Моё резюме пролежало в папке «Кандидаты» сорок семь дней. Я знала это точно, потому что каждый вечер заходила в личный кабинет и видела статус: «На рассмотрении». Три года без официальной работы (фриланс, подработки, ночные смены в копицентре) превратили меня в профессионального ожидальщика. Я умела ждать так, как не умеет никто. Я ждала, когда Мира заснёт, чтобы поработать. Я ждала, когда вернутся деньги за залог, чтобы купить молоко. Я ждала, когда боль в пояснице станет терпимой — моя единственная роскошь, на которую я себя подписала.

Поэтому когда пришло письмо из «Кортекс Инжиниринг» с пометкой «Приглашение на собеседование», я прочитала его семь раз. Имени генерального директора в письме не было. Только подпись отдела персонала и адрес бизнес-центра.

Никогда не подписывайте оффер, не прочитав мелкий шрифт. И никогда не соглашайтесь на собеседование, не загуглив имя того, с кем будете разговаривать.

Я пренебрегла обоими правилами.

— Мам, ты красивая, — сказала Мира, стоя на табурете перед зеркалом в общей ванной нашей двушки. Ей четыре года и одиннадцать месяцев. Тёмные волосы, как у него, вились на концах непослушными кольцами. И та же ямочка на подбородке, когда она обижалась.

— Спасибо, котёнок. — Я поправила бант, который тут же съехал набок. — Ты сегодня ночуешь у бабушки, помнишь? Я заберу тебя завтра утром.

— А где твоя новая работа?

— В большом доме.

— А начальник добрый?

Я запнулась. Добрый начальник. Мысль показалась почти смешной. На моей прошлой работе (если можно так назвать должность оператора колл-центра) начальник называл сотрудниц «девчата» и мог внезапно похлопать по плечу, комментируя: «Да ты поправилась, боец». Я ушла оттуда, когда он сказал, что декрет — это «не уважение к команде».

— Думаю, он будет вежливым, — ответила я осторожно. — А вежливость — это тот же доброта, только в деловом костюме.

Мира склонила голову, обдумывая этот сложный тезис. Потом кивнула, удовлетворённая.

Бабушка, моя мать, ждала внизу с пакетом печенья и невысказанным упрёком в глазах. Она не одобряла, что я выхожу на работу полный день. Кто будет забирать Миру из сада? Кто поведёт её на логопеда? А вечером? А если заболеет?

Я оставила ей список — на трёх страницах. Всё, что она должна знать. Какие лекарства, какой режим, какая сказка на ночь («Репку» нельзя — боится, когда дедка плачет).

— Ты уверена? — спросила мать, глядя на мою чёрную юбку-карандаш и шёлковую блузу цвета старого шампанского. — Выглядит дорого. Это новые?

— Нет, мам. Это с прошлой жизни.

Она не стала спрашивать. Она вообще перестала спрашивать про прошлую жизнь в тот день, когда я приехала к ней с одним чемоданом, нулём на счетах и положительным тестом на беременность. Мы пили чай с бергамотом, и она молча смотрела на моё лицо, а потом сказала только: «Дверь открыта, ложись на диван». Мы никогда не были нежны друг с другом. Но она не выгнала. И за это я молча кланялась ей каждый день, даже в те, когда она говорила, что я «растеряла всё, что у меня было, из-за гордости».

Я не стала спорить. Не с матерью. И не с собой.

Потому что то, что у меня было с Сашей Романовым, никакой гордостью не пахло. Это пахло удушьем. Это пахло так, будто ты стоишь на балконе и смотришь на город, а он смотрит на телефон, даже не заметив, что ты ушла.

В метро я поправила макияж в маленьком зеркальце. Тени — нейтральные, помада — чуть темнее губ. Лицо женщины, которая хочет, чтобы её воспринимали серьёзно. Никаких стрелок. Никакого намёка на кокетство.

Я ехала на Покровку, сжимая в руках папку с копиями дипломов, сертификатов и благодарственных писем с прошлого места — того, где меня ценили. До Саши. До того, как я стала чьей-то невидимой тенью.

Бизнес-центр «Покровский» встретил меня кондиционированным воздухом, пахнущим деньгами, и охранником в строгой форме, который спросил паспорт, даже не глядя на меня. На ресепшене меня подняли на восьмой этаж, где пахло кофе «Лавацца» и типографской краской.

— Вы к Романову? — спросила секретарша с идеальным маникюром цвета «увядшая роза». Она скользнула по мне взглядом — от лёгких туфель до волос, уложенных в низкий пучок. — В кабинет четырнадцать. Вас проводить?

— Нет, спасибо.

В кабинет четырнадцать. Романов. Фамилия ударила мне в затылок за секунду до того, как я увидела табличку.

Матовое стекло. Чёрные буквы. «Генеральный директор — Александр Романов».

Нет.

Нет-нет-нет.

Мои ноги приросли к полу. Я смотрела на эту табличку, и мир вокруг рассыпался на отдельные звуки: щелчок кулера, женский смех из кабинета напротив, шум лифта, который только что привёз меня сюда — в самое сердце моей прошлой жизни.

Рука тряслась. Папка выскользнула, копии дипломов веером разлетелись по полу.

— Вам помочь? — спросила секретарша, уже с лёгкой брезгливостью.

— Нет, — сказала я слишком громко. — Всё в порядке.

Я собрала документы. Встала. Поправила блузу. Глубокий вдох. Ещё один.

И постучала в дверь.

— Войдите, — сказал голос из-за двери.

Голос, который я слышала во сне три года, семь месяцев и двенадцать ночей. Голос, который однажды сказал мне: «Ты слишком много думаешь, детка. Просто будь».

Я вошла.

Он сидел за столом, откинувшись в кресле. Чёрный пиджак, белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Он почти не изменился — только чуть жёстче стали скулы, чуть тяжелее взгляд. Три года. Чёрт возьми, три года — и вот он смотрит на меня. Знает. Ждёт.

Его губы дрогнули. Не улыбка. Нет. То, что хуже.

— Здравствуй, Лиза, — сказал Саша Романов, и его голос был мёдом и сталью одновременно. — А я думал, ты никогда не вернёшься.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — ответила я, сделав ударение на отчестве. Чтобы между нами была стена. Есть. Бетонная, трёхметровая, с колючей проволокой. — Я пришла на собеседование.

Он медленно встал. Обогнул стол. Он был высоким — всегда был выше, чем я помнила. И пахло от него так же: кедром, табаком и чем-то злым, что он называл «мой характер, детка».

— На собеседование, — повторил он, остановившись в метре от меня. — Серьёзное заявление. Ты пришла ко мне на собеседование. После того как сбежала посреди ночи, не оставив даже записки.

— У нас трудовые отношения. — Голос не дрогнул. Я тренировалась три года. — Я квалифицированный специалист. Моё резюме вы видели. Моя трудовая книжка чиста. Я готова к работе.

Он наклонил голову, рассматривая меня. Медленно, будто раздевая взглядом — но нет. Хуже. Будто проверял на прочность.

— Три года, Лиза. — В его голосе появилась хрипотца. — Ты ушла. Ни слова. Ни объяснений. Я искал тебя. Ты знаешь, что я искал?

Я не знала. Я сменила номер, уехала из Москвы в область, потом вернулась, но уже на другой адрес. Я сделала всё, чтобы он меня не нашёл. Потому что если бы он нашёл — я бы не устояла. А если бы я не устояла — что стало бы с Мирой?

— Это не относится к работе, — сказала я.

— Всё, что касается тебя, относится ко мне, — ответил он так тихо, что я почти не расслышала.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было полметра. Я чувствовала тепло его тела. Я помнила его запах. Я помнила, как он касался моего лица на рассвете, думая, что я сплю. Я помнила всё — до последней секунды, до последнего «пока», сказанного в пустоту.

— Почему ты ушла? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Это не имеет значения, — сказала я. — Сейчас важно только одно: могу ли я получить эту должность или нет? Я хочу работать. Я хорошо работаю. Остальное — личное.

Саша усмехнулся. Знакомо. Страшно знакомо. Так он усмехался перед тем, как сказать что-то, что оставляло синяки на душе.

— Личное, — повторил он. — Хорошо. Тогда слушай личное, Лиза. Ты получишь эту должность. Даже не сомневайся. Но не потому, что ты «квалифицированный специалист». — Он выделил эти слова с издевательской торжественностью. — А потому что теперь ты работаешь на меня. И я хочу наблюдать за тобой каждый день. Смотреть, как ты ходишь по моему офису. Как пьёшь кофе из моей кофемашины. Как врёшь коллегам, что у тебя всё прекрасно.

Он подошёл совсем близко. Наклонился к моему уху. Я чувствовала его дыхание — горячее, неровное.

— Ты не уйдёшь в этот раз, Лиза. Не сбежишь. Я сделаю так, чтобы ты сама не захотела уходить. И тогда… — Он замолчал. Потом отстранился и посмотрел мне прямо в глаза. — Тогда ты расскажешь мне правду. Всю. До последней буквы.

Руки дрожали. Но я не опустила взгляд.

— Ваши условия, Александр Сергеевич? — спросила я с ледяной вежливостью.

— Условие одно, — сказал он, возвращаясь за стол и открывая ноутбук. — Твой выбор, детка. Работать на меня — или уйти навсегда. Третьего не дано.

Я смотрела на его руки — длинные пальцы, тонкая кожа, никакого кольца. Он не был женат. Или был, но снял. Я ничего о нём не знала теперь. Только то, что он жаждет мести. Только то, что правда раздавит его — или раздавит меня.

— Я принимаю предложение, — сказала я.

Саша поднял глаза. Улыбнулся. Настоящей улыбкой — той, от которой у меня когда-то подкашивались колени.

— Добро пожаловать в «Кортекс», Лиза. — Он протянул руку. Я её пожала, чувствуя, как его пальцы сжимают мои чуть дольше, чем нужно. — Ты пожалеешь об этом. Я гарантирую.

— Уже жалею, — ответила я честно.

Но ничего не изменила бы.