Всё пошло не по плану через месяц.

Мира заболела. Не просто насморк — температура под сорок, бред, скорая. Я вызвала врача в два часа ночи, когда её маленькое тело горело так, что к нему страшно было прикоснуться.

— Вирус, — сказала врач после осмотра. — Ничего страшного, но сбивайте каждые четыре часа. Если поднимется выше сорока — сразу в больницу.

Я осталась одна. Мать была в отъезде (поехала к тёте в Тверь), подруги — у каждой своя жизнь. Я сидела у Мириной кровати, меняла мокрые полотенца на лбу, считала минуты между приёмами жаропонижающего.

В четыре утра температура подскочила до 40,2. Мира бредила, звала папу. Папу, которого не знала три года назад, но который теперь стал для неё главным человеком после меня.

Я позвонила Саше. Он приехал через семь минут. В пижамных штанах, в расстёгнутой куртке, без шапки — выскочил из дома, не одевшись.

— Что с ней?

— Температура не сбивается, — сказала я, и голос мой дрожал так, что я едва говорила.

Он взял Миру на руки — она тряслась в ознобе, лицо красное, глаза стеклянные — и посмотрел на меня.

— Одевайся. Едем в больницу. Я за руль.

— Саша, ты в чём выскочил?

— Плевать. Бери вещи. Быстро.

Он нёс её до машины, укутав в два одеяла. Я бежала следом с рюкзаком — паспорт, полис, сменка, вода. В машине Мира бредила громче: «Папа, не уходи, ты только что пришёл».

Саша сжимал руль так, что побелели костяшки. Ехал на красный. Обгонял. Я не возражала.

В приёмном покое детской инфекционки нас приняли сразу — видимо, вид мужчины в пижаме с ребёнком на руках не оставлял сомнений в серьёзности. Врачи поставили капельницу, дали укол, сбили температуру до 38,5.

— Оставим до утра, — сказала дежурная. — Один из родителей может остаться.

— Оба, — сказал Саша. Врач посмотрела на его пижаму, потом на меня. Я кивнула.

Мы сидели в палате на двух жёстких стульях. Мира спала, подключённая к капельнице. Её лицо было бледным, но спокойным — температура падала.

Саша взял меня за руку. Молча. Сильно. Так, что хрустнули кости.

— Я испугался, — сказал он ровным голосом нервного робота. — Я никогда так не боялся. Даже когда ты ушла. Даже когда подписывал кредит на десять миллионов. Это…

— Это любовь, — сказала я. — Теперь ты знаешь, как это.

— Всегда знал. Просто боялся признаться. — Он повернулся ко мне. — Я люблю её больше жизни. И тебя. Хотя ты меня чуть не убила.

— Я знаю.

— Ты поэтому ушла? Чтобы я стал таким?

— Нет, — покачала я головой. — Я ушла, потому что боялась, что ты не станешь таким. Глупо, правда?

— Очень, — сказал он. — Но теперь я здесь.

Он заснул на стуле в три часа ночи, положив голову на край Мириной кровати. Я смотрела на них — двух родных людей, которые нашли друг друга так поздно, но так правильно — и думала, что иногда страх бывает сильнее любви. Но только до тех пор, пока ты не увидишь любовь в действии.

Настоящую. Страшную. Такую, что она заставляет мужчину в пижаме ехать на красный, потому что его дочь задыхается от температуры.

Утром Мира проснулась с температурой 37,2. Увидела Сашу, спящего на стуле, и спросила:

— Мам, а папа будет жить с нами теперь?

— Не знаю, котёнок.

— А я хочу, — сказала она твёрдо. — Он мой папа. У него большие уши. Он меня любит. Пусть живёт.

Саша проснулся от её голоса. Услышал эту короткую детскую речь. И посмотрел на меня так, будто решался на прыжок с высоты.

— Лиза, — сказал он. — Выходи за меня.

— Сейчас? Тут капельницы, больница, ты в пижаме…

— Сейчас, — сказал он. — Потому что завтра может быть поздно. Потому что я уже ждал три года. Потому что наша дочь только что решила за нас. Потому что я люблю тебя. — Он достал из кармана пижамных штанов кольцо. То самое. На цепочке. — Я снял его сегодня, когда выбегал. Положил в карман, потому что подумал: если она выживет, я сделаю это сразу. Она выжила. Сделаю.

Мира захлопала в ладоши даже с капельницей.

— Скажи да, мам! Скажи да!

Я смотрела на Сашу — нелепого, в мятой пижаме, с тёмными кругами под глазами, с кольцом в дрожащих пальцах. Он был некрасив в этот момент. Он был настоящим.

— Да, — сказала я. — Да, Саша. Да.

Он надел кольцо мне на палец. И заплакал. Впервые при мне. В инфекционном отделении детской больницы, под капельницей, под крики «да-да-да» пятилетней девочки.

Это было некрасиво. Это было совершенно.