Три недели привыкания. Странное время, когда ты уже не враг, но ещё не свой. Когда утром он забирает Миру в сад (потому что его квартира рядом, потому что он встаёт в шесть, потому что он хочет), а вечером возвращает, и вы стоите на лестничной клетке, не зная, как попрощаться.

— Заходи, — сказала я в один из вечеров. — Мира хочет показать тебе свой новый мультик.

— Мира хочет или ты хочешь?

— Оба, — ответила я честно.

Он зашёл. Впервые в мою квартиру не как враг, не как отец, делающий страшное признание, а просто — как человек, который хочет побыть рядом. Снял кроссовки. Прошёл на кухню. Увидел, что я готовлю ужин, и молча встал рядом, взялся за нож.

— Ты умеешь резать лук? — спросила я с сомнением.

— Я умею много чего, Лиза. — Он усмехнулся. — Ты просто не давала мне шанса показать.

Он резал лук аккуратно, тонкими полукольцами, как повар в ресторане. Мира крутилась рядом на табурете, комментируя:

— Папа, ты плачешь.

— Это лук, маленькая. От него все плачут.

— А мама говорит, что ты плакал, когда я родилась. Хотя тебя там не было. Как ты можешь плакать, если тебя там нет?

Саша посмотрел на меня поверх Мириной головы. В его глазах было что-то мягкое и болезненное одновременно.

— Иногда можно плакать там, где тебя нет, — сказал он. — Если очень жалко, что ты пропустил что-то важное.

Мира задумалась. Потом спрыгнула с табурета, обняла его за ноги и сказала:

— Ничего. Ты теперь здесь. Будешь смотреть другие важные вещи.

Он опустил нож, присел и обнял её в ответ — крепко, по-настоящему, так, будто хотел вобрать в себя все пропущенные пять лет за один этот миг.

Я отвернулась к плите, чтобы не видеть его слёз.

Ужинали втроём. Спагетти с томатным соусом, которые Мира наматывала на вилку так неловко, что половина оказывалась на столе. Саша не ругался. Он просто убирал за ней, не делая замечаний, и смотрел на неё таким взглядом, будто она была чудом.

После ужина он мыл посуду. Я стояла рядом, вытирала тарелки.

— Ты меняешься, — сказала я тихо.

— Нет. Я возвращаюсь к тому, кем всегда был. Просто раньше я боялся это показывать. Даже себе.

— А сейчас?

— Сейчас мне есть ради кого. — Он посмотрел на Миру, которая рисовала за столом розового слона. — И ради кого становиться лучше.

В одиннадцать он ушёл. На пороге задержался.

— Можно, я завтра снова приду?

— Можно, — сказала я. — Но без лука. Я буду делать курицу.

Он улыбнулся. Усталой, счастливой улыбкой человека, который только что понял, что жизнь не кончилась.

— Договорились.