В голубой спальне западного крыла ничего не изменилось. Мои платья по-прежнему висели в резном шкафу, книги маменьки стояли на низкой полке возле камина, а запертая дверь соединяла гостиную с комнатами Рейнара. Никто больше не говорил о переезде. Только госпожа Марш прислала небольшой письменный стол, чтобы мне не приходилось носить хозяйственные записи из кабинета леди Элеоноры в спальню.

Ключ от кабинета я хранила в кармане и пользовалась им осторожно. Там, среди гербариев, журналов лазарета и писем покойной хозяйки, было легче дышать. Комната не заменяла спальню и не спасала от ночных звуков за стеной, зато давала занятие, ради которого стоило вставать утром. Я разбирала заметки леди Элеоноры, сравнивала их с тетрадями маменьки и постепенно узнавала женщину, которую никогда не встречала: терпеливую с больными, беспощадную к невежеству и удивительно бережную к чужому достоинству.

Рейнар в кабинет не заходил. О подаренном ключе он тоже не упоминал. В первый вечер заперся с Гидеоном в северной башне и велел подать ужин туда. Сесилия играла на клавесине в малой гостиной, а я сидела за общим столом одна и впервые внимательно рассмотрела то, чем в Эшворте кормили людей.

Передо мной поставили густой суп на говяжьем жире, пирог с олениной, жареную утку, залитую тяжёлой сливочной подливой, и пудинг, от которого пахло топлёным салом. Для зимнего охотничьего дома такое меню считалось привычным. Оно насыщало мужчин после долгой дороги, но едва ли помогало больным, детям или слугам, проводившим целый день в тёплых помещениях. Я попробовала по ложке каждого блюда и поняла, почему в журнале лазарета так часто упоминались боли в желудке, тяжесть после еды и зимняя слабость.

На следующее утро на столе в гостиной меня ждал подарок.

Небольшая шкатулка из тёмного дерева стояла рядом с кофейником. Крышку украшал серебряный волк. Я решила, что Рейнар вернул медальон или положил записку, и открыла.

Внутри на чёрном бархате лежало ожерелье.

Тонкая золотая цепь поддерживала семь крупных сапфиров. Камни были такого глубокого синего цвета, что почти казались чёрными, пока на них не падал свет. Вокруг каждого сверкали маленькие бриллианты.

Я закрыла шкатулку.

Клара, вошедшая с горячими булочками, едва не выронила поднос.

— Ох! Это же гарнитур старой герцогини.

— Чей?

— Я… так слышала. — Девушка торопливо поставила поднос. — Должно быть, подарок молодого господина.

Под шкатулкой обнаружилась записка.

«За спасённую жизнь. Не спорьте хотя бы с драгоценностями — они ни в чём не виноваты. А.»

Я перечитала дважды.

В лесном доме Рейнар предлагал золото, потому что не знал другого способа благодарить. Я отказалась. Теперь он выбрал вещь дороже всей деревни. Возможно, рассчитывал, что перед сапфирами моя гордость окажется слабее.

— Где его кабинет? — спросила я.

Клара посмотрела на нетронутый завтрак.

— В северной башне. Но молодой господин занят.

— Тем лучше. Разговор получится коротким.

Я взяла шкатулку и отправилась искать лестницу.

Кабинет находился не в самой башне, а у её основания. Перед дверью сидел секретарь с кипой бумаг. Увидев меня, он вскочил.

— Госпожа Мур, молодой господин просил никого не впускать.

— Передайте, что пришли его сапфиры.

За дверью раздался голос Рейнара:

— Впустите.

Секретарь открыл дверь и посторонился.

Кабинет был строгим, почти военным. Тёмные панели, большой стол, карта северных земель на стене, шкафы с документами. На подоконнике лежали два пистолета, рядом стоял кофейник. Гидеон занимал кресло у стола, Рейнар — место перед разложенными картами.

Он поднял глаза на шкатулку.

— Не понравилось?

— Очень красиво.

— Тогда зачем вернули?

— Потому что оно не моё.

— Я сделал его вашим.

— Без моего согласия.

Рейнар откинулся на спинку кресла. Сегодня он был одет в чёрный сюртук, серебристый жилет и белую рубашку с высоким воротником. Волосы убраны назад, на пальце появилось кольцо с волком. От лесного больного почти ничего не осталось.

— Вы считаете подарки разновидностью принуждения? — спросил он.

— Некоторые подарки именно таковы. Особенно если стоят достаточно, чтобы человек всю жизнь чувствовал долг.

— Вы уже спасли мне жизнь. Долг мой.

— Тогда не перекладывайте его на мою шею.

Гидеон кашлянул и отвернулся к карте. Рейнар прищурился.

— Что вы предлагаете взамен?

— Ничего. Благодарности достаточно.

— Мне недостаточно.

— Это ваша трудность.

— Вы удивительно беспощадны к моим трудностям.

— А вы упорно создаёте новые.

Я поставила шкатулку на стол. Он не прикоснулся к ней.

— Хорошо, — произнёс Рейнар после паузы. — Назовите то, что примете.

— Вы торгуетесь?

— Пытаюсь выполнить обязательство в форме, которая не оскорбит вашу независимость.

Фраза звучала разумно. Слишком разумно, чтобы доверять ей сразу.

Я посмотрела на карту, бумаги и письмо с печатью, лежавшее возле руки Гидеона. Вспомнила лазарет, о котором рассказывала Клара, запертую часть библиотеки и пустые грядки под окнами кабинета леди Элеоноры.

— Мне нужно разрешение выносить медицинские книги из библиотеки, — сказала я. — Вчера мне открыли книгохранилища, но хранитель не позволяет уносить редкие издания даже в лазарет.

— Он не позволяет этого и членам семьи.

— Тогда сделайте для меня исключение.

Рейнар коротко кивнул.

— Ещё?

— Семена из оранжереи. Не цветы — лекарственные растения, которых нет в саду. И разрешение помогать в лазарете, если сестра Агнес согласится.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Всё?

— Мои вещи из лесного дома, когда дорога станет безопасной. И новый засов на лечебницу.

— Это стоит меньше ожерелья.

— Для вас.

Гидеон всё-таки улыбнулся. Рейнар заметил и бросил на него взгляд.

— Подготовьте письменное разрешение, распорядитесь насчёт оранжереи и поговорите с сестрой Агнес, — велел он.

— Уже сегодня, — подтвердил Гидеон.

— Вы согласны? — спросила я Рейнара.

— Я дал распоряжение.

— Распоряжения вы даёте ему. Я спрашиваю, позволите ли мне работать.

— Позволю.

Слово мне не понравилось, но спорить о нём сейчас было неблагодарно. Я кивнула и направилась к двери.

— Элиза.

Я обернулась.

Рейнар держал шкатулку в руках.

— Если передумаете, сапфиры останутся здесь.

— Не передумаю.

— Все так говорят до первого бала.

В голосе прозвучала знакомая насмешка, но взгляд был холодным и изучающим. Словно он не дарил, а проверял.

— Тогда продайте их и купите лазарету чистое полотно, — предложила я. — На первом же балу будет приятно помнить, сколько людей перевязали вместо моей шеи.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Письменное разрешение принесли через час. Оно позволяло брать медицинские книги в лазарет, работать в саду и помогать сестре Агнес с её согласия. Внизу стояла подпись Рейнара — размашистая, без фамилии. Видимо, в Эшворте и так знали, чьей рукой она сделана.

Сестра Агнес встретила меня без восторга.

Лазарет занимал одноэтажное каменное здание между кухонным двором и садом. Внутри находились приёмная, шесть коек, маленькая операционная, кладовая и комната сестры. Всё было чисто, но слишком тесно: сушившееся бельё висело возле печи, банки стояли в два ряда, а хирургический стол служил ещё и местом для приготовления мазей.

Сестре Агнес было около сорока пяти. Высокая, костлявая женщина с серыми глазами и руками, покрасневшими от постоянного мытья. Она прочитала разрешение, посмотрела на меня и спросила:

— Где учились?

— У Норы Мур. Она принимала роды и лечила жителей Уиткомба почти тридцать лет.

— Диплом?

— Нет.

— Латынь?

— Читаю со словарём.

— Швы накладывать умеете?

— Да.

— Ампутацию видели?

— Один раз. Помогала держать больного.

— Упали в обморок?

— Нет. Мужчина упал раньше меня.

Она ещё несколько мгновений изучала моё лицо, затем протянула передник.

— У поварёнка ожог. Доктор велел мазать жиром, но от него стало хуже. Посмотрим, чему научила вас Нора Мур.

Мальчика звали Нед. Ему было двенадцать. Он опрокинул на предплечье котёл с кипящим соусом. Ожог оказался обширным, но неглубоким. Жир смешался с грязью, кожа под повязкой покраснела.

Я размочила полотно прохладной водой, осторожно сняла и очистила рану. Нед стиснул зубы, стараясь не плакать.

— Если закричишь, крыша не упадёт, — сказала я.

— Мужчины не кричат.

— Кто сообщил?

— Старший повар.

— В следующий раз, когда порежет палец, напомни ему.

Нед хихикнул и тут же поморщился. Я накрыла ожог чистой влажной тканью, приготовила слабый отвар и объяснила, какие признаки воспаления следует отслеживать.

Сестра Агнес наблюдала молча.

— Почему не масло? — спросила она, когда мальчик уснул.

— Оно удерживает жар и грязь. Сначала охлаждение и чистота. Потом можно использовать мазь, когда кожа начнёт заживать.

— Так написано в столичных книгах?

— Так маменька поняла после трёх неудачных случаев. Сегодня ночью я нашла подтверждение в библиотеке.

Сестра Агнес сняла старый передник и подала мне новый.

— Приходите после завтрака. Доктор бывает по вторникам и пятницам. В остальные дни лишние руки не помешают.

Это было всё её одобрение.

Я провела в лазарете до обеда. Осмотрела плечо конюха, приготовила растирание для прачки, разобрала травы в кладовой. Часть оказалась испорчена сыростью. Мы с Агнес составили список необходимого. В нём было чистое полотно, мыло, спирт, новая игла, маковый сироп и два медных таза.

— Покажите молодому господину, — сказала сестра. — Он подпишет.

— Все расходы лазарета проходят через него?

— Крупные. Мелкие — через Гидеона. Но после смерти леди Элеоноры господин Рейнар проверяет счета сам.

— Почему?

Агнес пожала плечами.

— Потому что однажды управляющий покупал больным воду по цене вина. Молодой господин узнал, заставил вернуть деньги и с тех пор не доверяет добродетели без ведомости.

Это звучало очень похоже на Рейнара.

Я отнесла список в кабинет. Секретарь сообщил, что хозяин в конюшнях, и предложил оставить бумагу. Я так и сделала.

К вечеру в лазарет доставили ящик полотна, четыре таза, мыло и новый набор инструментов. Спирта привезли вдвое больше указанного, а макового сиропа — втрое.

Внутри ящика лежала записка:

«Сапфиров не хватило только на новую крышу. А.»

Я улыбнулась прежде, чем успела рассердиться.

В тот же день я впервые спустилась на большую кухню Эшворта не за горячей водой или травами, а с намерением вмешаться в заведённый порядок. Помещение занимало почти весь нижний этаж южного крыла. В трёх очагах горел огонь, медные кастрюли сияли на стенах, на длинных столах рубили мясо, просеивали муку и чистили овощи. Воздух был густым от жара, дыма, сливочного масла и пряностей. Здесь трудилось больше двадцати человек, и каждый двигался по собственной невидимой дорожке, не сталкиваясь с другими.

Главной на кухне была госпожа Бесс Тарлоу — широкоплечая женщина лет пятидесяти с сильными руками и колпаком, посаженным набок. Она выслушала мою просьбу посмотреть недельное меню, скрестила руки на груди и смерила меня взглядом, каким опытный лекарь осматривает подозрительную сыпь.

— Молодой господин не жаловался на мой стол, — произнесла она без грубости, но так весомо, что ближайшие поварята перестали стучать ножами. — Его отец ел жаркое дважды в день и прожил до войны. Дед молодого господина требовал сливки даже к рыбе и умер в восемьдесят два года. Не вижу причин морить наследника варёной травой только потому, что юная госпожа прочла умную книгу.

— Я тоже не вижу, — ответила я, развязывая ленты на рукавах. — Поэтому не предлагаю варёную траву. Предлагаю сегодня оставить жаркое для тех, кто вернулся с холода, а к нему приготовить запечённую морковь с мёдом и тмином вместо второго мясного пирога. Для лазарета сварить прозрачный куриный бульон с кореньями, а утку завтра подать не в жирной подливе, а с кислым яблочным соусом. Если получится невкусно, я сама съем варёную траву и больше не войду сюда с советами.

Бесс прищурилась. Я ожидала отказа, но повариха внезапно отодвинула ко мне корзину моркови.

— Ножи справа. Мёд дорогой. И если сожжёте мой противень, новый будете просить у Гидеона сами.

Так началась моя война с эшвортским салом — единственная война, которую я собиралась вести открыто. Через час морковь блестела янтарной глазурью, в бульоне плавали тонкие полоски сельдерея и петрушки, а на маленькой плите остывал грушевый пирог с миндальной корочкой. Я не командовала людьми Бесс и не пыталась учить её ремеслу. Мы спорили о количестве мускатного ореха, пробовали соусы с одной ложки и постепенно выяснили, что обе ненавидим пережаренную печень, жидкое тесто и поваров, скрывающих небрежность избытком перца.

Поварята сначала посмеивались над моим простым фартуком. Потом Нед показал им свежую повязку и объявил, что я умею не только печь пироги, но и спасать руки от гниения. После этого рыжая помощница Молли попросила средство от ожога, судомойка Энн принесла показать опухшее запястье, а младший пекарь Том признался, что уже месяц кашляет по ночам. К вечеру я знала имена половины кухни, семейные беды другой половины и причину, по которой сахарная кладовая запиралась на два замка: лакеи воровали засахаренные апельсины быстрее, чем Бесс успевала вести счёт.

Рейнар нашёл меня возле кондитерского стола. Я раскатывала марципан и показывала Молли, как вырезать из него тонкие лепестки розы. Он остановился в дверях — в чёрном сюртуке, с папкой бумаг под мышкой, совершенно неуместный среди мучной пыли и подвешенных связок лука.

— Мне доложили, что госпожа Мур захватила кухню, — произнёс он, оглядывая противни. — Я ожидал увидеть заложников и баррикаду из кастрюль.

Бесс выпрямилась, готовая защищать своё царство, но я опередила её:

— Захват не состоялся. Госпожа Тарлоу потребовала доказать мои намерения делом. Теперь я нахожусь у неё на испытательном сроке и не имею права сжигать противни.

— Разумное условие. — Рейнар положил папку на свободный край стола и посмотрел на розу в моих пальцах. — Это для ужина или для лазарета?

— Для вас, если перестанете мешать. В лазарете больным нужен бульон, а не марципан.

Я сказала это рассеянно и только потом поняла, как прозвучали слова. Рейнар тоже понял. На лице мелькнуло удивление, затем та редкая улыбка, которая делала его моложе и совсем не похожим на хозяина Эшворта.

— В таком случае готов молчать до конца приготовления. Никогда не получал сладостей за хорошее поведение.

— Потому что никто не верил, что вы способны продержаться достаточно долго, — проворчал Гидеон, появившийся за его плечом.

Кухня засмеялась. При любом другом хозяине слуги замолчали бы при первом звуке, но Рейнар не разгневался. Он снял сюртук, бросил его Гидеону и, закатав рукава белой рубашки, подошёл к столу.

— Дайте мне работу, госпожа Мур. Я намерен опровергнуть клевету собственного управляющего.

Бесс так изумилась, что перекрестилась испачканной в муке рукой. Судя по лицам остальных, молодой господин прежде не просил работы на кухне. Мне следовало отпустить его с безобидной шуткой, но рядом с ним моя осторожность почему-то тоже слабела.

— Разотрите миндаль, — велела я, подвигая ступку. — Мелко. Если останутся крупные куски, розы потрескаются.

Рейнар взял пестик с серьёзностью человека, которому доверили осаду крепости. Через несколько минут на его щеке появилась полоска муки. Молли прыснула и тут же спряталась за мешком, а я не удержалась и потянулась стереть пятно пальцами. Он замер под моим прикосновением. Холодная насмешка исчезла из голубых глаз так быстро, будто её никогда не было; ладонь легла мне на талию, удерживая ближе, чем позволяла случайность.

На кухне сделалось тихо. Я почувствовала это не ушами, а спиной — десятки людей внезапно вспомнили о кастрюлях, которые не требовали ни единого звука.

— Мука, — объяснила я шёпотом и показала белый след на пальце.

— Разумеется, — так же тихо отозвался Рейнар, но руки не убрал.

Первой очнулась Бесс. Она с грохотом поставила на стол миску и объявила, что соус сам себя не процедит. Рейнар словно пришёл в себя, отпустил меня и отступил. В следующее мгновение он снова был невозмутим, только пестик в его руке треснул пополам.

— Удивительно непрочный инвентарь, — заметил он, разглядывая обломки.

— Гранитный, — мрачно уточнила Бесс.

Гидеон отвернулся и закашлялся в кулак.

Сесилия вошла как раз тогда, когда мы раскладывали готовые розы на грушевом пироге. Она остановилась на пороге, увидела Рейнара без сюртука, муку на его рукаве и мою ладонь рядом с его рукой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Напротив, она улыбнулась особенно приветливо.

— Какая прелестная картина, — пропела леди Вейн, медленно снимая перчатки. — Наш суровый хозяин играет в булочника, а его спасительница — в хозяйку замка. Бесс, надеюсь, вы не позволили благородным любителям испортить ужин?

— Ужин будет лучше обычного, миледи, — отрезала повариха, у которой всякая критика кухни мгновенно заслоняла страх перед титулами.

Сесилия сделала вид, что не заметила отпора. Подошла к столу, взяла одну марципановую розу и откусила лепесток.

— Очень нежно. Почти безвкусно, но это сейчас считается полезным, не так ли? Рейнар, прикажи оставить мне прежнее меню. Я никогда не доверяла женщинам, которые обещают счастье без масла, сахара и соли.

Она говорила о еде, но смотрела на меня. Я увидела замысел слишком поздно: если возражу, превращусь в назойливую деревенскую распорядительницу; если промолчу, она публично отделит себя и Рейнара от моих перемен.

— Госпожа Тарлоу никого не собирается морить голодом, — ответил за меня Рейнар. Его голос стал холоднее, однако он остался у кондитерского стола. — А меню дома определяет хозяин Эшворта. Сегодня я намерен съесть то, что приготовила Элиза.

Сесилия бросила на него быстрый взгляд. Он впервые назвал меня по имени перед всеми и сделал это так естественно, словно иначе никогда не обращался.

— Тогда мне остаётся надеяться, что госпожа Мур так же хорошо разбирается в мужских аппетитах, как в травах, — произнесла она с улыбкой и положила недоеденную розу обратно на пирог.

Я молча сняла испорченное украшение и бросила в отходы. Сесилия ушла, добившись своего: несколько слов оставили после неё больше неловкости, чем открытая ссора. Рейнар смотрел ей вслед с нахмуренным лицом, будто впервые услышал в привычном остроумии не блеск, а яд.

В тот вечер он съел бульон, две порции утки с яблочным соусом и грушевый пирог. Наутро велел Бесс обсуждать со мной меню для лазарета и общего стола, но ни разу не назвал это моим распоряжением. Так было разумнее: слуги подчинялись главной поварихе, а я могла предлагать блюда, не превращаясь в самозваную хозяйку.

Постепенно жирные супы уступили место прозрачным бульонам, тяжёлые пироги стали подавать реже, а рядом с мясом появились печёные коренья, зелень и кислые соусы. По пятницам готовили рыбу с миндалём и лимоном, по воскресеньям — курицу с травами и белым вином. Десерты я меняла осторожнее: в доме легче было отказаться от сала, чем от сладкого. Мы пекли яблочные тарты, делали вишни в горьком шоколаде, воздушный крем с апельсиновой водой и маленькие бисквиты с анисом для утреннего кофе.

Кухня стала первым местом в Эшворте, где я перестала чувствовать себя гостьей. Там меня ценили не за спасённую жизнь Рейнара и не за неизвестное происхождение, а за крепкое тесто, чистые повязки, точную руку и способность выслушать жалобу, не разнося её по всему дому.

Следующие дни Эшворт постепенно раскрывался передо мной.

Я вставала рано, завтракала в своих комнатах и спускалась в лазарет. Потом работала в саду или библиотеке, обедала с госпожой Марш и Гидеоном в малой столовой, если Рейнар принимал управляющих. Вечером иногда появлялась в общей гостиной, где Сесилия играла на клавесине, читала письма или принимала гостей из соседних поместий.

Рейнар держался так, словно нашего разговора у запертой двери не было.

Он был безупречно вежлив. Справлялся о здоровье, спрашивал, удобно ли мне в смежных покоях, присылал книги и однажды целую корзину семян из оранжереи. Но в его внимании появилась холодная, нарочитая лёгкость. Он обращался со мной как с интересной гостьей, которую намерен развлечь, а не с женщиной, державшей его за руку ночью. Только на кухне, в лазарете или в кабинете матери эта холодность иногда давала трещину, и тогда Рейнар становился опасно живым — смеялся со слугами, спорил со мной о корице и забывал, что должен держаться на расстоянии.

Иногда казалось, что он намеренно подчёркивает разницу между нашими мирами.

За обедом рассказывал о столичных балах, где один ужин стоил больше годового дохода Уиткомба. Показывал письма от герцогов и министров, не называя содержания, но оставляя на виду печати. При мне обсуждал с Гидеоном покупку нового дома в столице, будто речь шла о паре сапог.

— Ваши деревенские пациенты, должно быть, редко платили золотом, — заметил он однажды, когда лакей принёс счёт за лекарства.

— Никогда.

— И вас это устраивало?

— Пока не требовалось покупать столичный маковый сироп.

— В таком случае богатство иногда полезно.

— Как огонь. Если держать в очаге, согревает. Если разбрасывать по комнате, сжигает дом.

— Какое назидательное сравнение, — усмехнулась Сесилия, лениво вращая ножку бокала. — Боюсь, Элиза, в Эшворте вы найдёте слишком много огня и слишком мало людей, желающих сидеть у скромного очага.

Она обращалась ко мне ласково, но слово «скромного» прозвучало так, будто означало «бедного». Рейнар улыбнулся краем губ, однако глаза остались внимательными.

Он словно ждал, когда я начну восхищаться.

Я восхищалась Эшвортом. Невозможно было не замечать библиотеку, оранжереи, прекрасных лошадей и кухню, где корицу хранили банками, а сахар покупали мешками. Но богатство дома не делало человека лучше. Оно лишь увеличивало расстояние, на котором становились заметны его достоинства и пороки.

Сесилия принимала перемену Рейнара иначе. Она не спорила, когда он приглашал её пройтись по галерее под руку, садилась рядом за ужином и позволяла надевать на запястье браслеты, которые привозил столичный ювелир. Она любила драгоценности не как ребёнок любит блеск, а как полководец любит знамёна: каждая вещь подтверждала положение, близость к хозяину и право быть замеченной первой. Иногда Сесилия будто случайно оставляла подарок Рейнара на столе в моём кабинете или просила меня застегнуть браслет, прекрасно зная, чьи пальцы только что выбирали его для неё.

Однажды ювелир разложил в гостиной три бархатных подноса. Сесилия выбрала серьги с изумрудами и приложила к ушам.

— Как думаешь? — спросила она Рейнара.

Он стоял за её креслом, опираясь ладонью на спинку.

— Зелёный вам идёт.

— Мне всё идёт. Я спрашиваю, нравятся ли тебе эти.

— Нравятся.

Рейнар ответил рассеянно. Смотрел он не на серьги, а на меня. Я сидела у окна с книгой и делала вид, что читаю.

— Госпожа Мур, — обратился ко мне ювелир, — у меня есть замечательная брошь в форме розы. Если позволите…

— Не позволит, — перебил Рейнар. — Госпожа Мур считает драгоценности нравственной ловушкой.

— Только те, что преподносят вместо уважения, — спокойно поправила я.

— А если вместе с уважением?

— Тогда они становятся красивой лишней вещью.

Сесилия опустила серьги и посмотрела на меня.

— Иногда лишние вещи приносят больше радости, чем необходимые.

— Согласна. Но радость нельзя назначить подарком.

Ювелир переводил взгляд между нами, не понимая, следует ли убрать брошь или повысить цену. Рейнар взял её с подноса. Золотая роза была выполнена искусно: лепестки покрывала розовая эмаль, в центре сиял маленький бриллиант.

— Вы даже не посмотрели, — сказал он.

— Посмотрела. Очень красивая.

— Но не хотите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что каждый раз, надевая её, буду вспоминать не цветок, а этот допрос.

— Как предусмотрительно, — протянула Сесилия, прежде чем ювелир успел скрыть улыбку. — Отказ от подарков действительно обходится дешевле их принятия. Особенно если женщина рассчитывает получить не украшение, а самого дарителя.

Она сказала это шутливо и сразу попросила ювелира показать другой футляр, не оставив мне удобного способа ответить. Рейнар медленно положил брошь обратно. По тому, как напряглась его рука, я поняла: намёк он услышал, но осаживать Сесилию при постороннем не стал.

— Вы безнадёжны. — тихо ответил он.

— Зато экономны.

Он не выглядел рассерженным. Скорее озадаченным.

В другой вечер прибыли соседи: супруги Фэрфакс, баронет Келли и две молодые дамы из поместья за озером. За ужином говорили об охоте, скачках и предстоящем осеннем приёме. Рейнар был обаятелен. Он умел слушать так, будто слова женщины — единственное, ради чего собралась вся компания. Наклонялся, задавал вопросы, запоминал мелочи. Молодые дамы расцветали под его взглядом.

Со мной он обращался иначе.

— Госпожа Мур предпочитает более содержательные развлечения, — сообщил Рейнар, когда баронет предложил устроить танцы. — В её краях, полагаю, танцуют только после сбора урожая и непременно в деревянных башмаках.

За столом засмеялись. Я положила вилку.

— В наших краях танцуют в той обуви, которая есть. Это помогает отличить людей, желающих веселиться, от тех, кому нужен подходящий пол и публика.

Баронет кашлянул в салфетку. Госпожа Фэрфакс спрятала улыбку за бокалом. Рейнар приподнял бровь.

— Вы считаете столичные танцы притворством?

— Нет. Только не вижу причин стыдиться деревянных башмаков. Они удобны в грязь.

— В бальном зале грязи нет.

— Поэтому там можно позволить себе менее устойчивую обувь и более скользкие разговоры.

Сесилия рассмеялась звонче остальных и накрыла ладонью руку Рейнара.

— Не задирай её при гостях, дорогой. Госпожа Мур так искусно защищает деревянные башмаки, что скоро половина графства решит: бедность — это особый вид превосходства.

Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с её пальцами. Движение было ленивым, демонстративным. Взгляд оставался на мне. Укол ревности пришёл сразу. Я опустила глаза к тарелке и заставила себя продолжить ужин. Он заметил. В этом я была почти уверена.

Именно тогда поведение Рейнара перестало казаться случайным. Ожерелье, вопросы о деньгах, ювелир, разговоры о балах, подчеркнутая близость с Сесилией — всё складывалось в проверку. Но чего он хотел доказать, я не понимала. Что мне нужны его богатства? Что я стану ревновать? Что деревенская лекарка мечтает занять место рядом с хозяином Эшворта?

Возможно, он просто развлекался. Эта мысль была хуже остальных. Я стала реже приходить в гостиную. В лазарете никто не проверял моё самолюбие. Нед поправлялся, ожог покрывался новой кожей. Конюх уже двигал плечом, прачка меньше кашляла после того, как её перевели из сырой комнаты. Сестра Агнес доверила мне вечерний обход и ключ от кладовой.

Однажды туда привезли пожилого егеря с воспалившейся раной на ноге. Его звали Маттиас Коул. Пока я промывала разрез, он рассказывал о сыне, погибшем прошлой зимой на границе.

— Молодой господин сам приехал к нам, — сообщил Маттиас. — Привёз жалованье за год и устроил младшего в школу. Жена потом говорила, что такой человек не забудет своих.

— А сам он что говорил?

— Ничего особенного. Спросил, чем помочь. Посидел на кухне, съел пирог. Мальчишка пролил на него молоко и думал, что голову снимут. А господин только сказал, что мундир давно следовало выстирать.

Это был не первый подобный рассказ. Поварёнок Нед получал обучение за счёт дома, потому что остался без отца. Старая прачка жила здесь после того, как уже не могла работать. Семьям двух загонщиков, погибших во время охоты, выплатили деньги, хотя один из них, возможно, участвовал в покушении на Рейнара.

— Зачем платить тем, кто мог заманить вас к медведю? — спросила я вечером, встретив Рейнара у выхода из лазарета.

Он остановился. В руках держал ведомость, которую только что подписал сестре Агнес.

— Они мертвы. Их дети не перерезали мою подпругу.

— Но вы не знаете, виноваты ли мужчины.

— Поэтому семьи получают обычное содержание, а не награду за службу. Если вина подтвердится, это не вернёт отцов и не накормит детей.

— Вы могли поручить Гидеону.

— Мог.

— Но проверяете сами.

— Ведомости не лгут, если человек умеет читать между строк.

Он заметил новый передник на мне и корзину трав.

— Нашли себе королевство?

— Здесь меньше подданных, чем у вас, зато они выполняют указания.

— Сестра Агнес тоже?

— Мы пришли к вооружённому перемирию.

Рейнар улыбнулся. На короткое мгновение исчез хозяин Эшворта и вернулся мужчина из лесного дома.

— Я рад, что вы здесь, Элиза.

Сердце откликнулось прежде, чем я вспомнила все его испытания.

— В лазарете?

Улыбка погасла.

— В Эшворте.

Он хотел сказать что-то ещё, но из галереи появилась Сесилия. Она была одета для верховой прогулки, в руке держала хлыст.

— Рейнар, ты обещал показать нового жеребца.

— Помню.

Он предложил ей руку. Сесилия приняла её и, проходя мимо, бросила на меня короткий торжествующий взгляд. Она услышала признание Рейнара так же ясно, как я, и не собиралась позволить ему остаться между нами без ответа. Я вернулась к больным. В ту ночь мне снова не спалось.

Не из-за звуков за стеной — в этот раз комнаты Рейнара оставались тихими. Я думала о человеке, который насмехался над деревянными башмаками и оплачивал обучение сироты, демонстративно держал Сесилию за руку и среди ночи проверял счета лазарета, дарил ожерелье, будто хотел купить благодарность, а потом молча отдавал мне ключ от кабинета своей матери. Человек не складывался в понятную картину. После полуночи я услышала шаги в саду.

Окно было приоткрыто. Я подошла и увидела внизу свет фонаря. По дорожке шли трое мужчин: Рейнар, начальник стражи и молодой караульный. Они остановились у калитки лазарета. До меня доносились обрывки разговора.

— …смена опоздала на четверть часа, — говорил Рейнар.

— Виноват, молодой господин, — ответил караульный.

— Причина?

— У дочери жар. Жена послала за мной, я задержался дома.

Начальник стражи нахмурился.

— Следовало доложить.

— Да, господин.

Рейнар поднял фонарь, всматриваясь в лицо юноши.

— Как зовут дочь?

— Мэй, молодой господин.

— Мэй исполнилось четыре в июле?

— Да.

— Утром приведёте сестру Агнес. Сегодня вас сменит Харпер. В следующий раз сначала доложите, потом уходите. Незакрытые ворота не помогут больному ребёнку.

— Благодарю.

— Не благодарите. Исполняйте службу.

Они пошли дальше. У следующего поста Рейнар спросил караульного о больном брате, у конюшни остановился проверить замок и сам поднял засов, оставленный неплотно. Обход продолжался больше часа. Я наблюдала из окна, пока фонарь не исчез за западной башней. Он знал имена детей слуг. Седрик не помнил имени собственного кузнеца.

Утром Мэй действительно привели в лазарет. У девочки оказалась обычная простуда, но отец смотрел на Рейнара, появившегося узнать результат, с такой преданностью, которую нельзя было купить одним жалованьем.

— Ничего опасного, — сообщила я. — Тепло, питьё и покой.

Рейнар присел перед ребёнком.

— Слышала? Будешь пить всё, что даст госпожа Мур.

Мэй посмотрела на ложку горького настоя и недоверчиво спросила:

— Вы тоже пьёте?

— Когда она заставляет.

— А плачете?

— Только если особенно горько.

Девочка улыбнулась. Рейнар поднялся и встретился со мной взглядом. Я снова увидела человека, которого могла бы полюбить. Именно поэтому его вечерняя жестокость задела сильнее.

За ужином собрались только мы трое. В прежние дни стол ломился бы от оленины, жирных пирогов и сливочных подлив, но теперь госпожа Тарлоу позволяла мне составлять меню вместе с ней. Я всё ещё не распоряжалась кухней — Бесс скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем уступила кому-нибудь собственные ключи, — однако каждый вечер мы обсуждали продукты, людей за столом и погоду. Пища должна была насыщать, а не испытывать человеческий желудок на прочность.

В тот день начали с прозрачного куриного бульона с тонкой домашней лапшой, петрушкой и каплей хереса. Затем подали озёрную форель, запечённую с щавелем, луком-пореем и лимонной цедрой, а к ней — морковь в медовой глазури и молодую репу с тимьяном. Для Рейнара, вернувшегося после объезда промокшим и замёрзшим, Бесс всё-таки приготовила несколько ломтей холодного ростбифа. Я не возражала. Здравый смысл заключался не в том, чтобы объявить мясо врагом человечества, а в том, чтобы не прятать под ним всю тарелку.

Сесилия осмотрела первое блюдо так внимательно, словно на дне тарелки могло находиться непристойное предложение. На ней было закрытое тёмно-красное платье, простое лишь на первый взгляд. Мягкая ткань облегала грудь и талию, узкие рукава подчёркивали белизну рук, а единственная рубиновая подвеска лежала в ложбинке у основания шеи. Волосы она собрала высоко, оставив один золотистый локон на обнажённом плече.

— Как изящно, — протянула она, коснувшись ложкой почти прозрачного бульона. — Скоро в Эшворте придётся звонить в колокол, чтобы напоминать мужчинам: ужин уже подан, просто его не сразу видно.

— Если вы останетесь голодны, госпожа Тарлоу велела принести ростбиф, — ответила я, разворачивая салфетку. — Хотя после вчерашнего пирога это потребует от вас настоящего мужества.

Сесилия улыбнулась. Мои слова её не задели — напротив, будто доставили удовольствие. Она любила поединки, в которых могла выглядеть любезной, пока противница первой не повысит голос.

— Не беспокойтесь обо мне, госпожа Мур. Я привыкла получать необходимое, даже если для этого приходится просить отдельно. — Она повернула голову к Рейнару и добавила уже мягче: — Ты ведь помнишь мои вкусы, дорогой?

Рейнар, до этого читавший записку, принесённую лакеем, поднял глаза. Его взгляд скользнул по красному платью, задержался на рубине и вернулся к лицу Сесилии.

— Некоторые из них невозможно забыть, — произнёс он с ленивой учтивостью.

— Это потому, что я умею быть настойчивой.

— Это потому, что о своих желаниях вы сообщаете всему дому.

Сесилия негромко рассмеялась и отпила из его бокала, хотя её собственный стоял рядом. Рейнар не остановил. Только проследил за краем стекла, которого коснулись её губы, а потом посмотрел на меня.

Вот, значит, как.

Его внимание было слишком явным, чтобы счесть случайностью. Он ждал, стану ли я наблюдать за Сесилией, отвернусь ли, покраснею, скажу ли что-нибудь резкое. Очередное испытание. Словно моё сердце представляло собой запертый дорожный сундук, а Рейнар перебирал ключи, надеясь выяснить, что именно я там прячу.

Я попросила лакея передать соль.

За время первого и второго блюда Сесилия успела трижды прикоснуться к Рейнару. Сначала сняла невидимую нитку с его рукава. Затем положила пальцы ему на запястье, спрашивая о поездке. В третий раз поправила складку шейного платка, хотя с моего места было прекрасно видно: поправлять там нечего.

Она действовала неторопливо и уверенно, пользуясь правами, которые не требовалось объяснять вслух. Рейнар не поощрял её открыто, но и не отстранялся. Иногда отвечал на прикосновения короткой улыбкой, иногда накрывал её руку ладонью, а затем снова обращался ко мне с вопросом, не имеющим никакого отношения к разговору.

— Вы всегда ели так мало? — спросил он, когда я оставила половину форели.

— Сегодня в лазарете у кухонной служанки начались преждевременные схватки. Мы остановили их, но несколько часов я не знала, выживет ли ребёнок. После такого аппетит обычно не улучшается.

Рейнар сразу перестал улыбаться.

— Почему мне не сообщили?

— Потому что к вечеру опасность миновала. Ей нужны тишина, покой и отсутствие перепуганных мужчин возле постели.

— Я мог прислать врача.

— Врач был бы полезен, если бы жил ближе двух часов пути. Сегодня мы справились сами.

В его лице проступило знакомое беспокойство — настоящее, не предназначенное ни для меня, ни для Сесилии. Рейнар отложил нож и спросил имя девушки, велел передать её семье деньги на время, пока она не сможет работать, а госпоже Марш — найти женщину, которая заменит её на кухне.

Я ответила и снова увидела того человека, который ночью знал имя больного ребёнка, платил вдовам егерей и проверял караулы. Именно существование этого человека делало остальные поступки Рейнара не только неприятными, но и необъяснимыми.

— Как трогательно, — заметила Сесилия, обведя пальцем край бокала. — Элизе достаточно упомянуть незнакомую служанку, и ты уже готов содержать всё её семейство. Мне для подобной щедрости обычно приходится раздеваться.

Лакей, менявший тарелки, едва не выронил приборы. Я замерла, не уверенная, что расслышала верно. Сесилия же улыбалась спокойно, будто сказала нечто совершенно светское.

— Сесилия, — предостерегающе произнёс Рейнар.

— Что? Мы здесь одни. Гидеон всё равно знает о тебе больше, чем духовник, а слуги давно научились глохнуть возле хозяйского стола. — Она лениво повела обнажённым плечом и посмотрела на меня. — Госпожа Мур взрослая женщина. Благодаря своим лечебным занятиям она наверняка понимает, что у мужчин бывают разные потребности. Не все из них можно удовлетворить бульоном.

— Достаточно, — сказал он уже жёстче.

Сесилия склонила голову. В её глазах блеснуло удовлетворение: она заставила его одёрнуть себя ради меня и теперь знала, что задела не только меня.

Десерт внёс сам старший лакей. На белых тарелках лежали половинки груш, томлённых в красном вине с корицей и полоской апельсиновой кожуры. Сердцевины мы наполнили нежным миндальным кремом, сверху добавили несколько поджаренных лепестков и по ложке уваренного винного сиропа. Гвоздику я велела положить одну на весь сотейник и вынуть ещё до того, как опустят фрукты: её запах должен был оставаться в тепле блюда, а не забивать вкус спелой груши.

Рейнар попробовал первым. Я невольно следила, как он разламывает фрукт ребром ложки, соединяет кусочек с миндальным кремом и подносит ко рту. Это было глупо. Я знала рецепт и сама пробовала сироп на кухне, но почему-то именно его молчание должно было решить, удался ли десерт.

— Ну? — спросила Сесилия прежде меня. — Нашей новой распорядительнице удалось накормить тебя без ущерба для здоровья?

— Удалось, — ответил Рейнар. Он посмотрел на меня поверх свечей. — Груша сохранила вкус, вино не стало приторным, а миндаль смягчает кислоту. Такого заключения достаточно, госпожа Мур, или требуется ещё присягнуть перед поваренной книгой?

— Достаточно не требовать вторую порцию из одной лишь вежливости.

— Это вы сейчас запретили мне добавку?

— Предупредила, что Бесс заметит притворство и сочтёт его личным оскорблением.

— Тогда придётся рискнуть.

Он подал знак лакею оставить блюдо. На его лице мелькнула та самая редкая улыбка, которую мне всё труднее было считать простой любезностью. На одно короткое мгновение за столом не осталось ни испытаний, ни Сесилии, ни накопившихся обид — только мужчина, которому понравилось приготовленное мною блюдо, и моё совершенно неразумное удовольствие от этого.

Сесилия увидела перемену раньше, чем я успела опустить глаза.

— Какая домашняя идиллия, — произнесла она тихо. — Элиза выбирает для тебя еду, заботится о слугах, получает ключи от семейных комнат. Ещё немного — и нам всем придётся спрашивать у неё разрешения, прежде чем приблизиться к хозяину Эшворта.

— Не преувеличивайте, — отозвалась я. — Для вас пока не существует ни запертых дверей, ни необходимости спрашивать разрешения.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться. В столовой стало тихо. Рейнар медленно поставил бокал. Сесилия же не смутилась. Напротив, её лицо озарилось почти искренним удовольствием женщины, наконец услышавшей признание, которого добивалась весь вечер.

— Значит, вы всё-таки заметили, — протянула она.

Я могла отступить, сослаться на комнаты южного крыла или на свободу передвижения по замку. Но оправдание прозвучало бы жалко.

— В Эшворте трудно не замечать людей, которые прилагают столько усилий, чтобы их увидели.

Голубые глаза Сесилии сузились. Она отложила салфетку, поднялась и обошла стол. Её юбки прошелестели по ковру, распространяя знакомый запах розового масла. Остановившись возле кресла Рейнара, она положила одну руку ему на плечо, другую — на щёку.

— В таком случае не стану разочаровывать нашу внимательную гостью, — сказала она ласково.

Рейнар успел нахмуриться, но не отстранился. Возможно, он решил, что Сесилия ограничится очередным прикосновением. Возможно, прекрасно понял её намерение и всё равно захотел увидеть, что сделаю я.

Она наклонилась и поцеловала его в губы.

Не легко, не по-дружески и не так, как целуют мужчину на прощание. Сесилия поцеловала его медленно, с привычной уверенностью женщины, знающей вкус этих губ и не сомневающейся в своём праве. Её пальцы скользнули в тёмные волосы у его виска. При этом глаза она не закрыла. Смотрела прямо на меня.

Ладонь Рейнара легла ей на талию почти машинально. На одно долгое, мучительное мгновение он ответил — или просто не остановил её, что для меня было одним и тем же. Потом их губы разомкнулись. Рейнар убрал руку и отстранил Сесилию, но слишком поздно: желаемый ответ она уже получила.

Боль оказалась не острой, а горячей и вязкой. Она разлилась под рёбрами, поднялась к горлу, заставила пальцы сильнее сжать ложку. Я не отвела взгляда. Не собиралась доставлять Сесилии удовольствие своим бегством и Рейнару — доказательство, которого он так настойчиво добивался.

Я отрезала ещё один кусочек груши, попробовала и спокойно положила ложку.

— Бесс будет довольна, — сказала я. — В этот раз гвоздики ровно столько, сколько нужно.

Сесилия тихо рассмеялась. Рейнар смотрел на меня потемневшими глазами. Теперь в них не было торжества — только мгновенное, слишком позднее понимание того, что игра перестала быть безобидной.

— Не будь несправедлив, дорогой, — обратилась Сесилия к нему, всё ещё стоя возле кресла. — Госпожа Мур прекрасно выдержала испытание. Не разбила тарелку, не расплакалась и даже не испортила десерт ревностью. Можешь наконец признать, что она не гонится за твоими деньгами и не собирается вешаться тебе на шею.

— Вы переходите границу, — произнёс Рейнар холодно.

— Мы оба её перешли. Я хотя бы не притворяюсь, будто сделала это случайно.

Она сняла ладонь с его плеча и разгладила алую салфетку тонкими пальцами. На губах сохранилась улыбка, но взгляд стал жёстким.

— Сегодня твоя беседа напоминала допрос, а весь последний месяц — дешёвую проверку. Ты мучаешь одну женщину, чтобы убедиться в равнодушии другой, и оскорбляешь обеих. Я предпочитаю мужчин, которым хватает смелости признать собственное желание прежде, чем оно сделает их жестокими. Доброй ночи, Рейнар.

Она посмотрела на меня — уже без торжества, почти с насмешливым уважением — и вышла. Запах розового масла остался после неё, смешавшись с вином, корицей и остывающими грушами.

Я тоже положила салфетку рядом с тарелкой.

— Останьтесь, — сказал Рейнар.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Вы весь вечер говорили.

— И вы, как всегда, нашли причину обидеться.

Я медленно подняла глаза.

Он сидел напротив в свете свечей, красивый до несправедливости. Белая рубашка подчёркивала смуглую кожу, тёмный сюртук — ширину плеч, голубые глаза казались ярче на фоне усталого лица. Он знал силу собственной внешности и привык, что женщины прощают колкости ради одного тёплого взгляда.

— Я не обиделась на грушу, — сказала я.

— Тогда на что? На Сесилию? Сапфиры? Деревянные башмаки?

— На то, что вы считаете меня настолько глупой.

Рейнар откинулся в кресле.

— Объясните.

— Вы проверяете, заинтересуют ли меня деньги. Демонстрируете драгоценности и положение. При мне ласкаете Сесилию, а потом наблюдаете, стану ли ревновать. Смеётесь над моей прежней жизнью, чтобы увидеть, стыжусь ли её. Я не знаю, чего именно вы хотите доказать, но ваши испытания слишком заметны.

Он не пошевелился. Только взгляд стал холоднее.

— Вы высокого мнения о собственной важности.

— Нет. Именно поэтому сначала решила, что вы просто невоспитанны.

Удар достиг цели. На скулах Рейнара проступили желваки.

— И к какому выводу пришли теперь?

Я встала. Сердце билось тяжело, но голос оставался ровным.

— К тому, что красивое лицо не исправляет дурного характера.

В столовой стало тихо. Даже огонь в камине будто перестал трещать.

Рейнар смотрел на меня без привычной улыбки. Возможно, прежде женщины называли его жестоким в надежде получить извинение, капризным — чтобы услышать комплимент, холодным — желая растопить. Я не хотела от него ничего.

— Сегодня ночью вы знали имя больного ребёнка, — продолжила я. — Вы содержите семьи погибших и проверяете лекарства для слуг. В вас есть доброта, Рейнар. Поэтому особенно отвратительно, когда вы сами решаете вести себя хуже, чем способны.

Он побледнел. Я присела в реверансе.

— Благодарю за ужин.

— Элиза.

Впервые моё имя в его голосе прозвучало не приказом и не насмешкой. Скорее просьбой задержаться.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

— Что?

Ответа не было. Он мог извиниться. Объяснить, чего боялся и зачем пытался найти во мне корысть. Мог хотя бы признать очевидное. Но Рейнар молчал. Я вышла.

Только в своих комнатах поняла, что руки дрожат. Сказать правду оказалось страшнее, чем спорить. Теперь он мог велеть мне покинуть Эшворт, закрыть библиотеку и лазарет, отправить обратно в лесной дом под охрану. Всё здесь зависело от его решения.

И всё же я не жалела. Если человек надеется, что рядом будут видеть не только его лицо и богатство, однажды ему придётся позволить увидеть себя целиком — не только щедрость и мужество, но также тщеславие, страх и намеренную жестокость. Иначе любят не душу. Только красивую ложь о ней.