Когда-то Цинъюй думала, что любит своего шиди. Так, как ему хочется, – той медленно зреющей в глубине сердца любовью, которая потом способна связать года и даже века, той нежной привязанностью, которая теплом и светом цветет под ребрами.

Но в ночь перед тем, как покинуть деревню, она вдруг невероятно отчетливо поняла: он всегда был для нее всего лишь младшим братом.

Она любила его как шицзе, может быть даже как мать, которой он никогда не знал. Но не как самка. Никогда.

– Шицзе? Мне нужно называть а-Юй[26] шицзе? – спросил Хэнсин в четыре года, нечетко проговаривая слова.

Его отец тогда еще был жив – он посмеялся и показал сыну, как нужно правильно поклониться перед своей шицзе. Хэнсин, маленькое лучистое солнышко, старательно сложил ладошки и согнул спину – сильнее, чем положено. А Цинъюй, детеныш, только-только лишившийся родителей, впервые за долгое время вместо бесконечной пустоты почувствовала слабое тепло в груди.

– Шицзе, шицзе, смотри! – восклицал Хэнсин, когда ему было семь, первый раз попав из лука в мишень.

Цинъюй, уже четырнадцатилетний подросток, которого научили сражаться наравне со взрослыми, улыбалась и ерошила ему еще короткие, по плечи, волосы. Хэнсин смеялся – маленькие пока крылья трепетали на свету красно-рыжим пламенем, таким же ярким, как он сам. Его отец в тот день отправился на бой, с которого уже никогда не вернется. Но Хэнсин об этом еще не знал.

– Шицзе, я поймал! Я поймал! Сам! – Хэнсин, держа в руках убитого кролика, выглядел очень гордым собой.

Ему было десять, он едва оправился после гибели отца и начал тренироваться с удвоенной силой, чтобы стать «таким же сильным, как он». Руки Хэнсина перепачканы кровью, на лице подсохшие буроватые мазки, а шкурка несчастного животного «попорчена» – вместо того чтобы попасть в голову, Хэнсин изодрал кролику почти весь живот. Но это была его первая добыча, и Цинъюй хвалила его, а мясо они потом разделили на двоих.

– Шицзе, посражаешься со мной? – неловко попросил однажды тринадцатилетний Хэнсин, держа в руках свои парные клинки.

Несмотря на робость в голосе, взгляд его горел упрямой решимостью. Цинъюй понимала, что он будет уговаривать ее до тех пор, пока она не согласится, – хотя сражаться с ней Хэнсин явно был еще не готов. Она не поддавалась. Не жалела его. Она делала все так же, как если бы перед ней был равный по силе противник. В конце концов Хэнсин оказался на земле с прижатым к горлу клинком. Но на следующий день повторил свою просьбу.

– Шицзе, это что, серебро? Ты избранная? – с благоговением произнес Хэнсин, когда Цинъюй впервые показала ему собственную изменившуюся кровь.

Ему было шестнадцать, он уже весьма хорошо сражался и даже почти никогда ей не проигрывал. Цинъюй нервничала, нож дрогнул в ладони, и порез получился неровным. Хэнсин смотрел на нее так, будто она вдруг стала величайшим живым чудом на свете, в его глазах было столько обожания и восторга, что они могли бы затопить всю деревню фэнхуанов. Он не понимал. Был уже почти взрослым, но не понимал.

– Шицзе, ты… тебе придется уйти? Отдать жизнь ядру? – в голосе Хэнсина, только что прочитавшего письмо из императорского дворца, плескалась боль.

Взгляд ореховых глаз – как расколовшееся стекло, им можно было резать наживую. Цинъюй до сих пор не знает, на что он надеялся. Наверное, ему просто три года было слишком горько думать, что однажды ей придется сделать то же самое, что и героям-шэньшоу из легенд. Три года, в которые он как раз и начал проявлять к ней знаки внимания. Не как к просто шицзе.

Дурак.

Она была рядом с Хэнсином едва ли не все детство. Она помогала ему пережить гибель отца. Радовалась его успехам, печалилась его неудачам. Тренировалась с ним как с равным, даже когда он путался еще в движениях клинков и не мог правильно повторить ни одну из комбинаций. Поддерживала, когда он занял наконец пост главы деревни, который прежде, невзирая на грызню старейшин, временно был возложен на плечи их наставника как ближайшего доверенного отца Хэнсина.

Хэнсин всегда был ее шиди. Не более. Цинъюй никогда не относилась к нему иначе – только поняла это не сразу, какое-то время попытавшись обманывать себя.

И то, что она теперь чувствует рядом с Байцзином, пугает ее.

Кроме желания быть рядом и поддерживать – это еще и слишком частое биение сердца, неуместно сохнущие губы и жар, нисколько не похожий на лихорадку. Это странные, невпопад, моменты, когда она смотрит на Байцзина слишком долго и начинает любоваться, пока не вспоминает, что ей положено отвести взгляд. Это желание касаться его, так часто и так долго, как он только сможет позволить, чувствовать под пальцами его мягкую кожу и шелковистые – как оказалось – волосы, его прохладное тепло.

Цинъюй, кажется, теряет разум, когда понимает, что Байцзин готов ей все это позволить.

Она готова прилипнуть к нему, потому что, испробовав один раз этой кристально чистой ледяной воды, никак не может напиться. Это чудовищно, просто катастрофически страшно, потому что она никогда ни с кем не позволяла себе подобного даже на пьяную голову. Цинъюй думала, что ее отношение к Байцзину ограничится короткой отчаянной бурей перед смертью, что она просто позволит ему себя любить, если он так хочет.

А сама…

Сама-то она что творит?

Снова и снова вспоминает его волосы у себя под пальцами, его влюбленный до беспамятства взгляд с такими огромными зрачками, что янтарь почти потонул в смоляной черноте, бездонной, как ночное небо. Его улыбку и то, как он смущался, как светились голубоватым его рожки. Мягкий голос. Тщательно выверенные изящные движения, словно он – прекрасная фигурка из нефрита.

Она рассказала ему то, что никому не рассказывала. И отчего-то вдруг, стоило словам сорваться с губ, преследующее ее видение – дом, пожираемый голодным, ненасытным, черным от дыма пламенем, – стало более блеклым. Будто одно только присутствие Байцзина прошлось целебной мазью по ранам, которые так и не зажили с тех пор. И ей стало легче.

Цинъюй, похоже… влюблена.

Безнадежно, ярко, словно внутри нее заперли фейерверк, разбрасывающий крупные искры, прежде чем со свистом вырваться из тела и взлететь вверх. Она счастлива, так глупо, так смешно и странно счастлива – и это дурманящее разум переживание пугает ее больше всего. Оно очень новое. Цинъюй много слышала о любви, но не думала, что та может быть такой. Охватывающей подобно пожару.

Хотя она ведь никогда не умела чувствовать мало и сдержанно. Ее стихия – пламя, что может быть спокойным и мягким, а потом вдруг взметнуться до небес, стоит его лишь немного подкормить. И, наверное, если Цинъюй никогда не испытывала настоящей любви по отношению к Хэнсину, сейчас она как раз… настоящая?

Цинъюй позволяет себе быть счастливой. Все равно им осталось рассветов семь. Может быть, чуть больше.

Прежде чем все бесповоротно меняется, проходит три.

Во время трапез они теперь сидят исключительно вместе, прямо как Шуанъин и Вэйянь, и подкладывают друг другу в тарелки самые вкусные кусочки. Хотя Цинъюй все равно продолжает пропускать завтраки, ибо сон для нее явно более важен, – а потом, пробудившись, обнаруживает на столике поднос с едой и лаконичной, каллиграфически выведенной запиской: «Постарался выбрать твои любимые блюда. Не хотел тревожить личным визитом. Передал слугам, чтобы отнесли в покои».

Они каждый вечер проводят совместные тренировки. Цинъюй крайне интересен стиль боя инлунов, хотя она, разумеется, даже не собирается перенимать его. У них слишком массивные и тяжелые клинки, а ей важнее скорость и маневренность. После нескольких глупых попыток Байцзина сдерживать силу Цинъюй едва не опрокидывает его на землю парой точных выпадов. В глазах Байцзина что-то загорается. Больше он себя не ограничивает. Только по-прежнему слишком старается, как прилежный ученик.

Чтобы ответить подарком на подарок, Цинъюй покупает ему серебряную гуань и ленту для волос. Ради этого она даже встает пораньше, собирается поприличнее и очень долго выискивает нужную лавку, опять блуждая по городу среди одинаковых домов и улиц. Но восхищение и трепет в глазах Байцзина, когда он принимает подарок из ее рук и радуется ему, как ребенок, определенно стоят потраченного времени.

Он настолько очарователен, что Цинъюй удивлена, как она еще не чувствует сладость на языке. Как от карамели в танхулу. Она привыкла к тому, что самцы фэнхуанов ухаживают за самками настойчиво, почти агрессивно. Хэнсин – исключение, он искренне и очень плохо пытался скрыть свою влюбленность. Тактичность, аккуратность и ненавязчивость Байцзина для Цинъюй в новинку.

Чжуанцзянь, кажется, готов плеваться кровью каждый раз, когда их видит.

Ну и пусть плюется, все равно умереть ему грозит явно не от этого.

В какой-то момент, пробудившись непривычно рано, еще в маоши, и первым делом вспомнив Байцзина, его теплые янтарные глаза и мягкую улыбку, Цинъюй понимает, что совсем потеряла голову. Ее охватывает странное состояние, как если перепить вина, – вот только она совершенно, кристально трезва. По крайней мере, физически. Но жар, разливающийся по всему телу, наверное, с этим утверждением поспорил бы.

Байцзин такой чистый. Что он будет делать, если она совсем… испортит его?

Босая, с распущенными волосами и полураздетая, накинув только верхние одежды и не завязав их, она выходит на улицу и сразу же взлетает на стену, разделяющую ее дворик и дворик Байцзина. В воздухе полупрозрачный туман, хрупкие кристаллы изморози еще не растаяли на траве и черепице – стопы обжигает холодом, ледяной утренний воздух кусает кожу сквозь тонкий шелк. Но Цинъюй все еще жарко.

Байцзин в столь ранний час, в звонкой тишине, медитирует у горячего источника: простые светло-голубые одежды, аккуратно собранные новой гуанью волосы, расслабленное и оттого кажущееся очень юным лицо в клубах пара. Его спина выпрямлена, но не напряжена, ладони лежат на коленях, грудь медленно опускается и поднимается. Таким безмятежным он не казался уже давно. С тех самых пор, как отправился в свой первый бой.

Его глаза закрыты, и Цинъюй уверена, что длинные ресницы отбрасывают легкую дрожащую тень. Что если провести пальцем, то они окажутся пушистыми и мягкими-мягкими, как перья едва вылупившихся птенцов. Она ни разу не пробовала. Хотя иногда так и подмывало – особенно когда Байцзин, убаюканный теплом, практически засыпал в ее руках.

Цинъюй, поддавшись порыву, взлетает с крыши.

Байцзин еще не успевает распахнуть глаза, отреагировать на хлопок крыльев – а она уже молча приземляется прямо перед ним, не на камни, в воду, подняв с плеском брызги. Тепло. Даже приятно. Нижняя юбка, мгновенно промокнув, прилипает к ногам, штаны тоже, но Цинъюй все равно. На контрасте с холодным воздухом она коротко передергивает плечами. И оставляет крылья полурасправленными.

Байцзин вздрагивает всем телом, но не отшатывается, только смотрит на нее большими, словно крупные спелые локвы[27], глазами. Его немного окатило водой: на светло-голубом темные неровные влажные пятна, на лице блестят капли, увлажнившиеся волосы мгновенно схватываются тонкими серебряными нитями инея. Красиво. Как цепочки. Можно было бы купить и подарить ему такие, пусть даже это больше женское украшение. Он приоткрывает рот, но несколько мяо не может произнести ни слова.

Это почти смешно.

– Цин… Цинъюй? – видеть, как запинается бывший принц, с трудом вернув себе дар речи, дорогого стоит! – Что ты делаешь? Что-то случилось? Ты в порядке?

О, Цинъюй в полном порядке.

Только она до сих пор не понимает, что творит и зачем.

– Я просто захотела навестить тебя, – весело говорит Цинъюй, сама прекрасно осознавая, что это звучит как полнейшая, безоговорочная чушь.

– Таким образом? – Байцзин выглядит ошеломленным.

– Почему бы и нет?

Контраст теплой, почти горячей воды и холодного воздуха необъяснимо кружит голову. Байцзин изумленно моргает. Глаза огромные, а зрачки – почти во всю радужку, бездонная чернота с тонким янтарным ободком. Поразительно, но Цинъюй как будто можно вытворять все что угодно, и он не будет злиться на нее. Он будет только вот так смотреть, не понимая, что происходит и как он оказался среди этого безумия.

Байцзин, наконец отмерев, медленно поднимается на ноги. Изящно, плавно, как и все, что он делает. Свободные однотонные одежды при движении обтекают его тело водяными потоками. Рукава узкие, но не перехвачены наручами, пояс повязан неплотно. Байцзин в таком виде кажется очень… домашним. Уютным без своей привычной ауры бывшего наследного принца, которому всегда и везде нужно держать лицо.

Наверное, ни один дурак, кроме Цинъюй, не решился бы побеспокоить его так рано утром во время медитации.

– Выбирайся из воды, – кашлянув, негромко произносит Байцзин. – Твои одежды промокли, ты можешь простудиться.

– Мне и так неплохо, – возражает Цинъюй, слегка тряхнув крыльями.

Почему она ни разу за прошедшие дни не пользовалась такой же купальней у себя в покоях? Тут довольно приятное на ощупь дно – босые ноги стоят устойчиво и нисколько не скользят, – да и температура воды самая подходящая. Конечно, проводить омовения на улице было бы странно и крайне неприлично даже для Цинъюй, но для восстановления духовных сил – почему бы и нет?

Байцзин, вынырнув из облака теплого пара, поводит плечами от морозного воздуха и невольно скользит взглядом по ее перьям. Цинъюй вспоминает недавний разговор. Она и прежде неоднократно видела, как Байцзин пытается рассмотреть крылья, но будто стесняется это делать. Цинъюй улыбается, коротко смеется, и его глаза распахиваются шире с таким почти детским непониманием, что ей становится еще веселее:

– Бывшее высочество хочет поглядеть на мои крылья как следует? Тебе достаточно просто попросить.

– Я не посмел бы просить, – в тоне Байцзина сквозит неловкость, но Цинъюй чувствует: ему интересно.

И медленно раскрывает крылья, немного потяжелевшие от воды.

Иссиня-черные перья блестят на солнце. Она прекрасно это знает, хоть и не может увидеть со стороны. Байцзин не делает ни единого шага к ней, не пытается прикоснуться, как это принято среди фэнхуанов. Он молча, деликатно рассматривает ее крылья, как произведение искусства, как прекрасную картину, которой никогда прежде не видел.

Хотя он видел.

И даже прикасался.

– Ну что, нравится? – спрашивает Цинъюй, веером расправляя перья.

– Люди – глупцы, раз уничтожили фэнхуанов с таким прекрасным оперением, – завороженно произносит Байцзин.

Он выглядит восхищенным. Даже Хэнсин никогда не смотрел так на Цинъюй, никогда в глазах его не было выражения, будто он хочет впитать ее образ, отпечатать его в собственном сознании и больше с ним не расставаться. Будто еще мгновение – и он шагнул бы, выпил бы ее до дна, не оставив даже крошечной капли. А она… А она с удовольствием утолила бы его жажду.

Цинъюй позволяет Байцзину полюбоваться еще немного, купаясь в его внимании, как в ласковых языках пламени, – несмотря на осенний холод, ей все еще жарко. И вдруг она замечает едва уловимое напряжение мышц в его плечах, едва заметное движение на сгибе огромного кожистого крыла. А выражение лица серьезное-серьезное, губы изогнуты в решительной полуулыбке, и словно свет бьет прямо из-под нефритовой кожи – как будто…

Цинъюй, разумеется, и прежде видела крылья Байцзина расправленными, она знала, что они в размахе достигают двух, а то и всех трех чжанов, но одно дело – в полете, и совсем другое – при таких обстоятельствах.

Крылья белые-белые, с полупрозрачным перламутровым блеском, пронизанные кровеносными сосудами, которые виднеются нежной сеткой под кожей. Байцзин расправляет их медленно, словно дразнит, словно растягивает каждое мяо в головокружительную вечность. Крылья становятся целым слепящим миром вокруг него, заменяя собой даже небо, с виду они нежные и одновременно сильные. Они похожи на полотно, на котором можно было бы при желании нарисовать целую маленькую реальность.

Потрясающе.

– Ох, бывшее высочество, – весело улыбается Цинъюй, – знал бы ты, что сейчас сделал бы, если б был фэнхуаном. Кое-что очень и очень бесстыдное.

– Но я знаю, – абсолютно невозмутимо отзывается Байцзин.

Цинъюй закашливается, захлебнувшись воздухом.

Что?!

Он… он и правда начал обряд венчания крыльями?!

Цинъюй на своей памяти видела десятки венчаний между членами своего клана. Это продуманный, важный шаг, на который фэнхуаны решаются как минимум после нескольких месяцев ухаживаний – и однажды публично скрепляют свой союз, расправляя друг перед другом крылья и соприкасаясь кончиками перьев. Это символ крайней степени доверия, символ самого пика привязанности – ничего выше просто не может существовать.

Они с Байцзином знакомы тринадцать рассветов. Венчание – поспешный, просто невероятно опрометчивый шаг с его стороны, и виной всему, возможно, отчаяние. Он впервые встретил самку, в которую влюбился, и больше подобного в его жизни, короткой, как тонкая горящая свеча, никогда не повторится. При всей наивности Байцзина, при всей его оторванности от реальной жизни он наверняка понимает это.

Неужели решил забрать все, что сможет взять?

– Я знаю, – повторяет Байцзин, – ибо у инлунов принята схожая традиция. Если ты возражаешь, то можешь прямо сейчас сложить крылья и уйти в покои.

– Я просто боюсь, – нервно смеется Цинъюй, – что твой старший брат будет очень сильно против. Не хотелось бы заслужить гнев самого императора.

– Даже брат не имеет права спорить с венчанием, – уверенно произносит Байцзин. – Никто не имеет.

Цинъюй должна сложить крылья. Обязана. Байцзин даже не ее вида, и то, что он делает, слишком импульсивно и необдуманно.

Но бешено стучащее сердце кричит шумом пульса в виски: нет, нет, ни в коем случае! У Байцзина серьезное и одновременно уязвимое, ранимое выражение лица, а еще этот странный румянец на скулах. Странный, потому что не розовый из-за цвета крови. А Цинъюй застывает, глядя на него.

Венчание, которое всегда казалось ей чем-то торжественным, важным, церемониальным, – на самом деле состоялось прямо сейчас, вот так просто, нелепо, когда она стоит чуть ли не по колено в воде, да и вообще практически раздета и с распущенными волосами. Без предварительной договоренности. Без подготовки. Взяли – и расправили друг перед другом крылья.

И как будто Цинъюй должно быть не все равно, как будто она обязана хоть немного задуматься о том, что они творят. Но Цинъюй смотрит на Байцзина, слишком идеального даже сейчас, в этой абсурдной, несуразной ситуации, и все ремни, которыми она пыталась кое-как починить и удержать на месте собственное самообладание, лопаются, как кожура спелых, налившихся соком плодов по осени.

И ей вдруг становится абсолютно на-пле-вать.

Она просто не в состоянии думать об этом прямо сейчас.

Цинъюй захлебывается тем огромным, ослепительным, искрящим чувством внутри себя, которому сполна так и не дала волю. Давится собственным пламенем. Сгорает в нем, не в силах потушить пожар в груди. Байцзин смело преподносит ей собственное сердце, трепещущее, яркое и безумное в своей искренности, а она не выдерживает – принимает его, сжимает в ладонях пылающий горячий комочек и заново вспоминает, как дышать.

Если Байцзин решил получить от последних дней своей жизни все, что может, Цинъюй сделает то же самое. Она шагнет к священному ядру счастливой. Любимой и любящей. И пусть эта любовь испепелит ее одновременно с голодным сиянием, желающим крови и плоти избранных. И будет не больно. Совсем не больно. Наверное.

Воздух, жгучий и терпкий, несмотря на холод вокруг, едва входит в легкие. Их с Байцзином разделяет всего три шага, это совсем немного. И Цинъюй не складывает крылья – наоборот, направляет их вперед, касаясь кончиками маховых перьев гладкой белой драконьей кожи. И застывший Байцзин делает рваный, поверхностный вдох. От его радужки остается лишь едва заметное тоненькое кольцо.

– Ты сам напросился, бывшее высочество, – смеется Цинъюй, почти не боясь и не думая, что этот смех заставляет ее задыхаться. А потом называет Байцзина так, как прежде никогда не называла: – А-Цзин.

– А-Юй, – выдыхает тот едва слышно.

У него сияют глаза, и Цинъюй вдруг чувствует даже не радость – странное, невесомое блаженство, охватывающее тело. Она ступает вперед – мокрая ткань юбки облепляет второй кожей и сковывает движения, но Цинъюй не обращает внимания. Байцзин, не отводя взгляда от ее лица, как зачарованный, заходит к ней в воду одним коротким размашистым шагом, прямо в сапогах и своих многослойных одеждах, кончики его крыльев поднимают волну, заливающую ноги по самые бедра.

Цинъюй не знает, насколько чувствительны крылья у инлунов, но, похоже, Байцзину приятно, когда кончики перьев скользят по коже. Они оказываются словно окружены куполом – белое и черное, холодное и почти обжигающе горячее, гладкое и мягко-пушистое, а над головами низкое, ясное, прозрачное до пустоты осеннее утреннее небо. И больше ничего. Целый мир стирается, гаснет, перестает существовать.

Стук сердца заменяет остальные звуки. Цинъюй протягивает руку, чтобы дотронуться до щеки Байцзина, провести вдоль скулы, по прохладной мягкой коже без единого признака щетины. Он дышит шумно и быстро, будто борясь с собой, отрывисто хватает воздух, когда кончики ее острых ногтей соскальзывают к подбородку. Цинъюй почти нравится видеть легкое безумие в его глазах. И то, как дыхание тяжело срывается с приоткрытых губ.

Чистый, как нефрит, бывший наследный принц, невинный, нетронутый цветок, распахнут перед ней и почти порочен, а взгляд его голоден, как у зверя. И глубок, как самая темная бездна, как черный водоворот прямо под ногами, куда не захочешь – а все равно упадешь, не успев сделать и шага.

Цинъюй проваливается с улыбкой.

– Ты… – выдыхает Байцзин рвано, – можешь пожалеть, если продолжишь.

– Я не пожалею, – отзывается Цинъюй.

Поздно, поздно, поздно…

Шага назад уже не будет. Сожалений тоже.

Байцзин после ее слов точно сходит с ума. Окончательно сократив расстояние между ними, он наклоняется, подхватывает Цинъюй под бедра и, приподняв, рывком усаживает на бортик купальни. От неожиданности она обхватывает его шею и прерывисто втягивает воздух. Кожу сквозь ткань юбки обжигает холодом камня, но, кажется, он мгновенно нагревается от того, насколько раскалено сейчас тело Цинъюй, потому что спустя пару мяо она уже не чувствует совершенно никакого неудобства.

Склонив голову, Байцзин припадает губами, сухими и теплыми, к ее шее. Между ними больше нет ни цуня, он неловко, отрывисто ведет поцелуями до линии подбородка, смазанно касается уголка губ – внутри у Цинъюй все вспыхивает жаром, она плавится, одной рукой зарываясь в его волосы на затылке, а другой сжимая одежды на спине. Что-то трещит. Кажется, ткань от ее ногтей. Плевать. Там столько слоев, что кожу она не достанет.

Этот недопринц все свои девятнадцать лет жил как игрушка и нормальных самок в глаза не видел – где он, девственник, такого нахватался? Ему что, где-то удалось найти картинки весеннего дворца?

Впрочем, все равно.

Ей слишком хорошо.

Цинъюй делает еще одно внезапное открытие: когти и клыки у инлунов удлиняются и заостряются не только в гневе, не только во время боя, как она неоднократно наблюдала. Байцзин случайно прокусывает собственную губу. Чуть отстранившись, быстро слизывает капельки серебристой крови, и Цинъюй отчего-то засматривается, чувствуя, как горячая волна заливает лицо. Его губы теперь влажные, глаза совершенно черные, а распахнутые крылья мелко-мелко дрожат.

Наверное, дело в каких-нибудь особых феромонах. Иного объяснения, почему у нее так сильно кружится голова, Цинъюй не находит. Хотя запах Байцзина – всего лишь кожа и мыльный корень, и еще что-то… немного сладковатое, легкое – может быть, масло для волос… или с помощью чего там инлуны ухаживают за собой… Но ей отчего-то хочется в этом запахе раствориться, распасться на мелкие-мелкие кусочки, и она закрывает глаза.

Мир качается, плывет, делает вдохи и выдохи не в такт. Цинъюй припадает губами к виску Байцзина, носом зарывается в его волосы. Дыхание, неожиданно горячее, обжигает шею. Всплескивает вода. Его руки все еще на ее бедрах, он пытается сдвинуть ладони, и она чувствует, как когти сквозь тонкую, почти полупрозрачную от влаги ткань неосторожно впиваются в кожу и процарапывают ее.

– Эй! – невольно вскрикивает Цинъюй. – Аккуратнее!

Байцзин тут же замирает, чуть отклоняется назад, непонимающе хлопая глазами, как мышь, только-только выползшая из норы. Его взгляд затуманен, подернут поволокой, как бывает у пьяных или после долгого сна, приоткрытые губы блестят от слюны. «Прекрасен», – думает Цинъюй, толком не обращая внимания на легкое жжение от царапин, чуть надавливает на его затылок, притягивая обратно. Байцзин мягок и податлив, но все равно немного сопротивляется.

Не разрывает зрительный контакт, пока не услышит, в чем дело. Какая прелесть, невозможно, нельзя быть таким милым, это ужасно.

– Ты меня немного задел, – поясняет Цинъюй, неровно дыша. – Когтями.

– Извини! – Байцзин тут же торопливо убирает руки с ее бедер. Испуг почти возвращает его голосу ровный тон. – Я сильно поранил?

– Нет, все нормально. Просто будь осторожнее, – отмахивается Цинъюй.

У нее все еще немного кружится голова, и она все еще чувствует себя не до конца насытившейся. Вместо мыслей блаженная пустота. Цинъюй невпопад смеется, глядя, как Байцзин, со все еще плывущим взглядом, поднимает одну руку и внимательно смотрит на собственные когти, будто пытаясь оценить ущерб, который мог нанести.

Смеется, пока улыбка не застывает на ее лице.

На кончиках когтей Байцзина – красное, а не серебряное. Он моргает. Несколько раз. У него медленно сужаются зрачки, янтарь проступает по бокам черноты, холодный, как лед. Цинъюй замирает пойманной в силки птицей, задыхается, теперь уже от паники, – прямо в центре груди нарастает, мешаясь с жаром, закручивается мерзкое сосущее ощущение, и она не знает, куда деваться и как от него спрятаться.

Не может быть.

Неужели он умудрился?..

Байцзин переводит на Цинъюй шокированный, треснувший взгляд. Стремительно делает шаг назад, путается в собственных ногах, едва не потеряв равновесие, складывает крылья с громким хлопком, всплеснув водой. Смотреть на него больно и страшно, мир, еще недавно такой светлый, такой теплый, бьет, оглушая.

Цинъюй неожиданно остро ощущает холод.

И понимает, что бежать некуда.