У Цинъюй не серебряная кровь.

Байцзину кажется, что в голове пустота без единой мысли. Он невидяще смотрит на красные следы, оставшиеся на когтях. Губы все еще горят, на коже жар от прикосновений Цинъюй – но в груди резко становится холодно. Байцзин бессильно глотает воздух, морозный и густой от колючего водяного пара, и не может наполнить им сжавшиеся легкие. Смотрит на Цинъюй – не в силах поверить, не в силах даже до конца осознать.

Она… не избранная?

В голове что-то щелкает: Байцзин вспоминает то, на что никогда не обращал внимания, на чем не задерживался взглядом, даже не задумываясь, воспринимая как должное. Алеющие губы. Краснеющая кожа. Как у обычных шэньшоу.

– У тебя много вопросов, верно? – тихо произносит Цинъюй.

Она съеживается под его взглядом, сжимает пальцы в замок на коленях. Волосы не собраны и спутаны, пояс толком не завязан, тонкая нижняя юбка стала почти полупрозрачной от воды, на ткани, волосах и ресницах крошечными кристаллами оседает иней. Цинъюй смыкает маховые перья перед собой, закрывается, как щитом, и кажется непривычно маленькой и беззащитной.

Но Байцзин только что узнал, что она сумела обмануть каким-то образом не только его – но и всех, кто собственными глазами смотрел на ее кровь. Даже самого императора. Безжалостно, ловко, ни разу не выдав себя. Ни разу даже не допустив, чтобы кто-то начал сомневаться, что она имеет полное право здесь находиться.

Цинъюй, такая искренняя, такая открытая Цинъюй – и оказалась лгуньей?

Во рту горько и сухо. Внутри у Байцзина что-то трескается, рвется – часть его, державшаяся на тоненьких хрупких ниточках, падает с оглушительным грохотом. Мучительно хочется, чтобы он ошибся. Этого просто не может быть. Но кровь на когтях действительно красная, сколько на нее ни смотри, сколько ни пытайся перекрасить взглядом. Цинъюй молчит напротив, закусив губу, и участившийся пульс стучит набатом в висках.

Больно. Как же… больно.

А он только что повенчался с ней крыльями. Так долго обдумывал этот шаг, чтобы в итоге решиться на него спонтанно и в абсолютно неподходящих обстоятельствах, нарушив все, что только можно было нарушить, и отринув все, что только можно было отринуть.

Для инлунов венчание – очень личный ритуал, его всегда совершают тихо, наедине, сливаясь после телами и душами. И, когда Цинъюй внезапно оказалась перед ним, растрепанная, теплая и еще более бесстыдная, чем обычно, когда раскрыла собственные крылья, Байцзин не выдержал. Он прекрасно осознавал, что делает. Он хотел этого, пусть даже все внутри него мелко-мелко дрожало от волнения.

Вода соединилась с огнем, изошла паром, и сознание сладко рассыпалось, размылось. Байцзин не желал никого, кроме Цинъюй, ни с кем больше не соединил бы свою жизнь и свою судьбу, короткую, как полет крохотной хрупкой поденки по весне. Он отдал бы ей всего себя, если бы мог, и принял бы ровно столько, сколько она решила дать в ответ.

А теперь – что ему делать?

– Как? – выдавливает Байцзин всего одно слово.

В глазах Цинъюй – вина и страх. Ее плечи мелко дрожат, а губы сжаты, она не поднимает голову, чтобы не сталкиваться взглядами. Разум Байцзина бьется, как раненая птица в клетке, еще больше ломающая крылья. Сердце кровит прямо за ребрами, тихо, отчаянно, и рвется на мелкие-мелкие куски.

Если она солгала в этом, то во всем остальном – тоже? Она использовала его?

– Специальные талисманы. Возможно, они неидеальны и не всесильны, но из ран кровь точно течет «серебряная», а остальное… мало кого волнует, – наконец тихо говорит Цинъюй. – Чернокрылые фэнхуаны, кроме целительства, всегда были известны как мастера иллюзий. Я приняла эти знания по наследству.

– Кто настоящий избранный? Чье место ты заняла? – Байцзин пытается говорить холодно и резко, но голос все равно срывается.

Он просто не может заставить себя обращаться с Цинъюй так, будто она совершила что-то непростительное. Даже если она действительно совершила. В его голове не укладывается, не приживается подобная мысль, такая же чужеродная, как ядовитый колючий сорняк среди нежных ухоженных цветов.

– Мой шиди, – отвечает Цинъюй. – У него есть похожие талисманы. Они парные и… как бы вплавляются в кожу. Чтобы перестали работать, нужно повредить рисунок на обоих.

– Так они были?.. – догадывается Байцзин.

– Да. На внутренней стороне бедер. Я думала, что уж там-то их никто достать не сможет. Но вот ты… смог.

Она издает короткий горький смешок – и резко вскидывает голову, чтобы посмотреть Байцзину прямо в лицо. В ее взгляде только покорность и принятие, искреннее до боли, до невозможности дышать. Байцзин все еще не вышел из воды, сапоги мокрые, влажная одежда остывает на воздухе и холодом липнет к коже. Его пробирает мимолетным ознобом, но он не двигается с места.

– Шиди расцарапал спину о камни в реке десять лет назад. Мне было шестнадцать. Я обрабатывала раны и увидела серебро, – говорит Цинъюй ровным тоном. – Так рано… Шиди едва исполнилось девять, я не слышала никогда, чтобы в таком возрасте менялась кровь. Я испугалась. Ему нельзя было становиться избранным. Ни в коем случае.

– Почему? – против воли срывается с языка.

– Потому что шиди – глава клана. Его отец рано погиб, и я помню грызню, которую устраивали старейшины, пока он был ребенком. Если бы они узнали, что и ему суждено умереть, – началась бы настоящая катастрофа! Я не могла этого допустить. Поэтому изготовила талисманы. А потом еще долгое время не показывала никому свою кровь. Весь клан думает, что я стала избранной только три года назад.

Байцзин растерянно моргает, чувствуя, как что-то огромное, разбухшее в груди сдувается, как проткнутый острым бумажный фонарик. И падает, падает, падает, осыпается опаленными обрывками на тронутую изморозью землю.

Ее притворство – это… жертва?

Почему-то, когда Байцзин узнал об обмане, воображение его нарисовало почти кровавую картину: настоящий избранный изранен и заточен где-то или и вовсе убит – а Цинъюй, занявшая его место, гордо и самодовольно идет во дворец, чтобы нарушить многовековой порядок. Оттого теперь и ведет себя все время так вызывающе, так развязно, создавая как можно больше проблем.

Только вот почему-то сражается с монстрами со всей самоотверженностью. Почему-то спасает Байцзина на поле боя и передает ему духовные силы, хотя могла этого не делать. Почему-то совершенно не ощущается в ее улыбках, в ее сияющих, смеющихся взглядах фальши, не чувствуется в прикосновениях притворства. Она ведь вся как незамутненная, концентрированная откровенность.

Разве можно играть подобное постоянно?

Байцзин делает глубокий вдох и медленный выдох, почти успокаивая внутреннюю дрожь. Кровоточащее сердце роняет серебристые капли – но он ведь избранный, на нем все заживает быстрее обычного.

– Твой шиди знает, что ты притворяешься избранной вместо него? – спрашивает Байцзин. Голос почти не срывается.

– Нет, разумеется. – Цинъюй сжимается еще сильнее и неловко обхватывает плечи. – Про талисманы я ему сказала, что это обереги. И что их ни в коем случае нельзя трогать. А он поверил. Ему не надо знать.

– Но рано или поздно его талисманы тоже могут быть разрушены, – замечает Байцзин.

– Пускай. Это все равно случится уже после моей смерти.– Она молчит несколько мяо и с рваной усмешкой добавляет: – Если тебя беспокоит, что я поврежу священное ядро своей неправильной кровью, – расслабься, она все равно тоже станет серебряной, когда я убью божество. Как у самых первых избранных.

Байцзин не отрываясь смотрит на Цинъюй, вместо пустоты вдруг ощущая странную, жгучую нежность. И уважение к этой сумасшедшей самке, добровольно решившей пойти на смерть ради своего соученика. Отдать жизнь священному ядру вместо того, кто должен это сделать. Потому что настоящий избранный слишком важен.

«Грызня» между старейшинами – то, что Байцзин имел сомнительную честь наблюдать с самого детства. Члены совета были достаточно сдержанными, но с тех самых пор, как брату пришлось принять императорскую корону, смотрели на него едва ли не голодно. Желали заставить склонить голову, стать безмолвным камнем на доске для игры в вэйци[28], что подчиняется чужой руке.

Байцзин немного наивен, но совсем не глуп. Даже если его воспитывали подобно цветку – тому, что пробивает камень и тянется к солнцу, – он прекрасно видел обстановку при дворе.

Если бы дар серебряной крови достался брату, это была бы, как выразилась Цинъюй, настоящая катастрофа. Байцзин задумывается: если бы мог, если бы умел, если бы хватило ума додуматься до подобного… то, наверное, он поступил бы так же. Его роль не столь значительна – в конце концов, двору не составило труда исключить его из прежней жизни, лишив титула наследного принца.

И, как только Байцзин понимает, почему Цинъюй так отчаянно и бессовестно солгала всем, ему вдруг становится намного легче.

– Тебе не надо было венчаться со мной крыльями, – глухо, почти неслышно произносит Цинъюй. – Пути назад больше нет.

– Твои чувства ко мне неискренни? – спрашивает Байцзин.

Цинъюй уже вогнала ему воображаемый нож в грудь, прямо между ребрами, и Байцзин своим вопросом позволяет ей крепче сомкнуть пальцы на рукояти. Провернуть или аккуратно вытащить. Он не умрет ни от того, ни от другого, но сердцу, в котором останется ледяной холод металла, легче будет оттолкнуть ту, чья рука направляла лезвие.

– Искренни!– горячо выпаливает Цинъюй. И этого одного слова более чем достаточно.– Я первый раз в жизни… кого-то вот так люблю. Но ведь…

– Тогда надо было,– возражает Байцзин уверенно.– Я не жалею, а-Юй.

Она вскидывает на него неверящий, безропотный взгляд блестящих глаз. Такой, словно, если бы он вздумал в это мгновение даже отнять ее жизнь, Цинъюй смиренно приняла бы его волю. Она чуть разводит крылья в стороны, переставая прикрываться ими, как щитом. Ее бьет мелкой дрожью, губы бледны, а пальцы сильнее сжимаются на плечах. Черная краска, которой подведены глаза, давно размазалась.

Призрачный нож выходит из груди Байцзина, и невидимая рана стремительно затягивается. Больше не кровит. Больше не тяжело дышать. Только вдоль по трещинам, прошившим ребра, все еще немного больно. Но ничего. Он справится, сумеет перетерпеть, пока не заживет.

Байцзин наклоняется и опускает ладони в теплую воду, смывая с пальцев подсохшую красную кровь. Словно ее и не было. Цинъюй смотрит на него, почти не моргая, – и он делает шаг вперед, протягивает руку, чтобы помочь ей встать. В темно-карих глазах напротив что-то трескается, как разбившееся зеркало.

– Пойдем внутрь, – мягко произносит Байцзин. – Тебе нужно высушиться и согреться, ты замерзла.

– Нет, нет, стой, я не понимаю. Ты разве… не чувствуешь ко мне отвращения? – сбивчиво, почти шепотом выдыхает Цинъюй. – Не станешь рассказывать его величеству Байгуану, что я всех обвела вокруг пальца?

– Я не смогу почувствовать к тебе отвращение, даже если захочу. Для этого мне придется вынуть собственную душу и растоптать ее, – честно признается Байцзин. – И, если никто не должен был узнать твою правду, я сделаю вид, что мне тоже ничего не известно.

На самом деле Цинъюй могла бы сейчас вырвать его сердце и растерзать в клочья, а он все равно не сумел бы по-настоящему ненавидеть ее. Он умер бы, испытывая самую ослепительную, самую чудовищную боль, – и в последнем его вздохе осталась бы любовь к ней, пусть даже отравленная и острая.

Но Цинъюй не растерзала.

И Байцзин делает выбор. Он принимает и ее правду, и ее ложь, потому что сама Цинъюй для него важнее, чем целые миры. И Байцзин ей верит. И слезам, так и не пролившимся, и горькому излому губ, и срывающемуся голосу, и тому, насколько хрупкой Цинъюй выглядит сейчас.

Она протягивает дрогнувшую руку, вкладывает холодные пальцы в его ладонь и сжимает, словно боится, что он сейчас передумает. Байцзин медленно расправляет одно крыло, укрывает Цинъюй и чуть притягивает к себе, защищая от осеннего холода. Вблизи еще более ощутимо, как сотрясаются ее плечи, – Байцзин впервые видит, чтобы Цинъюй дрожала от холода, ведь обычно температура тела фэнхуанов довольно высока.

Он спешит вывести Цинъюй из воды и пройти внутрь покоев – поскорее, ведь она босая, даже без носков. Быстро разувается. Молча усаживает ее на мягкую кушетку, укутывает теплым одеялом с кровати, подтягивает ближе разожженную жаровню. Потом опускается на колени напротив и, сложив пальцами печать, вытягивает воду из промокшей одежды.

– Я думала, ты будешь злиться на меня, – произносит Цинъюй, прерывая тишину.

– Я собирался. Не получилось, – отзывается Байцзин. И зябко поводит плечами – по дороге от источника его собственные штаны и подол верхних одежд схватились инеем, ноги замерзли, и это ощущается крайне неприятно.

– Высуши себя тоже, – предлагает Цинъюй, видимо заметив его невольный жест. – Тебе ведь самому холодно.

– Я не полураздет, – замечает Байцзин, дрогнув уголками губ, – в отличие от тебя.

– О, ну знаешь, я очень торопилась к тебе, бывшее высочество, – улыбается Цинъюй, плотнее кутаясь в одеяло. Она подтягивает к себе босые ноги, укрывая и их тоже, и становится похожей на нахохлившуюся ворону.

Байцзин издает короткий смешок – и напряжение между ними наконец рассеивается, подобно дыму от небольшой курильницы, стоящей на столе. Он все-таки высушивает собственную одежду и остается как сидел – напротив Цинъюй, почти благопристойно сложив ладони на коленях. От жаровни, стоящей совсем рядом, тепло. Даже немного горячо. Но ему не хочется двигаться.

Выражение лица Цинъюй становится почти спокойным, на губах, к которым медленно возвращается цвет, немного печальная улыбка. Она наклоняется, протягивает руку, проводит прохладными пальцами по щеке Байцзина, кончиками ногтей щекотно задевает кожу. Нежно. Трепетно. Это ощущается совсем не так, как на источнике, когда голова кружилась от желания.

Он прикрывает глаза, невольно подается навстречу прикосновению. Угли потрескивают в жаровне, сухие теперь ноги постепенно отогреваются. И сердце, почти залеченное, смазанное мазью и замотанное бинтами, бьется ровно. Словно ничего не случилось.

Хотя, если подумать, и в самом деле не случилось.

– Я не заслужила тебя, а-Цзин, – шепчет Цинъюй едва слышно. – Ты слишком хороший. Я обманула тебя, а ты все еще ведешь себя так, будто без памяти любишь меня.

– Но я ведь в самом деле без памяти люблю, – легко признается Байцзин.

Правда, его тут же заливает жаром до самых корней волос. Цинъюй смеется, почти так же свободно и звонко, как обычно, и Байцзин перехватывает ее все еще холодную ладонь, мягко сжимает и немного растирает, чтобы согреть. Прежде Цинъюй сама делилась с ним теплом – он ощущает что-то трепетное в том, чтобы ответить ей тем же.

– Слишком хороший. Я же говорю, – отзывается Цинъюй.

И будто ничего не изменилось.

Ничего, кроме всего.

Если венчание крыльями должно завершиться полным единением тел и душ, то они сделали все почти правильно. Если говорить о душах – уж точно. А до конца соединиться телами у них еще будет возможность. Даже если не будет – ничего, Байцзин уже отпечатал в памяти жар прикосновений и горячую, пламенную порывистость, срывающую все возможные ограничения. Большего ему не нужно.

Цинъюй, согревшись, покидает покои Байцзина в начале чэньши. Исчезает стремительно и с рассеянной улыбкой, будто хочет поскорее сбежать. Он только видит через полупрозрачную промасленную бумагу окна, как темный силуэт взмывает вверх. Байцзин укладывает одеяло обратно на постель, аккуратно расправляет его, разглаживает каждую складку. Выпрямляется. Какое-то время стоит, застыв, глядя в одну точку, не осознавая, куда и на что именно смотрит.

Тайна Цинъюй ложится под ребра горячим, только из огня вынутым угольком. Настоящий избранный где-то там, в поселении фэнхуанов, продолжает жить и ни о чем не догадывается – а она пришла сюда, чтобы защитить его. Чтобы сохранить чужую жизнь, предложив священному ядру собственную. И пусть кровь Цинъюй станет серебряной. Сейчас она красная, как у обычных шэньшоу.

Так значит…

Все это время она была уязвима. Если бы хоть один монстр алого моря ранил ее, с ней могло случиться то же самое, что со всеми императорскими воинами, которые погибли за последние дни, сражаясь плечом к плечу с избранными. Цинъюй наверняка знала это. Не могла не знать. И все равно бросалась в бой.

Байцзин ощущает ком в горле – восхищение, смешанное с болью и ужасом. Несмотря ни на что, он правильно выбрал, с какой самкой венчаться крыльями. Будь она хоть трижды не его вида, рискни она обмануть самого императора – Байцзин вывел имя Цинъюй яркой, густой тушью на собственной душе, тщательно вырисовал каждый иероглиф. И, какой бы она ни была, отныне и до скорой смерти – она его.

Это осознание захватывает Байцзина и почему-то, вместо того чтобы потопить, наконец помогает сделать вдох полной грудью.

Он неторопливо переодевается в более формальные одежды, накидывает сверху бело-синий плотный дасюшэн[29] и собирает волосы гуанью. Той самой, которую подарила Цинъюй. Байцзин знает, что на них теперь остался запах друг друга, – вкупе с тем, что они носят взаимно сделанные подарки, ничего не может кричать об их связи громче. Разве что прямое заявление во всеуслышание.

Конечно же, Байцзин никогда себе такого не позволит. Но если Цинъюй решит, если ее чувство выплеснется наружу, он лишь гордо встанет рядом и поддержит ее.

В трапезной Цинъюй на сей раз оказывается даже раньше Байцзина – неужели ей понадобилось настолько мало времени, чтобы обновить талисманы? Она успела привести в порядок макияж и одеться в привычное глазу черное ханьфу – пусть даже на ней, как всегда, слишком мало слоев. Волосы, немного растрепанные, небрежно стянуты лентой в высокий хвост. Когда Байцзин входит внутрь, она сразу же широко улыбается и машет рукой:

– Бывшее высочество, идем сюда! Я тебе уже все взяла.

Байцзин приподнимает уголки губ и кивает. Цинъюй всегда выбирает места у задней стены трапезной, поэтому Байцзину в любом случае приходится миновать Чжуанцзяня, который уже стремительно и ничуть не подобающе поглощает лапшу с яйцом и мясом. Тот поводит носом и тут же, стукнув палочками о край тарелки, изумленно распахивает глаза.

– Получше принц никого не мог выбрать, что ли? – кривит губы Чжуанцзянь.

– Я не помню, чтобы спрашивал вашего мнения на этот счет, гунцзы, – холодно произносит Байцзин, бросив на него ледяной взгляд.

– Эти двое кровь мешают, теперь вы принялись, – с отвращением выговаривает Чжуанцзянь. – Тьфу.

– А вы не завидуйте!– невозмутимо бросает Цинъюй, видимо услышавшая диалог.– А-Цзин, ну же, идем, а то невкусно будет!

Ошеломленный взгляд Чжуанцзяня стоит того, чтобы Байцзин впервые за девятнадцать лет своей жизни был рад откровенному нарушению любых правил приличия. Что-то внутри него вздыбливается гневом, захлебывается клокочущим в глубине горла рычанием – и оттого, что бесцеремонный сечжи только что оскорбительно отозвался о Шуанъине и Вэйянь, и оттого, какие слова он произнес в адрес Цинъюй.

«Получше»?

Нет. Байцзин уже выбрал лучшую.

Цинъюй улыбается и активно подкладывает в его тарелку кусочки овощей. Инлуны не брезгуют мясом, но все же предпочитают растительную пищу – она запомнила это еще с самой первой их совместной трапезы. Сама же Цинъюй, как правило, овощи почти не ест. Фэнхуаны живут в поселении в лесу, как известно Байцзину. Скорее всего, основу их привычного рациона составляет дичь.

Меньше чем через палочку благовоний[30] в трапезной появляются Шуанъин и Вэйянь, и почти сразу следом за ними – стражник, несущий в руках узкий свиток с белоснежной бумагой. Байцзин напрягается и медленно откладывает палочки, в спину ему будто вбивают ледяной металлический прут. Все предыдущие разы такой свиток означал, что им предстоит отправляться на очередное сражение с чудовищами.

Но ныне…

– Императором объявлено: первому избранному пора отправляться на битву с божеством, – громко произносит стражник, частично развернув свиток. – В течение сяоши избранный должен явиться в императорский дворец и предстать перед приготовленной формацией, что перенесет его в божественную обитель.

Трапезную словно оглушает раскат грома. В повисшей гробовой тишине Чжуанцзянь порывисто поднимается, едва не опрокинув стол. Молча. Но кулаки его сжаты до побеления костяшек, а глаза беспокойно, почти испуганно бегают по помещению, словно он ни за что не может зацепиться взглядом.

Байцзин вспоминает: принято, что божества должны умирать в определенной последовательности, так же как происходило когда-то их рождение. Порядок – ибо первыми возникли законы, по которым движется мир. Гармония – ибо законы необходимо было привести к единству и балансу. Память – ибо все время земли разделилось на прошлое, настоящее и будущее. Познание – ибо реальность начала течь и меняться вместе со временем. И великий круговорот – ибо появились жизнь и смерть, рождение и увядание.

Начинается череда битв всегда сечжи, а заканчивается шэцзинами – в порядке, установленном самыми первыми избранными. Чжуанцзянь должен идти первым. И, при всей его наглости и невоспитанности, притом что он большую часть времени, проведенного здесь, лишь позорит собственный клан, Байцзин почти сочувствует, видя страх на его лице.

– Эй, гунцзы, – окликает Цинъюй.

Чжуанцзянь оборачивается к ней резким, рваным движением, узоры на роге вспыхивают ярким светом, глаза остро сощуриваются. Но Цинъюй смотрит на него серьезно и спокойно, без единого намека на насмешку.

– Удачи, – говорит она, сложив перед собой ладони и чуть склонив голову. – Вы хорошо сражаетесь. Да падет божество.

– Да падет божество, – вторит ей Байцзин.

Тот же самый жест и те же самые слова повторяют Шуанъин и Вэйянь. Чжуанцзянь, на несколько мяо растерявшись и дрогнув плечами, чуть приоткрывает рот, словно хочет сказать что-то в ответ, – но тут же, сжав губы, едва не вылетает из трапезной, оставив на столе тарелку с недоеденной лапшой и пиалу с недопитым чаем. Цинъюй провожает его странным печальным взглядом.

– Он вернется не таким, – едва слышно, почти одними только губами выдыхает она.

– Откуда ты знаешь? – интересуется Байцзин.

– А? – Цинъюй поворачивается, встрепенувшись, словно не ожидала, что он услышит. – А, я не знаю. Просто, – она издает короткий смешок, – даже такого, как он, должна ведь чему-то научить битва с божеством.

Байцзин чувствует, что за этим смешком, острым и тонким, как лезвие, скрывается гораздо больше, чем Цинъюй собирается показывать. Он не спрашивает. По крайней мере, явно не стоит делать этого здесь.

Они заканчивают завтракать молча. Тишина в трапезной похожа на паутину, плотная, но хрупкая, того и гляди порвется от любого неосторожного движения. Байцзин ощущает нарастающе вязкое ощущение тревоги, сосущее и грызущее где-то под грудиной, медленно разъедающее органы ледяным ядом. Пища не лезет в горло. Он кое-как заставляет себя справиться с половиной тарелки, прежде чем подняться из-за стола.

Перед сражением с монстрами было не так. Их просто взяли и поставили перед фактом: нападение в таких-то землях, выдвигайтесь, убивайте, делайте что хотите – и даже не было времени прийти в себя, не было времени испытать беспокойный, тянущий жилы страх. Но нет ничего хуже, чем дожидаться своей очереди, чем быть не первым и медленно, мучительно приближаться к нужному часу.

– Инлуны убивают божество памяти, я же правильно помню? – спрашивает Цинъюй пугающе легким тоном, когда они выходят из трапезной.

Байцзин кивает. Выражение лица Цинъюй настолько спокойное, даже без улыбки, это совершенно точно не настоящая ее эмоция. Нефритовая неподвижная маска. Байцзин, не задавая вопросов, направляется к собственным покоям, и Цинъюй следует за ним, непривычно серьезная и собранная, – и, только когда они проходят через ворота, плечи ее почти неуловимо, горько опускаются.

– Ты когда-нибудь думал о том, как будешь вырывать божественное сердце? – вдруг произносит она – резко, обрывисто, почти отчаянно. – Это ведь должно быть не сложнее, чем покромсать парочку монстров алого моря, правда?

Ее глаза блестят, горячо и влажно, и Байцзин, не удержавшись, сжимает ее ладонь, крепко обхватывает теплые пальцы своими вечно прохладными, прячет в плотной ткани широкого рукава. Цинъюй слегка дрожит – и на сей раз, он уверен, точно не от холода.

Осознание приходит внезапно и проникает между ребрами тончайшим лезвием клинка.

Цинъюй боится.

Серебряная кровь дает силу и защиту. Избранные шэньшоу буквально рождены такими лишь для того, чтобы сразить божество, разорвать его грудь и вырвать сердце, чтобы завладеть мощью, которая им предначертана. Но за много циклов лишь единожды на этот бой отправлялись те, в чьих жилах серебряной крови нет. Самый первый. Начало начал.

Конечно, Цинъюй страшно. Конечно, если и сам Байцзин, который живет с мыслью о своем предназначении уже несколько лет, охвачен сейчас знобким, глухим ужасом, которому пытается не дать выход, заставить его застрять в костях и не подняться выше. Цинъюй – как бы смела она ни была – обычная самка, принявшая нелегкое для себя решение.

Она… выйдет из этого сражения живой? У них еще есть время перед шагом к священному ядру?

– Я не задумывался, – говорит он. – Но мы сможем это сделать.

Впервые Байцзин обнимает Цинъюй первым, и впервые она даже не двигается в этих объятиях, застыв тихой, неожиданно маленькой, нежной статуэткой. Байцзин прижимает ее к себе, закрывает глаза, тонет в тепле ее тела, чувствуя, как сердце кричит в груди и никак не может замолчать. Пальцы сжимаются на черном шелке. Скользком. Тонком. Таком страшно невесомом.

У них еще есть время.

Байцзин должен верить.

Они остаются в его покоях, устроившись у горячего источника и тихо расчесывая друг другу волосы. Байцзин выпадает из реальности, пропуская меж пальцами легкие блестящие пряди, текучие, как звездная река, как турмалиновые черные нити в одном из парадных одеяний, которые он носил, когда еще был принцем. Гребень рассекает эту реку, поднимая и тут же успокаивая волны.

У Байцзина дрожат пальцы. Он позволяет себе раствориться в огненном озере, носящем имя Цинъюй, лишь бы ожидание не стучало, не билось внутри беспощадно настойчивой бурей. Почти получается. Только почти.

Чжуанцзянь возвращается спустя шичэнь. В общем дворе поднимается шум, и Байцзин с Цинъюй выходят, чтобы увидеть его – почти невредимого, но поломанного, разбитого, расщепленного, как дерево, ставшее жертвой молнии. Чжуанцзянь шатается при каждом шаге, глаза его пусты и почти безумны, а вокруг рта серебристыми потеками засохла кровь. Он волочит за собой меч, не убранный в ножны, лезвие оставляет глубокую борозду на тронутой инеем земле.

Он останавливается, глядя на все и ни на что одновременно, открывает рот – но издает только скрипучее мычание.

Языка нет.

Что-то ледяное, огромное, смертоносное накрывает Байцзина, глушит звуки вокруг и заставляет мир выцвести до серого, черного и серебристого. Он всегда знал, что за сердце божества полагается плата. Но одно дело – прочитать в легенде, и совсем другое – увидеть самому. Ничто в чужих глазах. Кровавое месиво во рту вместо языка, полосы сверкающей, будто ненастоящей крови на зубах и губах.

Байцзин почти не помнит остатка этого дня. И следующего тоже. Шуанъин, отправившийся на битву вторым, возвращается к обеденной трапезе без правой руки. Ее словно срезало одним взмахом огромного лезвия по самое плечо и прижгло, обезобразило плоть пламенем. Он держит копье дрожащей левой рукой, все такой же непоколебимый, прямой, как собственное оружие, но в обычно твердом взгляде что-то едва уловимо трескается, подобно тонкому слою льда поутру на лужах.

Вэйянь плачет. Чжуанцзянь с трудом пытается пить обычную воду, давится и захлебывается, обливая одежду, но взгляд его, вопреки высокомерной гордости, равнодушен и бесцветен. «Он вернется не таким», – сказала Цинъюй. Выходит, она была права.

– Ничего, – говорит Шуанъин ровным голосом, хотя тонкие губы, искусанные в кровь, кривятся от боли. – Могло быть хуже. Всего лишь рука. Нам и так умирать скоро.

Могло быть хуже.

Дальше Байцзин существует как в стремительном непрекращающемся кошмаре. Он тренируется с мечом почти до самого хайши, до густой чернильной темноты, накрывшей обитель избранных. Одежды становятся мокрые от пота и холодят до озноба кожу, мышцы горят, а пальцы уже не чувствуют рукоять. Байцзин вымотан настолько, что стоит ему только остановиться – и ноги точно подведут, не удержат, он упадет без сил.

Но он пытается забыться. Внутри сворачивается жгучий страх, давит и душит, рвет и выкручивает жилы, и Байцзин не знает другого способа его не чувствовать. Оружие, родное и знакомое, оттягивает кисть до онемения, до тупой болезненной пульсации. Байцзин стискивает зубы и продолжает методично, отчаянно, рвано повторять движения одно за другим. Совсем не так, как в него много лет вкладывали многочисленные наставники.

Ему завтра тоже идти на бой.

Бой, из которого он не вернется тем же самым Байцзином.

– А-Цзин. А-Цзин, пожалуйста, остановись. Иди спать, прошу тебя.

Цинъюй, появившаяся будто из ниоткуда, на середине очередной фигуры обхватывает его руками и укрывает в кокон крыльями, наклоняет голову, почти касаясь губами подбородка и изгиба шеи. Байцзин роняет меч, выпускает его из пальцев, не удержав больше, и уставшее, ватное тело наконец его предает. Он медленно оседает на колени, не чувствуя ног. Не чувствуя ничего, кроме закручивающейся спиралью пустоты внутри.

Почти в полной темноте Байцзин беззвучно плачет в руках Цинъюй, а она молча сцеловывает его слезы горячими губами. Он не помнит, как в итоге оказывается в покоях и как засыпает, в памяти остаются только всепоглощающая усталость и негреющее тепло тонких пальцев на коже. Сон, поверхностный и почти не дающий отдыха, пожирает его, заглатывая огромной черной пастью.

Наутро Байцзина охватывает мерзкое, липкое чувство стыда – за собственную слабость, за неуместную тихую истерику. Цинъюй самой плохо – а он вынудил ее успокаивать себя. Байцзин собирается быстро, облачается в тот же цзяньсю, в котором ходил на сражения с монстрами, туго шнурует наручи и почти до боли стягивает волосы в пучок подаренной Цинъюй лентой. Надевает поверх еще один слой, плотный светло-голубой, почти кажущийся белым чаошэн[31]: легенды гласят, что дом божества памяти – царство льда.

Собственное лицо в тусклом зеркале кажется пустым. В звенящем, деревянно-тяжелом теле не остается места страху. Байцзин просто хочет поскорее покончить со всем этим. Его тошнит от одной только мысли о пище, и он не идет в трапезную. Его охватывает сожаление, когда он вспоминает прошлый день, и он исчезает из обители избранных раньше, чем успел бы встретиться с Цинъюй.

Пальцы крепко сжимают рукоять меча, когда Байцзин проходит в тронный зал, не встречая никакого сопротивления, – бывшему принцу двери все еще открыты. Сложная, многослойная формация, начерченная на полу, слепяще светится желтым. Байцзин останавливается в шаге от нее, отдает положенный земной поклон брату, который чуть вскидывает брови, и черты лица, и так искаженные беспокойством, становятся еще острее.

– Я даже еще не успел позвать за тобой стражника, брат мой, – произносит Байгуан, оправляя рукава церемониальных одежд почти нервным жестом. Его тон сух и безэмоционален, слова кратки, но Байцзин знает – будь они в тронном зале одни, брат сказал бы намного больше и теплее.

– Этот избранный уже готов исполнить свое предназначение, – негромко отзывается Байцзин, поднимаясь на ноги.

Один из старейшин совета, сделав последние штрихи у внешнего контура формации, отходит в сторону, позволяя Байцзину пройти вперед. Байгуан с непроницаемо-холодным выражением лица первый складывает перед собой ладони и сгибает спину ровно настолько, насколько полагается императору. Следом за ним то же самое делают старейшины – и многоголосое «Да падет божество» разливается в воздухе звоном, бьющим по голове оглушительнее тысяч колоколов.

Байцзин закрывает глаза, чтобы не видеть, как взгляд брата ломается треснувшим янтарем. И не чувствует уже ничего, шагая в контур формации.

Где-то там его возвращения, наверное, ждет Цинъюй.

В обители божества безумно холодно. Стужа бьет по открытой коже и мгновенно пробирается под одежду ледяными призрачными пальцами, проникает в самые кости. Байцзин с трудом подавляет охватившую его дрожь и сжимает челюсти. Извлекает из ножен клинок. Металл рукояти обжигает пальцы, но приходится сжать их крепко.

Вокруг – слепяще белое, белое, белое, насколько хватает глаз, снег и лед искрятся на невидимом, непонятном голубоватом свету, куполом смыкаясь над головой. Внутри что-то непрерывно переворачивается, воздуха не хватает, дышать больно, в груди смерзается и рвется на каждом вдохе. Байцзина вновь охватывает страх – и на этот раз он один, а за спиной – только собственные крылья.

– Ты здесь, маленький убийца,– плавным падением снежинок и дыханием холода говорит божество. Байцзин не слышит голос. Он его чувствует, ощущает инеем, оседающим на коже. – Двое моих братьев уже пали. Теперь пришла моя очередь?

Его образ ткется из туманного белого и ледяного синего. Байцзин перехватывает меч немеющими пальцами и медленно-медленно втягивает обжигающий болью воздух. Вдох до легких почти не доходит, замерзает на губах. Как и само время, само пространство вокруг.

Божество, материализуясь, делает шаг вперед.

Байцзин вскидывает взгляд и сталкивается с живым зеркалом.

Волосы белы как снег, ресницы – серебряные нити инея, глаза – прозрачнейший хрусталь, но лицо… Байцзин будто смотрит на себя самого. На искаженное отражение, явившееся в неровных изломах льда. Божество медленно поднимает ладонь, лениво опускает и поднимает веки, и Байцзин почти физически ощущает, как время замедляется, обволакивает тело, становится густым и вязким. Его почти можно зачерпнуть горстью, разрезать клинком, разорвать движением руки.

– Ну что, маленький убийца, – голос божества тих, мелодичен и опасен, подобно морозу вокруг, – поиграем немного?

Байцзин расправляет крылья за крошечную долю мяо до того, как тысячи ледяных игл пронзают его тело. Двигаться тяжело. Ему никогда в жизни не было так холодно, и он словно застревает, не в силах разорвать путы, посередине настоящего, прошлого и будущего, в точке, где все они сливаются воедино.

Вдох. В груди становится больно. Выдох. Дрожь снова пытается охватить тело, пара от срывающегося дыхания почти не видно. Божество смеется громко и самозабвенно, сотрясая звуком стены. Байцзину до глухого, тупого онемения, до мертвенно-белого в пустой голове – никак, и он позволяет крови действовать за него.

Взмах. Байцзин толкает себя крыльями и бросается вперед. Клинок, звеня, сталкивается со льдом. Удар. Вырезанные насечками по самым костям фигуры слишком медленные и текучие, когда сражаешься с монстрами, но самые правильные, когда пространство не позволяет действовать быстро. В замороженном ледяном шаре, в застывшей ловушке есть только «сейчас», еще не сделанного движения меча не существует.

Мыслей нет. Байцзин не думает, что будет делать дальше, – сама реальность не позволяет ему думать.

Вверх. В сторону. Вниз. Снова вверх. Мышцы отказываются слушаться, тончайшие нити инея опутывают все плотнее, режут кожу и вгрызаются в кости. Божество улыбается, растягивает губы в оскале, обнажая острые зубы, лениво поводит ладонью, закручивая-закручивая-закручивая время в головокружительную, мутящую сознание воронку, – и оно попросту перестает ощущаться.

Байцзин взмывает настолько высоко, насколько хватает сил. Костяные наросты на крыльях царапают ледяной купол. Он снова взывает к собственной крови. Вспоминает не о священном ядре, не о своем долге избранного, не о брате, оставшемся в тронном зале. Но о темно-карих глазах и черных крыльях, о простой деревянной шпильке в чужих волосах, о горячем дыхании на коже и теплых-теплых руках.

Он просто должен вернуться к Цинъюй.

Вдох. За мяо до того, как воздух рядом с ним густеет и материализуется острейшим снежным лезвием, Байцзин складывает крылья. Выдох. Он падает. Позволяет себе падать – большим тяжелым камнем из-под самого потолка. Замерзшие пальцы в отчаянном порыве сжимают рукоять – серебряная кровь под содранной кожей сама похожа на иней.

Взмах. У божества ошеломленно расширяются глаза, прозрачная бездна без цвета и дна. Удар. Меч входит в грудь слишком легко, словно под клубящимися белым одеждами вовсе не плоть. Байцзин крыльями бьет по стеклу треснувшего времени. Проворачивает клинок, пригвоздивший божество к полу, как диковинное насекомое, и опускается сверху всей тяжестью, глядя прямо в лицо, слишком похожее на его собственное.

Оглушительный крик рвет пространство. Метель взметывается в агонии вместе со своим повелителем. Байцзин рычит, стискивает челюсти и когтями разрывает божественное тело, словно опуская руку прямо в толщу снега и ледяной воды. Окоченевшие пальцы, потерявшие чувствительность, смыкаются вокруг пульсирующего комка.

Холодно. Бог воет и сотрясается под ним, пораженный и полный ярости. Боль окутывает тело смертельной колыбельной, кружит, кружит, кружит, баюкает морозом, уже сковавшим вдоль каждой жилы. Байцзин опирается на клинок – ладонь кровоточит, серебро стекает по лезвию. Но он должен остаться жив. Должен закончить начатое. Нужно только…

Байцзин вырывает сердце и ослепительной вспышкой видит ледяное пламя, охватившее бога памяти.

Больше он ничего не видит.