Оставшиеся до восьмого сентября дни прошли в лихорадочной подготовке. Пока Костик с Аркашей продолжали ходить в лагерь, стараясь не привлекать лишнего внимания и по крупицам собирая информацию, Ворон замкнулся в себе сильнее обычного. Кузьмич же часами пропадал в окрестных полях и деревнях, возвращаясь то с какими-то старыми легендами, то с редкими травами. Один раз он притащил с собой загадочный сверток, о содержимом которого предпочитал не распространяться. Его он припрятал в укромном месте и уверенно заявил любопытствующим Кудеснику с Кащеем:

— На всякий случай!

— Как думаешь, что он задумал? — спросил Костик у Аркаши на третий вечер.

Вдвоем они наблюдали за стариком, который бормоча что-то невнятное себе под нос, обходил периметр их временной базы.

Им стал заброшенный сарай на краю Ивановки-Дальней, куда команда перебралась по совету Митрича. Стоило ему узнать об истинном масштабе происходящего, сам предложил укрытие понадежнее гостевого дома.

— Понятия не имею, — признался Аркаша, — но, судя по количеству соли, которое он рассыпал вокруг сарая, что-то серьезное.

Ворон в эти дни говорил мало. Зато каждый вечер уходил один, будто бы на прогулку. Возвращался спустя пару часов с одним и тем же непроницаемым выражением лица. Кеша один раз попыталась пойти за ним, но он, заметив это, остановился и покачал головой. Это был самый простой одновременно самый эффективный способ отбить у нее желание следовать за ним.

— Он ищет способ поговорить с сыном, — предположила она вечером, когда осталась наедине с Кузьмичом у костра. — Один, без нас.

— И правильно делает, — Кузьмич задумчиво поворошил угли. — Такие разговоры при свидетелях не ведутся. Особенно если по одну сторону — отец, который бросил, а по другую — сын, который вырос думать, что его бросили специально, потому что он не такой, как надо.

— А это правда так? — тихо спросила Кеша. — Ворон правда бросил семью из-за того, что дети родились… не такими? Он никогда не говорил о семье, — она немного подумала и продолжила: — Да никто из нас не говорил о своем прошлом.

— Правда — она всегда сложнее, чем кажется со стороны, — вздохнул Кузьмич. — Георгий не рассказывал мне подробностей, да я и не лез. Не мое это дело. Но одно я знаю точно: человек, который ушел из темной семьи, чтобы не растить детей в этой темноте… Нет, он не трус и не предатель. Только вот дети этого не всегда понимают. Особенно если рядом с ними в детстве оказался кто-то, кто с удовольствием объяснит, что мол, папка бросил, потому что это вы плохие, — выразительно закончил белый маг.

— Мать? — предположила Кеша.

— Может, мать, может, кто другой, мало ли родни, — пожал плечами старик. — Черная семья она такая, свою кровь на своей стороне держать умеет. Особенно если знает, чем зацепить. А зацепить много чем можно: обидой, местью, чувством ненужности.

Кеша долго молчала, глядя на огонь.

— Как думаете, у него получится с ним поговорить?

— Не знаю, девочка, — честно ответил Кузьмич. — Но знаю, что попробовать надо. Потому что не попробует, если, так будет жалеть всю жизнь, что бы ни случилось дальше.

Этим же вечером, когда лагерь стих, а факелы у центрального костра медленно гасли один за другим, Ворон, как и в предыдущие дни, направился в сторону поля — но на этот раз не просто бродить по опушке, а куда решительнее, к самой границе лагеря, туда, где, как он уже знал, поздним вечером выставляли часовых у темного шатра без флагов.

Зная об охране, Ворон не стал даже пытаться геройствовать, а просто поднял руки, демонстрируя, что пришел с миром.

— Мне нужно поговорить со Свиридом, — сказал он спокойно, будто просил о самой обычной вещи на свете. — Я его отец.

Охранники дружно выкатили глаза, внезапно оказавшись в какой-то мыльной опере, о чем руководство их явно не предупреждало и в должностной инструкции, состоявшей из двух пунктов «грозно смотреть» и «уверенно стоять», ничего написано не было.

Тем не менее, их замешательство не передалось Свириду. Юноша спокойно откинул полог и вышел наружу с видом, как будто и сам ждал этого визита.

— Пропустите, — бросил он охранникам, не отрывая взгляда от Ворона. — Мы отойдем.

Они отошли на несколько десятков метров, туда, где костры лагеря уже не давали света, а звезды над Куликовым полем светили ярко и равнодушно, как светили здесь и шестьсот сорок пять лет назад.

— Не думал, что ты придешь, — сказал наконец Свирид, разглядывая отца с той же смесью любопытства и настороженности, с какой смотрел бы на незнакомца — впрочем, для него Ворон и был, по большому счету, незнакомцем.

— Я и сам не думал, — признался Ворон. — Пока Кузьмич не сказал, что чувствует тебя в лагере.

— Кузьмич, — растягивая слоги, повторил Свирид. — Белый колдун. Матушка часто о нем говорила. Но, знаешь, как о старом надоедливом враге, который постоянно мешается под ногами.

— Матушка? — поинтересовался Ворон. — Только бабушка просила так ее называть.

— Нет, — Свирид покачал головой. — Не бабушка. И не мама. Она умерла пять лет назад. А матушка… — он замялся, не зная, как объяснить очевидное внезапно появившемуся перед ним отцу, — это женщина, кто взяла нас с сестрой, когда мамы не стало. Она заботится о нас. По-настоящему заботится. Не как ты.

Слова оглушили Ворона. Прошлое настигало его. Сперва черные колдуны. Теперь старая семья. Дочь. И сын, который умеет дерзить.

— У меня есть еще и дочь? — тихо спросил он.

— Есть, — Свирид кивнул. — Есть. Только ты не знал даже этого, верно? Уехал, когда мне было четыре, и с тех пор мы не получили от тебя ни одного письма, ни одного звонка. А ведь мы искали тебя. Мама искала. Год за годом.

Чтобы дать ответ, Ворону пришлось крепко задуматься. Разговор со взрослым сыном требовал и чуткости, и принятия, и признания, и напряжения тех внутренних сил, о которых родители никогда не говорят своим детям.

— Я не мог вернуться, — тихо заговорил Георгий. — Я ведь ушел не потому, что вы были плохие. Я ушел, потому что понял одну вещь. Моя семья… Та кровь, из которой я вышел, уточнил он, — занималась и занимается вещами, которые я в какой-то момент моей жизни не смог больше принимать. Черная магия, жертвоприношения, власть любой ценой. Я боялся, что если останусь, то либо втяну вас в это, либо стану таким же, как они, у вас на глазах.

— Значит, ты испугался, — в голосе Свирида звучала горечь, но уже не такая острая, скорее — усталая. — И бросил нас разбираться с этим самим. Знаешь, что это — расти с даром, который тебя пугает, без единого человека, способного объяснить, как с ним жить? Мама не понимала ничего. Она просто боялась — и меня, и сестру, особенно когда мы были маленькие и не могли контролировать то, что в нас просыпалось.

Ворон глубоко вздохнул и произнес всего лишь два слова.

— Мне жаль.

Он сказал это тихо, так, что едва можно было расслышать. Но он сказал это совершенно искренне, и, не делая пауз, тут же продолжил.

— Мне действительно жаль, Свирид. Я должен был найти способ. Должен был вернуться, объяснить, помочь — хоть чем-то. Вместо этого я просто… исчез. И это было неправильно. Это было трусостью, как бы я ни оправдывал себя тогда.

Свирид долго молчал.

— Матушка сказала, что ты придешь и будешь просить меня уйти отсюда, — сказал он наконец. — Отговаривать. Пугать последствиями.

— А ты как думаешь — я за этим пришел?

— Не знаю, — честно признался Свирид. — Может, ты и правда просто поговорить хотел.

— Я хочу, чтобы ты понял, во что тебя втягивают, — сказал Ворон под стук сердца, от которого шумело в ушах. — То, что здесь готовится, нельзя назвать обычным ритуалом. Это попытка открыть врата для сильного существа, которое, если ему это удастся, погубит, может быть, весь этот регион, может быть, больше. И тебя, и твою сестру, кем бы вы ни были для этих людей, скорее всего, используют как расходный материал, а не как ценных союзников.

Слова Ворона тоже цепанули паренька, но тот, как и полагается порядочному человеку двадцати лет, взялся спорить.

— Ты ничего не знаешь о матушке! — резко ответил Свирид, — Она заботится о нас. По-настоящему!

— Может быть, — Ворон в отличие от него, старался спора избегать. — Но я знаю о черных колдунах достаточно, чтобы понимать, что забота у них редко бывает бескорыстной. Спроси себя честно. Здесь и сейчас, спроси: что она получает от твоего присутствия здесь? Что получает от участия в этом ритуале?

Свирид не ответил. Он лишь отвернулся и долго молчал перед тем, как решился открыть рот снова:

— Мне нужно идти, — сказал он наконец. — Скоро проверка.

— Свирид, — Ворон хотел тронуть его за плечо, но не решился. — Что бы ни случилось послезавтра ночью — держись подальше от центра ритуала. Обещай мне хотя бы это.

Сын долго смотрел на него. Георгий вдруг не показался ему чужим. За маской человека, оставившего семью, показалась искренняя забота.

— Посмотрим, — сказал он тихо и тут же скрылся в темноте лагеря.

Ворон стоял, не в силах даже думать о чем-либо. Костры за его спиной постепенно гасли, лишенные подпитки. Лагерь давно спал, когда Георгий решил наконец вернуться.

— Ну как? — первой спросила его Кеша, испугавшись облика, которого прежде не видела: Ворону можно было смело давать лет шестьдесят.

— У меня есть еще и дочь, — сказал он вместо ответа. — А я даже не знал.

Все промолчали. То, что в команде никто и никогда не говорил о прошлом, вошло в привычку, и признание Георгия восприняли, как нечто из ряда вон.

Но прошла секунда, другая — и вот по столу проскребла кружка. Это Кащей проявил сочувствие. Кузьмич по-стариковски впился пальцами в плечо Ворона. Аркаша же старательно делал вид, что происходящее его не касается.

— Значит, время у нас есть до послезавтра, — сказал старик, нарушая тяжелую тишину. — Надо использовать его с умом. Аркадий, что там твоя коробочка — поймала что-нибудь новое?

— Поймала, — Кудесник, обрадованный возможностью сменить тему, придвинул к себе устройство. — Я тут немного подкорректировал кое-какие параметры, в частности, чувствительность прибора. То есть, мы поймаем не вспышку, когда уже все начнется, а момент подготовки. И это даст нам еще минут двадцать, а то и полчаса.

— Двадцать минут — это совсем немного, — заметил Кузьмич.

— Но это лучше, чем ничего, — возразил Аркаша.

— Согласен, — кивнул старик и, еще разок стиснув плечо Ворона, встал. — Теперь план. Восьмого числа вечером начнется реконструкция битвы. Но настоящий ритуал пройдет, скорее всего, когда основное представление закончится и большая часть зрителей и участников разойдется по лагерю. Останется только ближний круг, посвященные, ну и, возможно, жертва. Или жертвы.

— Витька, — напомнил Костик.

— Витька, если он еще жив, — мрачно уточнил Кузьмич. — Наша задача — добраться до места ритуала раньше, чем он начнется полноценно, вытащить всех, кого держат в плену, и сорвать призыв до того, как он наберет силу.

— А если не успеем? — спросила Кеша.

— Тогда будем прорываться силой, — ответил Кузьмич без тени сомнения. — У меня есть кое-что в запасе, я не первый год с такими делами разбираюсь. Но лучше, конечно, не доводить до крайности.

Восьмое сентября началось именно так, как и должен начинаться день реконструкции: теплым, ясным, безветренным. На радостях к Куликову полю рванули туристы со всех концов области. Тянулись и местные, так что зрителей на фестиваль набралось несколько тысяч человек.

— Это же катастрофа, — прошептал Аркаша, оглядывая заполненное людьми поле из укрытия за деревьями. — Столько народу, а мы даже не знаем точно, где именно они собираются проводить настоящий ритуал.

— На том же кургане, где мы видели факелы в первую ночь, — уверенно сказал Ворон. — Больше негде — это единственное место, отмеченное как настоящая точка силы, я это чувствую так же ясно, как ты видишь свою коробочку.

Реконструкция началась около семи вечера — под барабанный бой и рев труб на поле сошлись две «армии» в исторических костюмах, разыгрывая знаменитое сражение под восторженные крики зрителей. Дым от дымовых шашек, лязг деревянных и тупых металлических мечей, актерские падения «убитых» воинов — все это выглядело настолько убедительно и одновременно настолько обыденно-театрально, что даже Кеша на пару мгновений забыла о нависшей над всем этим настоящей опасности.

— Красиво все же, — пробормотала она.

— И жутко, если знать, что стоит за этим представлением, — отозвался Костик.

«Жуткое представление» заняло не больше часа. Воины, включая тех, кто пал на поле брани, разошлись по своим шатрам, а толпа зрителей начала рассредоточиваться по машинам или по шашлыкам неподалеку.

— Пора, — Кузьмич поднялся первым. — Туристы заняты собой, воины — тоже. А мы можем заняться делом.

Команда двинулась в обход через лес, направляясь к тому самому кургану, где несколько дней назад видели факелы и призрачное войско. На этот раз, впрочем, никакой призрачной стражи им не встретилось. Курган был темен и тих, будто вымер.

— Вот это уж плохой знак, — заметил Кузьмич. — Значит, они уже не прячутся. Уверены в себе.

Они поднялись на вершину осторожно, ожидая ловушки, но вместо этого нашли пустой плоский камень и такую же пустоту рядом.

— Не здесь, — разочарованно выдохнул Костик.

— Не здесь — сегодня, — поправил его Ворон, оглядываясь. — Смотрите — земля перекопана. Свежие следы. Они проведут его где-то рядом. Не прямо здесь, но рядом!

— Где? — полюбопытствовала Кеша.

Аркаша, до этого молчавший на пару со своим изобретением, вдруг оживился, а коробочка в его руках загудела с тревожной интенсивностью.

— Туда, — он указал рукой на юг, туда, где виднелся высокий белый обелиск — главный памятник поля, колонна в честь победы русского оружия, установленная еще в девятнадцатом веке. — Сигнал идет оттуда. И очень сильный. Уже! Очень! Сильный!

— Они проводят ритуал прямо у памятника? — ужаснулась Ольга.

— Именно поэтому и там, — мрачно пояснил Кузьмич. — Тысячи людей приходили сюда почтить память погибших, так что памятник буквально пропитан человеческими эмоциями, скорбью, гордостью, памятью. Это концентрированный источник силы почище самого кургана. Странно, что они не выбрали его раньше.

Все бросились туда уже не таясь, потому что времени на осторожность не оставалось. Подойдя ближе к обелиску, все они увидели то же, что и в первую ночь. Факелы окружали мрачную сцену, главными участниками которой были темные фигуры в широких капюшонах и связанные тела меж ними. Только несколькими днями ранее жертва была одна. Теперь — несколько.

— Витька, — выдохнул Костик, разглядев среди пленников знакомую по фотографиям в комнате сына Митрича фигуру подростка. Рядом с ним лежали еще двое — судя по всему, тоже участники фестиваля, выбранные по неизвестному, но, очевидно, зловещему принципу.

В центре круга, у подножия памятника, стоял Всеслав Игоревич — уже без театрального кафтана реконструктора, в настоящем ритуальном одеянии, черном, расшитом теми же символами, что Ворон видел на обрывке ткани с первого кургана. Рядом с ним — фигура повыше, в темном балахоне, лицо скрыто капюшоном — жрец, судя по общей стати очень похожий на того, что они уже видели в каменоломнях Старицы.

— Пришли-таки, — разнесся над полем усиленный не то микрофоном, не то магией голос Всеслава Игоревича, стоило пятерке приблизиться на достаточное расстояние. — А я ждал. Матушка предупреждала — герои всегда приходят в последний момент, чтобы все испортить.

— Матушка, — негромко повторил Ворон, обращаясь скорее к самому себе, чем к остальным. — Значит, все-таки она стоит за этим напрямую.

— Освободи детей, — твердо сказал Кузьмич, выступая вперед и снимая с плеча ружье. — Пока не поздно повернуть назад.

— Поздно повернуть назад было еще шестьсот сорок пять лет назад, старик, — усмехнулся Всеслав Игоревич. — Эта земля давно ждет своего часа. И сегодня она его получит — с вашей помощью или без.

Он поднял руки, и круг колдунов вокруг него начал петь — тот же монотонный, древний напев, что они слышали в первую ночь, только теперь куда громче, слаженнее, будто отрепетированный десятками голосов.

— Кеша, Костик — к пленникам! — скомандовал Ворон. — Аркаша — держись позади с устройством, ищи слабое место в их построении! Кузьмич — со мной, на жреца!

Все бросились в разные стороны почти одновременно — Кеша, используя всю ловкость, которой научилась за последние недели, скользнула вдоль внешнего края круга, уклоняясь от протянутых к ней рук низших колдунов-послушников, Костик прикрывал ее, применяя дар там, где получалось, и голые кулаки там, где не получалось.

Кузьмич выстрелил из ружья в воздух. Он не старался кого-либо убить. Оружие на сей раз использовалось для совершенно иной цели. Старик намеревался прервать ритуал, и потом ударная волна должна была выполнить свою задачу. Но не смогла.

— Не помогает! — крикнул он, перезаряжая ружье. — Их слишком много и они слишком сильные!

Жрец, стоявший рядом со Всеславом, повернулся к Кузьмичу. От одного его движения по земле прошла волна ледяного холода, причем куда более сильная, чем от призраков в первую ночь.

— Старик, — проскрежетал жрец нечеловеческим голосом. — Ты снова здесь. Снова мешаешь. В этот раз я не позволю тебе уйти живым.

— Поглядим, — Кузьмич выпрямился, насколько позволял возраст, и шагнул навстречу.

Тем временем Кеша добралась до пленников — Витьки и двух других подростков, — и принялась резать веревки метательным ножом, который всегда носила при себе.

— Держитесь! — крикнула она, помогая ослабевшему, испуганному Витьке подняться на ноги. — Мы вас вытащим!

— Не так быстро, — раздался голос сзади, и Кеша, обернувшись, увидела перед собой Свирида — в черном одеянии посвященного, с лицом, искаженным внутренней борьбой.

— Свирид, — крикнул она. — Ты же обещал отцу держаться подальше.

— Я много чего обещал, — глухо ответил парень. — Он тоже обещал.

Сейчас его разрывала нерешительность, неспособность сделать выбор, который назрел меньше, чем за сутки. Именно она потушила тот огонь фанатика, который горел в глазах прочих.

— Помоги нам, — не отступала Кеша. — Отпусти детей. Ты же видишь, что здесь происходит! Всеслав использует эту толпу, использует тебя, использует всех, кто ему верит!

Свирид молчал, но разрыв реальности становился буквально ощутимым. Новые люди говорили вслух то, что он чувствовал раньше, но боялся себе в этом признаться.

В этот момент Ворон наконец увиделся с сыном лицом к лицу. На долю секунды весь бой вокруг словно замер для обоих.

— Свирид, — выдохнул Ворон. — Пожалуйста.

Что-то в этой простой просьбе разом переломило внутреннюю борьбу сына. Он резко развернулся к пленникам, одним движением разорвал остатки пут на руках Витьки и двух других подростков.

— Бегите, — глухо сказал он. — Быстро, пока никто не заметил.

— Быстрее, быстрее! — Кеша, не теряя времени, потащила освобожденных детей прочь от центра круга.

За его пределами их уже поджидал Аркаша, готовый увести их подальше от места сражения.

— Предатель! — взревел Всеслав Игоревич, заметивший наконец, что происходит. — Ты предал матушку!

— Нет, — неожиданно громко выдал Свирид и, к удивлению всех присутствующих, встал между воеводой и Вороном. — Я просто… не хочу больше быть чьим-то инструментом. Ничьим. Вообще ничьим!

Монотонное ритмичное пение сбилось от его крика. Не сразу, но из процесса выключилось несколько человек, отвлеченных криками, а потом все ослабло, когда и старшие колдуны потеряли концентрацию из-за происходящего.

— Кузьмич, сейчас! — крикнул Ворон, воспользовавшись замешательством противника.

Старик шарахнул еще раз, на сей раз направив энергию не в колдунов, а под памятник, в саму землю, заставив всех присесть от тряски.

Земля под памятником вздрогнула — не так сильно, как в каменоломнях, но достаточно, чтобы факелы вокруг круга разом погасли, а сам жрец, боровшийся с Кузьмичом, вдруг вскрикнул — на этот раз человеческим, полным настоящей боли голосом, — и рухнул на колени, будто разорванная связь с источником силы лишила его сразу всей мощи.

— Ритуал сорван! — крикнул Кузьмич, тяжело дыша, но все еще не теряя бдительности. — Уходим! Пока не опомнились!

Всеслав Игоревич бросился было к Свириду. Главарь уже потерял контроль над ситуацией и из последних сил старался не потерять контроля над собой. Парня он собирался то ли наказать за предательство, то ли попытаться силой удержать на месте.

Ворон оказался быстрее, перехватив бывшего воеводу и одним точным ударом отправив его на землю, туда, где уже лежал обессиленный жрец.

— Все кончено, — тяжело выдохнул Ворон, глядя на распростертого противника.

Вокруг них метались послушники. Они уже лишились своего лидера и опасности не представляли. Сейчас их интересовало лишь спасение собственной шкуры.

— Отец, — тихо позвал Свирид.

У Ворона перехватило дыхание, но он повернулся к сыну быстрее, чем сам ожидал этого.

— Да, — он повернулся к сыну.

— Что теперь? — спросил паренек

— Теперь, — Ворон посмотрел на него долго, хотя взгляд не мог помочь наверстать все годы, что они провели друг без друга, — теперь мы поговорим. По-настоящему. Обо всем.

Далеко за полем уже выли сирены: кто-то вызвал полицию, быть может, скорую. Никому из них не следовало видеть пятерку спасителей и Свирида. Но они уже ретировались с полей, что могли стать свидетелями чего-то куда более страшного, сражение многотысячных армий, случившееся больше полувека назад.