Мы поженились через месяц в Венеции. Как он и хотел три года назад.

Мира была подружкой невесты — в белом платье с бантом и в короне из живых цветов. Она бегала по пирсу, кричала чайкам «я выхожу замуж за папу» и требовала мороженого до церемонии.

Марина была свидетельницей. Андрей — шафером. Моя мать плакала в уголке и говорила, что «у Лизки наконец-то крыша над головой». Саша не обижался. Он обнял её перед церемонией и сказал: «Спасибо, что не выгнали её. Спасибо, что растили Миру. Я ваш должник». Мать расплакалась ещё больше.

Церемония была на террасе отеля, выходящей на Гранд-канал. Солнце садилось, вода была розовой, как у Марка Шагала. Саша ждал меня в белом костюме — без галстука, с распахнутым воротом. И улыбался. Так, как не улыбался никогда — открыто, счастливо, беззащитно.

Я шла по белому ковру, держа Миру за руку. Она несла букет (меньше её, но она справлялась гордо) и на каждом шаге кричала: «Мам, ты красивая!» Гости смеялись.

Саша смотрел. На меня. Только на меня. В его глазах были слёзы. Чёрт возьми, в глазах генерального директора с двухмиллионным состоянием стояли слёзы, и он даже не вытирал их.

— Ты пришла, — сказал он, когда я встала напротив.

— Ты ждал.

— Три года. Но это того стоило, — сказал он. — Каждая минута.

Мэр (или кто там вёл церемонию на итальянском) говорил что-то про любовь и верность. Я не слушала. Я смотрела на Сашу. На его шрам над бровью. На кольцо, которое он надел мне три года назад, которое я носила теперь на безымянном. На его руки — длинные, сильные, сжимающие мои.

— Обменяйтесь клятвами, — сказал переводчик.

Саша начал первым. Он достал из кармана листок — мятый, исписанный от руки.

— Лиза, — сказал он, и голос его сорвался. — Я обещаю замечать тебя. Каждый день. Даже когда буду занят. Даже когда буду зол. Даже когда буду бояться. Я обещаю быть отцом Мире. Настоящим. Ты лишила меня пяти лет, но я не лишу её следующих пятидесяти. Я обещаю не называть тебя «детка», если ты не попросишь. Но если попросишь — буду называть. Шёпотом. На ухо. Только для тебя.

Он перевёл дух.

— Я обещаю, что наша дочь никогда не увидит нас врагами. И я обещаю, что если ты снова уйдёшь — я пойду за тобой. Даже на край света. Даже если ты будешь прятаться. Потому что ты — мой выбор. Единственный. На всю жизнь.

Он заплакал. Я заплакала. Мира заплакала, хотя не поняла ни слова — просто за компанию.

Я не готовила клятвы. Сказала то, что было в голове.

— Саша, — сказала я, глядя ему в глаза и уже не стесняясь слёз. — Я обещаю не убегать. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что ты меня не видишь. Я обещаю говорить правду. Даже ту, которая может разрушить всё. Потому что ложь разрушает вернее. Я обещаю, что Мира будет знать: её папа — герой. Не потому что богатый или красивый. А потому что он не сдался. Потому что он искал нас три года.

Она сжала мою руку.

— И я обещаю любить тебя. Не той любовью, которой любила раньше — слепой, боящейся, угасающей. А другой. Взрослой. Которая знает, что любовь — это выбор. Каждый день.

— Я выбираю тебя, Саша. Сегодня, завтра и всегда.

Мира кинула цветы в воздух. Марина закричала: «Горько!». Итальянцы на лодках зааплодировали. Саша взял моё лицо в ладони — осторожно, будто я была хрупкой — и поцеловал.

Настоящим поцелуем. При всех. Не стесняясь.

Гости аплодировали. Мира кричала: «Папа, целуй маму, целуй!». И он целовал. Долго, вдумчиво, смакуя, будто пробовал на вкус наше будущее.

В шесть вечера мы плыли по Гранд-каналу на гондоле. Я в белом платье, Мира на руках у Саши, он что-то шептал ей про мосты и дворцы. Она слушала раскрыв рот.

— Пап, — спросила она вдруг. — А ты теперь с нами навсегда?

— Навсегда, — сказал он.

— И спать будешь с мамой?

— Буду.

— И утром будешь готовить блинчики?

— И утром.

— И когда я вырасту, ты будешь меня водить в школу?

— И в школу, и на выпускной, и под венец, когда придёт время.

— Это когда я замуж выйду?

— Очень-очень не скоро, — твёрдо сказал Саша. — Твой будущий муж должен будет пройти через меня. А я — через него. С кулаками.

Мира засмеялась. Я смотрела на них — отец и дочь, два родных человека, которые нашли друг друга так поздно, но так навсегда — и чувствовала, что сердце моё наконец-то перестало болеть.

Оно просто было полным.