Байцзин не понимает, что ему делать с собственными чувствами.

Его стремительно закручивает в водовороте, подобного которому он никогда прежде не испытывал. Маленький, ограниченный скорлупой мир внезапно сходится только на одной Цинъюй, на ее яркой улыбке и сияющих темных глазах. Сердце Байцзина болезненно замирает каждый раз, когда она смотрит на него, разговаривает с ним, прикасается к нему, – он пытался поначалу не обращать внимания, но дальше игнорировать странное ощущение становится попросту невозможно.

Байцзин – словно детеныш, потерявшийся среди бушующей воды. Он переживал нечто подобное во время своего первого боя, не понимая, что делать и как вынырнуть. Только на сей раз ему не страшно. Наоборот, хочется позволить волнам накрыть с головой и захлестнуть грудь, хочется погрузиться в воду до самого дна, чтобы не осталось ни воздуха, ни света – и тогда, кажется, Цинъюй сможет дать ему и то и другое.

Но разве это нормальное желание?

Он допустил, чтобы она увидела его слабым. Раскрыл перед ней крылья. Позволил прикоснуться к собственной коже, чтобы передать ци. Сделал так много вещей, которые в течение многих лет были под клеймом «неприлично». Но Цинъюй уже незаметно окружила, окутала его теплом и смехом, и, оказываясь один в своих покоях, Байцзин чувствует, будто чего-то не хватает.

Как он должен поступить?

То, что трепещет в его груди, – правильно ли?

Байцзин замечает, что Шуанъин проводит довольно много времени с Вэйянь. В основном они тихо разговаривают друг с другом или просто молча сидят рядом, а во время трапез Шуанъин как бы невзначай перекладывает в тарелку Вэйянь кусочки из своей. Она улыбается, смущенно опускает взгляд, и, наверное, на щеках ее появляется румянец – с их кровью не особенно понятно. Их общение, несмотря на разницу видов, выглядит сдержанным и гармоничным.

Значит, подобное возможно? Что-то, что выходит за рамки их привычного каждодневного взаимодействия как избранных, – допустимо? Байцзину с отчаянной надеждой хочется думать, что он может позволить себе чуть больше проявлять чувства по отношению к Цинъюй, но пока каждый всплеск тепла в груди вызывает у него лишь желание надеть привычную маску.

«Я в порядке».

«Я не нуждаюсь в помощи и поддержке».

«Я не хочу подойти ближе, открыто улыбнуться и дать волю той волне, что скоро накроет меня с головой».

Чем больше проходит времени, тем больше ему кажется, что он сходит с ума. Сражения истощают его эмоционально и физически, после заключительного из них он едва держит глаза открытыми во время речи брата и с трудом заставляет себя хотя бы снять обувь и верхние одежды, прежде чем рухнуть без сил в постель. Ему снятся темнота и кровь. Почти единственное, что он видел за прошедшие семь рассветов.

И среди этого безумия смелые жесты со стороны Цинъюй кажутся пламенем жаровни. В обычное время оно просто греет и дарит тепло, но, когда тело уже охвачено холодом до такой степени, будто промерзло до самых костей, – наоборот, обжигает и причиняет боль.

Байцзин впервые испытал это ощущение в первую ночь после того, как переселился – вернее, его переселили – в покои для избранных. Здесь слуги не следят за жаровнями ночами, как делают это в императорском дворце, и Байцзин, не рассчитавший ни количество углей, ни толщину одеяла, которым следовало бы укрыться, наутро проснулся совершенно заледеневшим. Долгие попытки отогреть над ожившим огнем хотя бы руки были мучительны, от необходимого тепла ломило пальцы.

Вот и сейчас: Байцзину почти больно, он задыхается и тонет, но ему как будто теперь все это нужно.

За пару шичэней до того, как Байцзин пригласит Цинъюй разделить с ним трапезу, его вызывает к себе брат. Байгуан, хмурясь, потирает переносицу, словно борется с головной болью. На лице его лежит тень усталости, серая-серая и зыбкая. Байцзин кланяется перед братом в пол, как положено делать это перед императором, и что-то в идеальном образе Байгуана идет тонкими трещинами, будто готовое разбиться стекло настольной лампы, за которым бьется янтарный огонек.

– Брат мой, – произносит Байгуан негромко, опустив взгляд, – не тебе склонять голову у моих ног. Встань. Я очень виноват перед тобой.

– Почему? – удивляется Байцзин, поднимаясь с колен и выпрямляя спину.

– Совет решил, что избранным нужно показать себя в бою с чудовищами алого моря, – признается Байгуан, избегая смотреть на него. – Слово одного против тридцати – всего лишь звук. Я вынужден был подчиниться.

– Я понимаю, – кивает Байцзин. – Таков закон.

Порядками инлунов установлено, что совместное решение придворного совета стоит выше мнения императора – даже если глава государства считает иначе, чем инлуны-старейшины, он обязан согласиться с ними. Если бы брату пришлось спорить, он мог бы потерять трон. Байцзин наизусть выучил все правила общения с советом, пока его готовили как правую руку брата.

– Но тебе было так тяжело! – не сдержавшись, восклицает Байгуан. Глаза, широко распахнутые, обращенные наконец на Байцзина, влажно блестят. – Девятнадцать лет твоей жизни тебя оберегали от любых потрясений, а потом отправили прямиком на бой, в котором не было необходимости! Без подготовки! А я, твой брат и твой император, не мог ничего изменить, не мог и слова сказать против!

В его голосе столько боли, что Байцзин чувствует, как что-то тонкое и острое вошло прямо под сердце, словно ледяная игла. Он бы очень хотел подойти ближе к брату, коснуться его плеча, поддержать безмолвно. Но теперь, отлученному от престола, бывшему высочеству, как неоднократно повторяет Цинъюй, ему подобное не позволено.

Он так и думал, что Байгуан был против. Тот никогда бы сам не предложил ничего, что принижает достоинство избранных и тем более – достоинство собственного брата. Ничего, что означает отправлять обычных людей и шэньшоу на смерть.

Сколько Байцзин помнит время правления брата, у Байгуана всегда возникали конфликты с советом. Большинство инлунов, входящих в его состав, были даже старше их отца и к тому же привыкли, что тот, в последние годы ослабший из-за постоянных болезней, беспрекословно принимал любые решения. Байгуан, юная горячая кровь, поначалу не понимал, почему должен делать то, что от него хотят, если это противоречит и его убеждениям, и здравому смыслу.

Молодого императора быстро поставили на место. Сковали по рукам и ногам невидимыми цепями. И Байцзин не раз видел, как Байгуан, стиснув челюсти и сжав кулаки под тканью длинных рукавов, соглашается с мнением совета. Потому что иначе его, как щенка, скинут с трона, а стране, что останется тогда без наследника – ведь брат еще не успел обзавестись женой и детьми, – совершенно не нужен государственный переворот.

Видимо, ситуация с избранными не стала исключением.

– Брат не виноват, – заверяет Байцзин, тщательно подбирая слова. – Эти сражения и правда дались мне тяжело, но я выдержал и стал сильнее. Даже если в них не было необходимости, они позволили мне лучше понять, что мир вокруг отличается от той реальности, в которой я был воспитан.

– Ты… – Байгуан запинается, что несвойственно для него, – ты в порядке? Вчера мне показалось, тебе было плохо. И воины, сопровождавшие вас, доложили, что Цинъюй-гуньян пришлось использовать передачу ци прямо во время боя.

– Я уже восстановился,– уклончиво отвечает Байцзин. Брат и так беспокоится, не стоит волновать его еще больше рассказом о том, насколько было плохо.

Байгуан на мгновение прищуривается. Скорее всего, он понимает, что ему недоговаривают, но продолжать расспросы, если собеседник не желает давать прямой ответ, считается неэтичным. Иногда Байцзин поистине благодарен тем, кто придумал подобные правила. Иногда – ненавидит их.

– Цинъюй-гуньян помогала тебе? – спрашивает Байгуан.

– Да, – кивает Байцзин. – Я благодарен ей за поддержку. Она… единственная, кого не смущает мой статус.

Взгляд Байгуана, все еще растрескавшийся и очень хрупкий, немного смягчается и теплеет. Он глубоко вдыхает и медленно, дрожаще выдыхает, прикрыв веки. Снова потирает переносицу, потом соскальзывает пальцами вниз и останавливает руку у подбородка. Зыбкая тень все никак не исчезает с его лица, но Байцзин уже не в силах сделать и сказать еще что-либо, чтобы успокоить бурю в душе брата.

– Я рад, – наконец произносит Байгуан. – Непременно передай ей мою признательность при случае.

– Могу ли я задать брату вопрос? – осторожно интересуется Байцзин. – Это также связано с Цинъюй-гуньян.

Байгуан кивает, едва уловимый интерес появляется в его глазах. Байцзин, с трудом подбирая выражения, пытается описать все то, что испытывает последние несколько дней. Слова кажутся слишком неуклюжими и пустыми, они ничего не способны донести в полной мере – когда дело доходит до выражения чувств, все до единого уроки красноречия оказываются бесполезны. Но Байгуан слушает внимательно, слегка поглаживая большим пальцем подбородок.

– Что мне делать? – спрашивает Байцзин почти отчаянно, закончив говорить.

– Просто позволь себе любить, – отвечает Байгуан – и впервые за весь их разговор слегка приподнимает уголки губ. – Это единственный совет, который я могу тебе дать.

Байцзин теряется и несколько мяо стоит неподвижно, подобно статуе. Слова брата что-то переворачивают внутри него, делая пустым и странно легким, подобно тонкому полупрозрачному листу, подхваченному ветром, – или перу, опустившемуся на поверхность воды, почти не всколыхнув ее.

Любить?

Так, значит, чувство, тревожащее его душу,– это любовь?

Они говорят еще немного, после чего Байцзин, поклонившись, покидает дворец. На парадное крыльцо он выходит, ощущая себя чашей, наполненной до краев – только тронь, и чистейшие холодные капли выплеснутся наружу. До зуда под кожей хочется прямо сейчас встретиться с Цинъюй, но он знает, что, скорее всего, без необходимости вставать рано она проспит очень долго. А лучшим способом успокоить чувства для него всегда были упражнения с оружием.

Выпрямить спину, расправить плечи, скорректировать положение локтей. Байцзин уже понял, что во время реального боя это не имеет большого значения, но во время тренировки хочется выполнить все приемы идеально. Поднять клинок. Медленно перенести вес, сделать широкий взмах, провернуть меч в кисти. Разворот. Более ограниченный взмах, провести клинок по кругу…

Цинъюй прерывает его посередине очередного приема. Она выглядит уставшей и как будто бы немного печальной, хотя улыбается как обычно.

Байцзин решается и приглашает ее в одно из заведений в городе – пусть Цинъюй и не знает, что значит подобный жест для инлунов, пусть представления не имеет о том, как один только ее взгляд заставляет его спокойствие обратиться бурной рекой. Байцзин твердо решает последовать совету брата и позволить себе любить.

Даже если Цинъюй, такой свободной, это не нужно.

Но во время трапезы она, раскрасневшаяся от вина, еще более прекрасная, вдруг смотрит на него долго-долго, завороженно, и зрачки топят радужку, делая глаза почти черными. Ее губы алые от острой еды. Цинъюй быстро облизывает их, заставляя Байцзина судорожно сглотнуть и медленно отвести взгляд, чтобы не потерять самообладание, на котором он каким-то чудом продолжает держаться.

Она предлагает перейти на «ты».

Он, не помня себя от счастья, но пытаясь выглядеть спокойным, соглашается.

Байцзин не понимает, как можно не опьянеть после целого кувшина вина, но Цинъюй ведет себя почти так же, как обычно. Только еще чуть более расслабленно и раскованно. Они проводят остаток трапезы молча, в непривычной и поразительно громкой рядом с Цинъюй тишине. Байцзин словно шагает по тонкому краю пропасти, у которой не видит дна, но его отчего-то не пугает перспектива упасть.

Цинъюй предлагает прогуляться по городу, и он не возражает. Даже если бы хотел – наверное, не смог бы. Ее шаги легки и пружинисты, она держится чуть впереди Байцзина, все время смотрит по сторонам, задерживаясь взглядом на ларьках уличных торговцев, и глаза ее сияют – кажется, искренней радостью, а не имитирующим ее стеклом.

Байцзин ощущает что-то огромное внутри. Что-то, что плещется водой уже у самого горла, – один шаг вперед, и под ногами ничего не останется. Сердце стучит так громко, что кажется, будто его слышно на десятки и сотни ли вокруг.

– Бывшее высочество,– улыбается Цинъюй.– Бывшее высочество, давай купим сладости? Ты не хочешь танхулу[25]?

Но Байцзин уже замер у прилавка с гребнями для волос. Его внимание привлекает простой деревянный гребень, изящный, с резьбой в виде птичьих перьев и тонких веточек с мелкими круглыми ягодами – гранатовые аккуратные камни плотной россыпью. Цинъюй подошел бы красный. К ее фарфоровой коже, к густо подведенным черной краской глазам, к алеющим от острого губам.

– Ты меня слышишь? Бывшее высочество! – окликает Цинъюй.

Байцзин, дрогнув плечами, вскидывает на нее взгляд. Он застыл посреди улицы, а она смотрит на него, опять неприлично не прикрывая широкую улыбку рукавом. И мир кружится, кружится, кружится, сходясь в узкий тоннель, в котором не остается ничего, кроме ее яркого силуэта. Черного, но будто искрящегося изнутри – брызгами света по краям, отзвуком звонкого голоса и почти невидимыми морщинками в уголках глаз.

– Да, – кивает Байцзин, с трудом вспоминая, о чем она до этого спрашивала. – Да, буду.

Цинъюй смеется, поднимая плечи, и подскакивает к уличному торговцу, чтобы купить им танхулу. Байцзин даже не знал, что у нее есть деньги, – за трапезу платил он. Немолодой мужчина, продающий гребни, чуть склоняет голову набок и смотрит на него как будто понимающе. Молча. Выжидающе. Так странно среди шумных торговых рядов.

Байцзину хватает всего нескольких мяо, чтобы принять решение.

– Вот, держи! – скоро и радостно подлетает Цинъюй.

На языке сначала мягкая карамельная сладость, а потом пощипывающая язык кислота. Этот вкус, наверное, похож на Цинъюй. Байцзин жмурится, и ей от этого почему-то весело. Она не облизывает карамель – грызет с громким хрустом и самозабвенностью ребенка, и ягоды лопаются, пачкая ее губы лилово-красным темным соком. Байцзин с трудом заставляет себя оторвать взгляд. Грудь захлестывает жаром.

Гребень обжигает ладонь, спрятанную в широкий рукав, камни горят непотушенными угольками. Байцзин сильнее сжимает пальцы, кожей ощущая неровности резьбы.

Они возвращаются в обитель, когда солнце начинает клониться к горизонту. Байцзин все равно ощущает на коже тепло, пробивающееся прямо изнутри, хотя пламя – не его стихия. Он близок к странному чувству, похожему на головокружение. Весь мир размывается, плавает в толще воды, подступающей уже даже не к горлу – к подбородку и выше, выше, стремительно и неумолимо. И четким остается только один образ.

Только один.

Байцзин настолько поглощен новыми для себя ощущениями, что даже не сразу замечает, что Цинъюй самозабвенно играет с его волосами, аккуратно пропуская тоненькие прядки между пальцами. Они входят в общий двор обители, но Цинъюй все равно не отрывается от своего занятия, и Байцзин ловит на себе несколько нехорошо заинтересованных взглядов стражников. Однако ему не хватает силы воли, чтобы остановить ее.

Она никогда прежде себе такого не позволяла.

Но, должно быть, она совершенно не понимает, что делает.

– Можно заплести тебе волосы? – неожиданно спрашивает Цинъюй. – Мне отчего-то вдруг захотелось.

Байцзин, верно, тоже пьян, хотя он ни разу в жизни не пил вина и даже не знает, как должно ощущаться опьянение. Но он просто не находит больше ни одной вразумительной причины, почему не отказывает ей, будто забыл про все существующие и несуществующие правила приличия.

Самке запрещено входить на территорию самца, если она не состоит с ним в брачном союзе. Самке, принадлежащей к другому виду, – тем более. Но Цинъюй уверенно проходит через узкие ворота, ведущие во дворик покоев Байцзина, и он…

И он падает.

Только успевает задержаться на самом краю, ухватиться пальцами за скользкий обрыв пропасти в последний момент. Его вдруг очень остро пронизывает осознание: Цинъюй ведь всегда так бесцеремонна. Она наверняка не видит в своих действиях никакого подтекста, никакого скрытого смысла. Для нее и предложение перейти на более фамильярное общение, и просьба заплести волосы – всего лишь маленькие, ничего не значащие вольности. Тем более разум ее уже замутнен из-за вина.

Но для Байцзина это все более чем важно. Ему было бы проще тихо любить Цинъюй, зная, что она не станет отвечать взаимностью. Но за последний шичэнь она совершила слишком много действий, которые отзываются в глупом сердце бессмысленной, неоправданной надеждой. И совершит еще, если он…

– Цинъюй, – негромко, отчаянно произносит Байцзин, – ты пьяна. Пожалуйста, остановись.

Она замирает на полпути к горячему источнику. Смеется, повернув голову, и сощуривает лучащиеся глаза. У Байцзина дрожат руки, так сильно, что он с трудом сжимает их в кулаки. Смех Цинъюй что-то рушит, ломает, перекраивает внутри, и становится трудно дышать. Словно грудную клетку сдавило тисками.

Ему не весело. Совершенно.

– Бывшее высочество, – говорит Цинъюй с легкой улыбкой, – если ты правда хочешь, выпроводи меня прямо сейчас, и я даже принесу тебе извинения за дерзость.

– Не хочу, – честно признается Байцзин, не отводя от нее взгляда, – но…

– Ты боишься, – голос Цинъюй спокоен и мягок, – что я просто развлекаюсь и не понимаю, что творю?

Байцзин скованно кивает. Все его тело обращается воском, пока еще твердым и плотным, но готовым стечь под ноги Цинъюй от одного только ее слова, от одной искры, которую подарит ее пламя. Цинъюй медленными, непривычно осторожными шагами возвращается к Байцзину, застывшему у ворот.

– Я прекрасно осознаю каждое свое действие, – заверяет она. – Это не то количество алкоголя, которое способно помутить мой разум.

– Каждое? – почти шепотом переспрашивает Байцзин.

– Байцзин, – серьезно произносит Цинъюй, – поверь, у меня есть некоторый опыт в распознавании тех, кто в меня влюблен.

От ее слов Байцзин вздрагивает. Неужели он был настолько очевиден? Цинъюй вновь ласково улыбается, протягивает руку и подхватывает тонкую прядку его волос – изящные бледные пальцы, покрытые мозолями от меча. От нее веет теплом и пахнет грушевым вином, которое она пила. Сердце Байцзина слишком тяжелое и слишком большое в груди, он не в силах смотреть на Цинъюй, но в то же время не может отвернуться, словно завороженный.

Кажется, он не выдержит, если Цинъюй снова засмеется.

Но она не смеется.

– Я не собираюсь шутить над твоими чувствами. Это было бы низко с моей стороны, – заявляет Цинъюй, осторожно закручивая прядку вокруг своих пальцев. – Более того… я собираюсь на них отвечать, пока ты позволяешь мне. Ты ведь позволяешь?

Если бы у инлунов могла внезапно вырасти вторая пара крыльев, именно это случилось бы с Байцзином. Он не в состоянии вымолвить ни слова: горло перехватывает, воздух свистяще входит в легкие. Край пропасти ломается под пальцами. Байцзин ослабляет хватку и летит вниз, в раскрывшую пасть бесконечную черноту.

А Цинъюй ловит его. Цинъюй, улыбаясь, осторожно обхватывает его ладонь и тянет в сторону горячего источника, а Байцзин безмолвно подчиняется ее движению. Он садится на край источника, среди гладких теплых камней, в каком-то полусне, и рука Цинъюй кажется нереальной, призрачной, готовой раствориться в любое мгновение. Байцзин крепче сжимает пальцы, боясь потерять ее. Боясь, что она исчезнет.

Темные воды карих глаз подхватывают его, и Байцзин уже не пытается выплыть. Глупое сердце от слов, сорвавшихся с чужих губ, заходится радостью настолько ослепительной и жгучей, что в груди опять становится горячо.

И он снова может дышать.

– Ты всегда такой холодный? – спрашивает Цинъюй. – Или замерз? Руки ледяные.

– Инлуны похожи на змей и ящериц, – отзывается Байцзин, обретя наконец дар речи. – Наша температура частично зависит от среды. Так что я в порядке.

– Даже сейчас заумно разговариваешь, – хмыкает Цинъюй. – Так, ну-ка, сейчас сделаем кое-что, чтобы тебя согреть.

Она устраивается за его спиной и бесцеремонно, с громким шорохом расправляет крылья, укрывая их обоих по бокам, словно заключая в кокон. Байцзина окружает приятным мягким жаром и двигающейся, будто дышащей полутьмой – ощущение отзывается чем-то давно забытым, смутным, первородным, словно он испытывал подобное еще, может быть, в безопасной тесноте яйца.

– Ну как? – интересуется Цинъюй, аккуратно снимая с его волос гуань.

– Это… приятно, – честно отвечает Байцзин. – Тепло.

– У тебя рожки светятся, – с тихим смешком замечает Цинъюй. – Это так забавно.

Байцзин уверен, что, если бы не сидел к ней спиной, она увидела бы на его лице поистине глупое выражение. Щеки заливает жар. Не сдержавшись, он протягивает руку вперед и касается перьев. Они мягкие, гладкие и блестящие, как чернила. Опомнившись, Байцзин отдергивает пальцы, будто дотронулся до горячих углей. Цинъюй оказала ему огромную честь, позволив увидеть свои крылья практически полностью раскрытыми вне боя. Он не должен позволять себе лишнего.

Достаточно и того, что она готова быть рядом. Готова, как сама сказала, отвечать на его чувства, пока он позволяет, – а значит, Байцзин возьмет все, что она сочтет нужным дать.

– Ты мне его собирался подарить? – вдруг спрашивает Цинъюй.

– Его? – недоуменно моргает Байцзин.

– Гребень. Тот, что у тебя в рукаве. Он бы сейчас как раз пригодился, знаешь.

И снова смеется. Байцзин протягивает ей гребень в подрагивающей ладони, старательно не поворачивая голову, пряча взгляд. Пальцы Цинъюй, теплые, почти горячие, задерживаются на его коже, проводят коротко по отполированному дереву, прежде чем принять подарок. Байцзин ощущает себя пятнадцатилетним юнцом, которому не хватило духу вручить его самому.

Цинъюй не произносит слова «спасибо».

Байцзину это и не нужно.

Она аккуратно снимает его гуань, кладет рядом на камни и осторожно перебирает волосы Байцзина, заостренными ногтями мягко почесывая кожу головы. От тепла и этих монотонных движений накатывает вязкая дремота. Байцзин занимает себя разглядыванием слегка подрагивающих перьев, чтобы не поддаваться ей.

– Цинъюй, – окликает он негромко, – я могу задать вопрос?

– Конечно, – отзывается она тут же.

– Тебе никогда не бывает печально, что после твоей смерти… чернокрылых фэнхуанов не останется вовсе?

– Нет, – уверенно отвечает Цинъюй, словно знала, что он когда-нибудь задаст этот вопрос, и уже готовила на него ответ. – Я горжусь своим цветом перьев, но он уже принес мне много несчастий.

Она какое-то время молчит. Ловкие пальцы принимаются проводить гребнем – теперь ее гребнем – по прядям Байцзина от макушки до самых кончиков. Согласно правилам инлунов, к волосам прикасаться могут либо близкие, либо слуги – но никто еще, даже брат, никогда прежде не был столь же бережен, как Цинъюй.

– Может быть, я и правда пьяна, но я никому не рассказывала этого, – вдруг начинает говорить Цинъюй. – Мои родители были лекарями и мастерами иллюзий. Кроме меня, у них было еще двое сыновей. Моих младших братьев. Мы жили в отдалении от основной деревни, потому что многие лекарства при приготовлении… ну, мягко говоря, пахнут не лучшим образом.

Ее руки не замирают ни на мгновение, но начинают мелко дрожать. Байцзин жалеет, что задал вопрос, и уже открывает рот, чтобы остановить Цинъюй – нельзя, неприлично, неэтично, не положено, – но она продолжает ровным, безжалостным тоном, каким говорят о давно минувшей боли:

– Мы, дети, учились определять болезни, готовить лекарства. Делать талисманы. Все было хорошо, – ее голос срывается. – Но однажды я ушла рано утром за травами, а когда вернулась… дом уже горел. Они не успели вылететь. Никого не осталось. Только я. И мои крылья… всегда напоминают мне об этом.

Байцзин молча закрывает глаза и рвано втягивает воздух – под веками печет. Он не знает, что ответить. Слова лишние – он сам потерял мать и отца, но даже не помнит их толком и не может разделить ее горе.

Цинъюй тихо заплетает его волосы в косу.

Настолько тихо, что слышно, как падают с ветвей деревьев сухие хрусткие листья.