Свадьбу назначили через месяц. Мира выписалась через три дня, и Саша не выходил из моей квартиры с тех пор. Спал на диване (я боялась пускать его в кровать, он не настаивал), кормил нас завтраками, водил Миру в сад, а вечерами сидел за ноутбуком, работая удалённо.

— Ты задушишь меня своим присутствием, — сказала я через неделю.

— Это теперь моя работа, — ответил он. — Защищать тебя от одиночества. Ты слишком долго была одна.

Он перестал называть меня «детка». Только по имени. Я спросила почему.

— Потому что я обещал равноправие, — сказал он. — «Детка» звучит как свысока. Ты не моя детка. Ты моя женщина.

— А можно иногда? — спросила я несмело. — Я привыкла.

Он улыбнулся. Подошёл, обнял со спины, поцеловал в макушку.

— Твой выбор, Лиза. Всегда твой.

Но в постель он не лез. Ни разу. Мы спали в одной квартире, но в разных комнатах. Я ждала. Он ждал. Мира ждала, когда у неё наконец появится папа в одной кровати с мамой, как у Алисы из садика.

Однажды ночью я не выдержала.

Встала в два часа, прошла на кухню, где он работал (он всегда работал по ночам, когда Мира спала — чтобы не мешать нам). Стоял у окна в футболке и домашних штанах, смотрел на город.

— Саша.

— Не спится?

— Ты почему не приходишь?

Он обернулся.

— Потому что ты ещё не готова.

— Откуда ты знаешь?

— Ты спишь в футболке. Не той шёлковой, что носила раньше. Ты закрываешь дверь в спальню, хотя раньше оставляла открытой. Ты не прикасаешься ко мне случайно, а когда я прикасаюсь — замираешь. Три года одиночества, Лиза. Я понимаю, это оставляет следы.

Я подошла ближе. Встала рядом. Он пах кедром и табаком — его гель для душа, его сигареты (он снова курил, я знала, но не ругалась).

— А если я скажу, что готова?

— Я не поверю. Пока ты сама не докажешь.

— Как?

Он повернулся ко мне лицом. Взял мою руку, прижал к своей груди — сердце билось часто, гулко, как у загнанного зверя.

— Сделай первый шаг, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я устал бояться, что сделаю больно.

Я посмотрела на его губы. На скулы. На шрам над бровью — он появился недавно, я не спрашивала откуда. На всё лицо, которое три года снилось мне по ночам.

Я потянулась и поцеловала его сама.

Сначала осторожно — пробуя, вспоминая. Потом смелее. Он не отвечал, просто стоял, позволяя мне исследовать его губы, заставляя меня вести. Мой первый шаг, чёрт возьми. Я никогда не была инициатором.

— Саша, — прошептала я в его губы. — Пожалуйста. Обними меня.

Он зарычал. Не метафорически — по-настоящему, низко, из груди. Схватил меня за талию, прижал так, что захрустели рёбра, и поцеловал в ответ — жадно, как голодный, как человек, который три года не пил, и вот перед ним родник.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и понёс в свою комнату. Не в мою. Свою. Где пахло им, где на тумбочке стояла моя фотография (я даже не знала, где он взял эту старую, пятилетней давности — с моря, где я ещё была беззащитной, ещё верила, что он меня видит).

Он уложил меня на кровать, навис сверху. Глаза блестели в темноте.

— Ты уверена?

— Да, — сказала я. — Теперь да.

Он раздевал меня медленно, как будто изучая заново. Каждый сантиметр кожи — пальцами, губами, дыханием. Я дрожала, но не от холода. Три года я не знала прикосновений. Три года моё тело помнило только его. И вот он — живой, горячий, осторожный, какой-то новый.

— Ты изменилась, — прошептал он, целуя шрам на моём боку (кесарево, Мира не хотела выходить). — Твоё тело — это карта. Здесь Мира родилась. Здесь я не был. Но теперь я выучу.

— Саша, пожалуйста…

— Что, детка? — вырвалось у него. Он замер. — Прости, привычка.

— Не проси. Мне нравится.

Он усмехнулся в темноте. Наклонился, прошептал в губы:

— Твой выбор, детка.

И в ту ночь он выбирал меня. Медленно, почти нежно, с таким вниманием к каждому моему вздоху, что я плакала — от счастья, от облегчения, от того, как это было правильно.

После я лежала на его груди, слушала сердце, ровное теперь, и думала: три года назад я боялась, что он не заметит меня.

Он заметил. Он выучил наизусть. Даже тот шрам, о котором я сама забывала.

— Саша, — сказала я в темноту.

— М?

— Я люблю тебя. Не просила ничего взамен. Просто знай.

Он поцеловал меня в макушку. Долго. Молча. И я чувствовала, как его сердце бьётся быстрее.

— Я тоже, — сказал он. — Всегда. Даже когда ненавидел. Я люблю тебя, Лиз. И нашу дочь. И эту квартиру. И твой ужасный линолеум. И всё, что ты делаешь.

— Линолеум ужасный, согласна.

— Завтра купим паркет, — пообещал он. — Настоящий. Потому что ты теперь будешь жить в доме, где всё настоящее. Включая меня.

Я уснула под стук его сердца. И мне снилась Венеция.