Байцзина глаза на месте остались?

– Он главный герой, – небрежно замечает Ван Хуа. – Где ты видел, чтобы главный герой в дораме был уродливым? К тому же твой персонаж, Ин-гэ, будем откровенны, тот еще придурок. Хоть помолчит теперь немного.

– Ну вот тут спорить не буду, ладно, – легко соглашается Су Ин. – Но, вообще, можно было бы совсем лишить Байцзина глаз и использовать повязку.

– Нет, повязка не вариант, – качает головой Лин Ань. Он наконец согревается настолько, чтобы привычно выпрямить спину, но все еще зябко сжимает стаканчик с чаем. – Насколько я успел по сценарию изучить Байцзина как личность, он не стал бы скрывать полученное увечье. Иначе продемонстрировал бы, что оно беспокоит его.

– Действительно, не стал бы, – задумчиво произносит вдруг непонятно откуда материализовавшийся Син Хэн.

Он стоит у края навеса, под которым они все собрались, скрестив руки на груди и прикрыв глаза, в шерстяном пальто и небрежно повязанном легком шарфе, словно холода не чувствует вовсе. Силуэт Син Хэна, тонкий и высокий, в окружающем хаосе кажется почти чужеродным, неуместным. Лин Ань, плотнее закутавшись в плед, вскидывает на него заинтересованный взгляд.

– Байцзин видел… видит даже после потери зрения, только иначе, не так, как зрячие, – продолжает негромко Син Хэн, запнувшись на втором слове. – Я верю, что вы сможете отыграть это. Можно использовать склеральные линзы белого цвета, я просил подготовить их как один из возможных вариантов. У вас ведь нет проблем с чувствительностью глаз?

– Я уже использовал склеральные линзы для одной из ролей, – отзывается Лин Ань. – Должно быть вполне комфортно.

Син Хэн коротко кивает, не повернув головы. Он опускает веки и словно исчезает, растворяется – вроде стоит тут, а вроде его уже и нет. Даже спустя месяц совместных съемок он все еще обращается к ним всем на «вы» и ведет себя крайне отстраненно. Для Ван Хуа он похож на дым. Дым, оставшийся от когда-то яркого пламени.

Допив чай, Лин Ань отставляет стаканчик на скамейку – один из стаффов, неуловимо оказавшись рядом, тут же его убирает. От Ван Хуа Лин Ань все еще не отстраняется, видимо вполне удовлетворенный их положением. К его губам наконец возвращается розовый цвет, плед накинут на расправленные плечи почти свободно.

– Син-сяньшэн, а можно вопрос касательно лора? – интересуется Лин Ань.

– Да, конечно. – Ресницы Син Хэна, дрогнув, приподнимаются, но смотрит он все еще перед собой.

– Чисто теоретически: сколько мог бы прожить Хэнсин? Ему ведь в итоге не придется умирать, насколько я понимаю.

Взгляд Син Хэна на мгновение становится странным. Впервые он поворачивает голову медленным, скованным движением. Ван Хуа делает вид, что очень увлечена листанием ленты в телефоне, но боковым зрением прекрасно видит, что смотрит Син Хэн далеко не на Лин Аня. На нее. Пристально, болезненно, почти не моргая, как делает слишком часто на съемочной площадке за прошедший месяц.

– Я никогда не задумывался над этим, – наконец отвечает Син Хэн. – Но, думаю, довольно долго.

Лин Ань хмурится – похоже, ему не хватило этих двух коротких фраз. Но уточняющих вопросов он больше не задает. Он поводит плечами, откладывает в сторону грелки, сбрасывая плед и аккуратно сворачивая его. Ему еще переодеваться, смывать грим и наносить совершенно другой – судя по всему, режиссер решил доснять сцену боя сегодня, так что торчать на площадке им явно до победного.

Ван Хуа вскидывает голову, все-таки встретившись взглядом с Син Хэном, – и прежде, чем он, моргнув, отворачивается, тонкий ободок темно-зеленых линз становится заметен в неярком свете. Что-то тугое, мучительное сворачивается внутри, скручивает внутренности. Ван Хуа с долгим прерывистым выдохом опускает веки.

Похоже, она прекрасно знает, какого цвета на самом деле его глаза.