После нашего разговора Рейнар не велел мне покинуть Эшворт. Он вообще ничего не велел. На следующее утро за завтраком его место осталось пустым. Гидеон сообщил, что молодой господин уехал осматривать дальние земли и вернётся к вечеру. Сесилия пила шоколад, читала письмо и ни разу не упомянула вчерашний ужин. Только, когда лакей унёс нетронутую чашку Рейнара, она посмотрела на меня поверх листа.

— Значит, вы всё-таки сказали ему правду, — произнесла она, складывая письмо по сгибам. Голос звучал лениво, но взгляд внимательно следил за моим лицом.

— О чём?

— О характере. После правды Рейнар всегда садится на коня и пытается ускакать от неё быстрее. Не беспокойтесь: к вечеру вернётся, замёрзший, голодный и убеждённый, что наказал своим отсутствием весь дом.

— Иногда человеку полезно проветриться.

— А иногда — упасть в канаву.

Сесилия улыбнулась поверх чашки. Её слова выглядели насмешкой над Рейнаром, однако напоминали мне, насколько хорошо она знает его привычки. Больше к вчерашнему разговору она не возвращалась: умная женщина не давит на больное место постоянно — ей достаточно убедиться, что оно существует.

Я провела утро в лазарете. У Неда появился аппетит, Мэй перестала кашлять, а старый егерь Маттиас потребовал вернуть ему сапог, потому что «нога без дела портится». Сестра Агнес пригрозила прибить сапог к стене, если он ещё раз попытается встать. Маттиас заявил, что при покойной хозяйке больных уважали больше. Агнес напомнила, что покойная хозяйка однажды привязала его к кровати.

Спор закончился тем, что он выпил лекарство.

К полудню во двор въехал лёгкий закрытый экипаж. На дверце был нарисован золотой жезл, обвитый змеёй. Сестра Агнес выглянула в окно и поджала губы.

— Доктор, — сказала она таким тоном, каким другие сообщают о начале дождя во время жатвы.

— Разве сегодня вторник?

— Четверг. Его вызвала леди Вейн. Полагает, что человек после медведя должен быть осмотрен врачом, а не деревенской девушкой с иглой.

В словах звучало не её мнение. Я всё же почувствовала укол.

— Она права. Осмотр не повредит.

— Молодому господину повредит. Он не любит, когда ему говорят раздеться по распоряжению.

— Мне это известно.

Сестра Агнес посмотрела на меня внимательнее, но расспрашивать не стала.

Доктор вошёл через несколько минут. Он оказался моложе, чем я ожидала, — не старше тридцати. Среднего роста, стройный, с русыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и спокойными серо-зелёными глазами. Тёмный сюртук сидел безупречно, но не выглядел новым. В руке он держал кожаный саквояж, на пальцах не было колец.

— Сестра Агнес, — произнёс он, снимая перчатки. — Вижу, вы по-прежнему встречаете меня с радостью.

— Радость мешает работе, доктор Мерсер.

— Поэтому вы никогда ей не поддаётесь.

Он улыбнулся. Агнес не улыбнулась, однако взяла у него плащ, что, вероятно, заменяло приветствие.

Доктор заметил меня возле кровати Неда и остановился.

— А это, должно быть, госпожа Мур.

Я выпрямилась.

— Мы знакомы?

— Пока нет. Но в Эшворте последние два дня говорят только о женщине, которая зашила молодого господина после встречи с медведем, отказалась от фамильных сапфиров и за одно утро перестроила работу лазарета.

— Я ничего не перестраивала.

— Сестра Агнес позволила переставить банки. Это почти переворот.

В глазах его мелькнуло веселье. Я посмотрела на Агнес. Та невозмутимо расправляла плащ врача.

— Джулиан Мерсер, — представился он, поклонившись. — Окружной врач Харроуфилда и нескольких соседних поместий.

Название владений Седрика заставило меня насторожиться.

— Вы служите сэру Харроу?

— Обслуживаю его дом, когда вызывают. Служу я больным, хотя некоторые из них считают иначе.

Ответ был лёгким и разумным. Доктор не мог отвечать за характер каждого землевладельца в округе.

— Вы приехали осмотреть Рейнара?

— Молодого господина, — мягко поправил он, затем словно заметил собственную оговорку. — Простите. Если он разрешает вам называть себя по имени, я не должен вмешиваться.

Меня удивило не замечание, а то, как внимательно доктор следил за моей реакцией.

— В лесном доме титулы были неудобны, — сказала я.

— Понимаю.

Но по его лицу нельзя было определить, что именно он понял.

Мы поднялись в кабинет. Рейнар уже вернулся с объезда и стоял у окна в дорожном сюртуке. Сапоги были забрызганы грязью, волосы растрепал ветер. Увидев доктора, он посмотрел на Сесилию, сидевшую у камина.

— Вы всё-таки вызвали его.

— Разумеется, — ответила она. — От вашей благодарности я устала ещё семь лет назад.

— А я надеялся, что она только крепнет.

Сесилия поднялась, поцеловала его в щёку и направилась к двери.

— Раздевайтесь и не спорьте. Госпожа Мур проследит, — распорядилась Сесилия с улыбкой, а проходя мимо меня, негромко добавила: — У вас уже имеется опыт.

Она не остановилась и не дала мне ответить. Рейнар услышал последние слова: его взгляд резко переместился с закрывшейся двери на моё лицо. На мгновение в нём вспыхнуло что-то тёплое и слишком личное, но присутствие доктора вернуло ему холодность.

— Начинайте, пока я не решил снова уехать.

Джулиан открыл саквояж.

— Сначала расскажите, что произошло.

— Медведь.

— Это я уже знаю.

— Тогда мы прекрасно продвигаемся.

Доктор не поддался на провокацию. Он попросил снять сюртук и рубашку, осмотрел спину, рёбра и старые шрамы. При виде трёх розовых полос его пальцы замерли.

— Когда это случилось?

Рейнар назвал дату.

— Невозможно.

— Однако перед вами.

Джулиан наклонился ближе и осторожно провёл пальцем вдоль верхней раны.

— Швы уже сняты?

— На шестой день, — ответила я.

Он резко посмотрел на меня.

— На шестой?

— Края стянулись, нити начали врезаться в кожу. Я оставила только два шва в нижней ране, но сняла их позже.

— Был жар?

— Трое суток. Сильная кровопотеря, бред. Раны промывала кипячёной водой с солью, использовала чистое полотно, ивовую кору от жара. Первые сутки давала только воду и лёгкий отвар, затем бульон.

— Нагноение?

— Нет.

— Запах, потемнение краёв, судороги?

— Тоже нет.

Доктор продолжал задавать вопросы. Большинство были обычными, но некоторые касались не лечения, а самого нападения. Сколько было загонщиков? Видела ли я следы собак? Оставались ли в ранах металлические частицы? Не менялся ли цвет глаз больного во время жара? Не проявлялась ли необычная агрессия при пробуждении?

Последний вопрос заставил Рейнара поднять голову.

— Почему вас интересуют мои глаза и настроение?

Джулиан не смутился.

— Сильная лихорадка вызывает помутнение сознания. Кроме того, после нападения зверя больные нередко испытывают приступы ярости и страх воды. Я исключаю бешенство.

— Медведь не кусал меня.

— Слюна могла попасть в рану.

Объяснение было медицински возможным. И всё же доктор смотрел на Рейнара не как на больного, а как на редкое явление, которое давно хотел изучить.

— Что вы нашли на месте охоты? — спросил Джулиан, пальпируя рёбра.

— Это относится к осмотру?

— Если медведя травили, в его когтях могли остаться вещества, влияющие на заживление.

— Медведь был ранен копьями.

— Только копьями?

Рейнар повернул голову. В комнате стало тихо.

— Вы знаете другой способ загонять зверя?

— Я врач, а не егерь. Просто рассматриваю возможности.

Джулиан улыбнулся, но его рука на мгновение сжала край саквояжа.

Я запомнила этот жест.

Осмотр завершился быстро. Доктор объявил, что раны зажили, рёбра целы, а телосложение пациента «необычайно благоприятствует восстановлению». Последнее прозвучало почти насмешкой над здравым смыслом.

Рейнар надел рубашку.

— Значит, я здоров.

— Здоровее, чем должны быть.

— Это жалоба?

— Профессиональная зависть.

Доктор закрыл саквояж, затем повернулся ко мне.

— Ваше лечение было разумным. Особенно отказ от кровопускания при такой потере крови.

— Маменька считала, что нельзя отнимать у тела то, чего ему и без того не хватает.

— Ваша маменька опережала половину Королевской коллегии.

Похвала согрела меня сильнее, чем следовало. Не потому, что принадлежала мужчине, а потому, что он понял смысл маменькиных решений.

— У вас сохранились её записи? — спросил Джулиан.

— Да.

— Я хотел бы посмотреть. Если позволите.

— Не все.

Он слегка поклонился.

— Разумеется. Только те, которыми вы готовы поделиться.

Рейнар застегнул манжету слишком резким движением.

— Осмотр закончен, доктор?

— Полностью.

— Тогда Гидеон проводит вас.

— Я хотел заглянуть в лазарет.

— Сестра Агнес знает дорогу.

Джулиан посмотрел на него с лёгким удивлением. Я тоже. Ещё утром Рейнар позволял доктору распоряжаться осмотром. Теперь явно хотел убрать его из комнаты.

— Я провожу, — сказала я. — Мне всё равно нужно вернуться к больным.

— У вас был долгий день, — возразил Рейнар.

— Поэтому я сама решу, когда отдыхать.

Его взгляд встретился с моим. В нём мелькнула вчерашняя обида, но спорить он не стал.

— Как пожелаете.

По дороге Джулиан расспрашивал о Норе, Уиткомбе и моей работе. Не снисходительно, как столичный врач, удивлённый грамотной деревенской женщиной, а с настоящим интересом. Когда я рассказывала о чистых руках при родах, он не перебивал. Когда упомянула лечебник о родильной горячке, сразу назвал автора и спорную статью, из-за которой того высмеивали коллеги.

— Я читал её, — сказал доктор. — И заставляю помощника мыть инструменты после каждого больного. За это меня считают одержимым чистотой.

— Лучше одержимость чистотой, чем заражённая рана.

— Наконец-то человек, который меня понимает.

Разговаривать с ним было легко.

Рядом с Рейнаром каждое слово превращалось в поединок. Он заставлял меня защищать мысли, чувства и даже право не носить сапфиры. Джулиан слушал. Если не соглашался, объяснял почему. В его присутствии не приходилось угадывать, где скрыта проверка.

В лазарете он осмотрел Неда и похвалил выбранную повязку. Сестре Агнес выписал новое средство для Маттиаса, со мной обсудил дозировку. Перед отъездом задержался у грядок лекарственного сада.

— Здесь не хватает наперстянки, — заметил он.

— Она плохо переносит сырую почву.

— У меня есть семена сорта из южных земель. Более стойкого. Привезу в следующий раз.

— Вы часто приезжаете в Эшворт?

— По вторникам и пятницам. Теперь, вероятно, чаще.

Он улыбнулся. Смысл был достаточно ясен, но не настолько прям, чтобы требовать ответа. Я попрощалась и вернулась к работе. Рейнар стоял у окна второго этажа. Я заметила его случайно, подняв голову. Он смотрел, как доктор садится в экипаж. Когда наши взгляды встретились, отошёл от окна. На следующий день Джулиан прислал книгу. Это было новое издание руководства по хирургии с подробными рисунками инструментов и способов наложения швов. Между страницами лежала записка:

«Госпоже Мур — в благодарность за разговор, который впервые за долгое время не заставил меня защищать здравый смысл. Дж. М.»

Подарок стоил дорого, но не был украшением. Он предназначался не моему отражению в зеркале, а уму. Я приняла. В пятницу доктор приехал с обещанными семенами. Вместе с ними привёз небольшой хирургический набор: два скальпеля, пинцет, ножницы, иглы и шёлковую нить. Инструменты лежали в кожаном футляре, каждое гнездо было подписано.

— Это слишком дорого, — сказала я.

— Набор принадлежал моему помощнику. Он уехал в столицу и оставил половину вещей. Мне они не нужны.

— Вы плохо лжёте.

— Значит, мне следует брать уроки у вашего молодого господина.

Я не улыбнулась. Джулиан сразу посерьёзнел.

— Простите. Я не хотел задеть.

— Вы не знаете, что может меня задеть.

— Тогда буду осторожнее.

Он не стал требовать прощения. Просто открыл футляр и показал, как устроены замки. Мы спорили о форме игл, пока сестра Агнес не велела либо начать работать, либо уйти из её кладовой.

Джулиан остался до обеда. После лазарета мы прошли по саду. Он рассказывал о медицинской школе, преподавателе анатомии и первой операции, во время которой уронил инструмент на ногу хирургу. Я смеялась. Рядом с ним было спокойно — как рядом с ясным днём, когда не ждёшь ни грозы, ни внезапного ветра.

Только сердце оставалось спокойным тоже. Когда Джулиан наклонялся ближе, чтобы показать форму листа, я не забывала слова. Его рука на моём локте не вызывала жара. Улыбка была приятной, но не преследовала меня ночью. Это казалось несправедливым. Передо мной находился образованный, внимательный мужчина, открыто восхищавшийся моими знаниями. Именно такого человека следовало желать. Но желание не знало слова «следовало».

Рейнар появился возле оранжереи, когда мы пересаживали наперстянку. Он был в верховой одежде, в руке держал перчатки. За ним шёл конюх с двумя осёдланными лошадьми.

— Доктор Мерсер, — произнёс Рейнар. — Не знал, что лечение ожогов требует садовых работ.

Джулиан выпрямился.

— Я привёз госпоже Мур семена.

— У Эшворта одна из лучших оранжерей в графстве.

— Но этого сорта не было.

— Теперь есть. Как предусмотрительно.

Тон оставался вежливым, но каждое слово имело острый край.

— Вы хотели что-то сказать мне? — спросила я.

Рейнар перевёл взгляд на мои руки. Они были в земле, рукав закатан, возле локтя темнело пятно.

— Сестра Агнес ищет вас.

— Она знает, где я.

— Значит, уже нашла.

— Тогда зачем пришли?

Он замолчал. Джулиан отвёл глаза к рассаде, скрывая улыбку.

— Хотел узнать, понадобится ли что-нибудь из города, — сказал Рейнар наконец.

— Доктор уже привёз всё необходимое.

Это было правдой, но прозвучало хуже, чем я намеревалась. Лицо Рейнара стало холоднее.

— Разумеется.

Он надел перчатки и ушёл, не попрощавшись.

— Кажется, я ему не нравлюсь, — заметил Джулиан.

— Рейнару многие не нравятся.

— Вам тоже?

Я посмотрела на тёмную фигуру, удалявшуюся к конюшне.

— Иногда.

Доктор не стал уточнять.

В следующие две недели он приезжал почти через день. Всегда находилась причина: новый больной, книга, редкая мазь, проверка Неда. Он привозил небольшие подарки, от которых трудно отказаться: бумагу для записей, лупу, сушёные листья растения, о котором мы спорили. Ни украшений, ни дорогих безделушек.

Слуги начали улыбаться при его появлении. Клара однажды спросила, надеть ли мне синее платье в пятницу. Я сделала вид, что не понимаю намёка, и выбрала коричневое.

Рейнар тоже замечал визиты.

Если Джулиан обедал в доме, Рейнар непременно оказывался за столом, даже когда прежде собирался уехать. Он расспрашивал доктора о практике, но вопросы звучали как проверка на экзамене. Однажды поправил его латинское произношение, в другой раз сообщил, что подаренная книга вышла в исправленном издании. Когда Джулиан предложил привезти его, Рейнар велел библиотекарю заказать сразу три экземпляра.

Сесилия наблюдала за этим не просто с удовольствием — она осторожно помогала соперничеству расти. За обедом неизменно усаживала Джулиана рядом со мной, расспрашивала доктора о доходах практики, доме в Харроуфилде и семейных привычках, словно между прочим составляла перечень достоинств будущего мужа.

— Молодому врачу нужна жена, умеющая вести хозяйство и не падающая в обморок при виде крови, — заметила она однажды, помешивая шоколад тонкой серебряной ложкой. — Редкое сочетание. Не правда ли, Рейнар?

Он отложил письмо, которое до этого будто бы читал.

— Доктор Мерсер способен самостоятельно определить, какая жена ему нужна.

— Разумеется. — Сесилия повернулась ко мне с дружеской улыбкой. — Но мужчинам иногда полезно показать подходящую женщину. Иначе они годами смотрят прямо на неё и думают о чём угодно, кроме брака.

Я почувствовала себя товаром, который две опытные руки без спроса переставляют ближе к покупателю.

— Боюсь, леди Сесилия, вы напрасно заботитесь о будущем доктора. Я не просила искать мне мужа.

— Вы вообще ничего не просите, Элиза. В этом и заключается ваше главное очарование: рядом с вами мужчины сами торопятся предложить больше, чем собирались.

Слова сопровождались ласковой улыбкой, и только я заметила, как она посмотрела на Рейнара. Он сидел неподвижно, однако пальцы медленно смяли край письма. Сесилия получила желаемое и тут же заговорила о погоде, оставив нас разбираться с посеянной неловкостью.

Мне не хотелось видеть в его поведении ревность. После испытаний с драгоценностями и Сесилией любая собственническая вспышка могла быть очередной игрой. Но Рейнар менялся в присутствии Джулиана: становился внимательнее к каждому моему жесту, резче говорил, чаще появлялся там, где прежде не бывал.

Однажды доктор подал мне руку при выходе из экипажа. Рейнар стоял на крыльце. Его взгляд остановился на наших пальцах, и серебряная головка трости треснула под его ладонью.

— Дешёвый сплав, — сказал он, увидев моё удивление.

Трость была из цельного чёрного дерева. Я ничего не ответила. Странности Джулиана тоже накапливались. Он несколько раз возвращался к нападению медведя. Спрашивал, на какой день у Рейнара спал жар, как быстро изменился цвет ран, не находила ли я возле дома клочья серой шерсти. Последний вопрос он поправил сразу:

— Я хотел сказать бурой. Медвежьей.

— Вы сказали серой.

— Думал о волчьих нападениях. Осенью их становится больше.

В другой раз я увидела, как он писал письмо в комнате сестры Агнес. Закончив, Джулиан запечатал лист простым чёрным воском, не поставил обратного адреса и передал не почтовому слуге, а незнакомому всаднику у садовых ворот.

— Срочный больной? — спросила я, когда он вернулся.

— Медицинское дело.

— В каком поместье?

— За южной границей. Вы его не знаете.

Ложь прозвучала не так гладко, как у Рейнара. Джулиан отвёл взгляд и сразу заговорил о другом. Это ещё ничего не доказывало. Врачи хранили чужие тайны, письма без адресов могли защищать пациентов. Но человек, уважающий вопросы, слишком часто избегал именно тех, что касались Рейнара.

В конце сентября Джулиан пригласил меня прогуляться по парку. День был тёплым, листья только начинали желтеть. Мы дошли до каменной беседки у озера. Отсюда Эшворт отражался в воде целиком, башни дрожали в лёгкой ряби. Доктор принёс небольшой дорожный кофейник в войлочном чехле и пирожки из городской кондитерской. Мы сидели на скамье, обсуждали новый справочник, но разговор постепенно стал личным.

— Вы счастливы здесь? — спросил он.

— Я в безопасности.

— Это не одно и то же.

— Сейчас для меня безопасность важнее. Но я счастлива быть полезной для людей которым требуется моя помощь.

— Вы уехали из-за Харроу?

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— В Харроуфилде говорят о драке. Сэр Седрик несколько дней не принимал гостей и объяснял синяки падением с лошади. Его конюх рассказывает другую историю.

— Какую?

— Что неизвестный мужчина избил хозяина возле дома Норы Мур. Я догадался, кто этот мужчина.

— Седрик напал на меня.

Джулиан поставил чашку.

— Он причинил вам синяк?

— Да.

В его лице появилось искреннее возмущение.

— Вы сообщили судье?

— Пока нет. У меня сохранились договор и платье. Гидеон записал показания.

— Почему Рейнар не передал дело немедленно?

— Потому что решение принадлежит мне.

Доктор помолчал.

— Это на него не похоже.

— Вы хорошо его знаете?

— Достаточно, чтобы понимать: он привык решать за других.

В словах была правда, но произнёс он её с едва заметной неприязнью.

— Вы тоже говорите о нём не как о пациенте.

— Возможно, я ревную.

Джулиан улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

— Мне не следовало говорить так рано. И всё же я не умею притворяться безразличным. Вы нравитесь мне, Элиза.

Я опустила чашку. Признание не стало неожиданностью, однако услышать его прямо было неловко.

— Мы мало знакомы.

— Поэтому я ничего не прошу. Только разрешения узнавать вас дальше.

— Вы уже приезжаете почти каждый день.

— Значит, моё положение лучше, чем я думал.

Он говорил легко, не приближаясь и не пытаясь взять мою руку. Уважение к расстоянию подкупало.

— Я не могу ничего обещать, — сказала я.

— Не нужно. Но хочу, чтобы вы знали: жизнь не заканчивается стенами Эшворта. У вас могли бы быть собственный дом, работа и человек, который уважает ваши знания. Без проверок, колкостей и необходимости каждый день доказывать, что вы достойны находиться за одним столом с хозяином.

Слова были красивыми. Более того — правильными. Именно этого я хотела: дом, где не придётся становиться меньше; работу, нужную людям; уважение без постоянной борьбы.

— Вы предлагаете слишком много человеку, которого почти не знаете, — ответила я.

— Я вижу достаточно, чтобы захотеть узнать остальное.

— А если остальное вам не понравится?

— Тогда мы хотя бы будем честны.

За беседкой хрустнула ветка. Я повернула голову. Рейнар стоял на дорожке. Неизвестно, как давно он пришёл. На нём был тёмный плащ, в руке — перчатки. Лицо оставалось спокойным, но взгляд остановился на Джулиане.

— Простите, — произнёс Рейнар. — Не хотел мешать обещаниям.

Доктор поднялся.

— Мы разговаривали.

— Слышал.

— Подслушивать невежливо.

— В собственном парке это требует особого таланта.

Они смотрели друг на друга через столик с кофе. Воздух словно стал холоднее.

— Вы искали меня? — спросила я.

Рейнар перевёл взгляд на меня.

— Сестра Агнес сказала, что вы здесь. Гидеон получил сведения о Харроу и хотел уточнить ваши показания.

— Я вернусь через четверть часа.

— Разумеется.

Он должен был уйти. Вместо этого остался. Джулиан взял шляпу.

— Мне всё равно пора. Госпожа Мур, благодарю за прогулку.

Он поклонился и направился к дорожке. Проходя мимо Рейнара, остановился.

— Иногда безопасность — это не стены и стража, а возможность не бояться человека рядом.

Рейнар ответил не сразу.

— Иногда опаснее всего тот, кто предлагает простое решение чужой жизни.

Доктор улыбнулся без веселья.

— В этом вы должны разбираться лучше меня.

Он ушёл. Я начала собирать чашки. Рейнар подошёл к беседке, но не сел.

— Он предлагает вам дом.

— Он говорил о возможности.

— И уважение. — Рейнар смотрел холодно.

— Да.

— Вы ему верите?

— Пока не знаю.

Рейнар посмотрел на озеро. В воде дрожало отражение Эшворта — красивого, огромного и совершенно не моего.

— Я привёз вас сюда, — произнёс он медленно. — Выделил комнаты, поставил охрану, открыл библиотеку. И ни разу не спросил, какой жизни хотите вы.

Я замерла с чашкой в руке.

— Нет, — сказала я. — Не спросили.

Он кивнул, будто услышал приговор, который давно ожидал.

— А Мерсер спросил.

— Он предложил ответ прежде вопроса. Это не совсем одно и то же.

Рейнар посмотрел на меня. В глазах впервые за последние недели не было ни насмешки, ни проверки, ни холодной уверенности.

— Чего хотите вы, Элиза?

Простой вопрос оказался труднее всех его испытаний. Я посмотрела на лазарет за деревьями, на башни, на дорогу, по которой уехал доктор. Потом — на мужчину перед собой.

— Пока не знаю.

Это была правда. И Рейнар, впервые не пытаясь решить за меня, ответил:

— Тогда я подожду.

Ждать он умел своеобразно. На следующее утро госпожа Марш принесла в лазарет распоряжение: к концу недели представить молодому господину подробный отчёт обо всех больных, расходах на лекарства, изменениях в питании и работе, проделанной за последний месяц. Обычно такие бумаги составляла сестра Агнес, но теперь половина новых записей принадлежала мне, меню для выздоравливающих мы меняли вместе с Бесс, а ключ от кладовой с травами всё чаще оказывался в моём кармане.

— Почему отчёт понадобился именно сейчас? — спросила я, перелистывая журнал.

Госпожа Марш посмотрела на меня поверх очков.

— Молодой господин сказал, что желает знать, чем вы заняты с утра до вечера.

— Это не хозяйственная причина.

— Разумеется. Но он добавил расходы на маковый сироп, и распоряжение сразу стало выглядеть официальнее.

Экономка произнесла это без улыбки, хотя в глазах мелькнуло сухое веселье. Я решила не выяснять, собирался ли Рейнар проверить лазарет или просто придумал повод удержать меня за письменным столом в день очередного приезда Джулиана.

Доктор действительно приехал после полудня. Привёз банку редкой мази, упаковку хорошей бумаги и увеличительное стекло в латунной оправе, которым удобно было рассматривать повреждения кожи. Я сперва отказалась от двух последних вещей. Джулиан заметил, что бумага предназначена для лазаретных записей, а стекло всё равно останется у сестры Агнес, и поставил оба подарка в шкаф прежде, чем я придумала новое возражение.

Рейнар появился через несколько минут. Он вошёл без предупреждения, выслушал доклад о больных и осмотрел шкаф так внимательно, будто ожидал найти там самого доктора, сложенного между бинтами. Увидев латунную лупу, взял её двумя пальцами.

— Новая?

— Доктор Мерсер привёз для осмотра ран, — ответила я.

— Как предусмотрительно. — хмыкнул он.

— Именно это вы сказали о семенах. — холодно ответила не отрывая взгляда от Рейнара.

— Значит, доктор сохраняет постоянство.

Он положил стекло обратно, но сделал это с такой осторожностью, словно вещь могла его укусить. Потом напомнил об отчёте и ушёл, не спросив, приехал ли Джулиан сегодня и долго ли собирается оставаться. Спрашивать не требовалось: карета стояла перед главным входом, а сам доктор разговаривал с сестрой Агнес за соседней дверью.

Отчёт оказался длиннее, чем я предполагала. Одни расходы пришлось сверять с книгами госпожи Марш, другие — с кухонными счетами. Сестра Агнес писала названия лекарств сокращённо, Бесс записывала вес крупы мерками, понятными только ей самой, а старый журнал лазарета и вовсе утверждал, что за прошлую зиму больные употребили три четверти мешка корицы и ни одной свечи.

К ужину я закончила только первую половину. После еды вернулась в кабинет леди Элеоноры и продолжила работу. Один за другим стихали голоса в галереях, гасли лампы, закрывались двери. Клара дважды заглядывала напомнить о времени. В третий раз пришла с подносом и поставила рядом с чернильницей чайник, хлеб с сыром и яблоко.

— Если молодой господин требует отчёт такой толщины, пусть хотя бы оплатит свечи, — проворчала она, снимая нагар со второго подсвечника. — И новые глаза для вас закажет.

— Осталось немного. Не волнуюся, иди спать, у тебя был тяжелый день.

— Вы говорили то же самое час назад.

Она была права. Когда я наконец поставила последнюю точку, часы в восточной галерее пробили половину двенадцатого. В доме стояла глубокая ночная тишина. Я собрала листы, перевязала их тесьмой и унесла в свои комнаты, намереваясь передать Рейнару утром.

Клара успела приготовить воду и разжечь камин. Она помогла мне распустить волосы, но от услуг при переодевании я отказалась и отправила девушку спать. Сняв платье и корсет, я надела одну из новых ночных рубашек — длинную, закрытую у горла, с мелкой вышивкой по вороту и запястьям. Тонкое полотно было мягче всего, что мне приходилось носить прежде. Распущенные волосы ещё хранили следы тугой косы и тяжёлой волной падали почти до талии.

Я умылась, погасила лишние свечи и уже собиралась лечь, когда заметила отчёт на письменном столе.

Утром Рейнар уезжал до рассвета. Госпожа Марш предупредила, что он вернётся только через два дня. Можно было оставить бумаги Гидеону или положить возле смежной двери. Но после потраченного вечера мне вдруг захотелось исполнить нелепое распоряжение без единого дня промедления.

Выходить в коридор в ночной рубашке было невозможно. Оставалась смежная дверь.

Я смотрела на неё дольше, чем требовало простое решение. С моего приезда ключ оставался повёрнут в замке. За этой дверью Сесилия смеялась, Рейнар говорил с нею тихим голосом, а я лежала без сна и убеждала себя, что чужая близость не может причинить мне боли. Потом появились ночные прогулки по библиотеке, тяжёлые поиски, его камзол на моих плечах и разговоры через закрытое дерево.

Теперь открыть предстояло мне.

Я взяла отчёт, повернула ключ и осторожно нажала на ручку. Дверь подалась без скрипа.

За ней находилась небольшая тёмная гостиная. Огонь в камине почти погас, но на столе горела лампа, освещая раскрытые письма, карту северных владений и серебряную чернильницу в виде волчьей головы. Возле стены стоял диван, напротив — оружейный шкаф. Всё выглядело строго, почти по-военному. Ни шёлковых подушек, ни духов, ни других следов Сесилии я не увидела.

Дальняя дверь была приоткрыта. За нею располагалась спальня Рейнара.

Я знала, что не должна входить. Достаточно оставить бумаги на столе и уйти тем же путём. Но из глубины комнат донёсся плеск воды. Значит, Рейнар ещё не спал и отчёт можно было отдать лично.

Такое объяснение показалось разумным ровно до той минуты, пока я не переступила порог спальни.

Комната оказалась большой и неожиданно простой. Высокая кровать под тёмно-синим пологом, два кресла возле камина, дорожный сундук, оружейная стойка и тяжёлый письменный стол. Над камином висел портрет леди Элеоноры с мальчиком лет восьми, серьёзно державшим ладонь на голове чёрного пса. На спинке кресла лежал сюртук Рейнара, рядом — перевязь с мечом. Простыни были откинуты, но постель оставалась нетронутой.

Я подошла к столу и положила отчёт поверх закрытой папки. В тот же миг дверь купальной комнаты открылась. Рейнар вошёл, вытирая волосы полотенцем, и остановился.

На нём были только свободные тёмные штаны, завязанные низко на талии. Грудь и плечи оставались обнажёнными, влажная кожа блестела в свете камина. По боку тянулись старые белые шрамы, на спине едва заметно розовели следы медвежьих когтей. Капли воды стекали из волос по шее, задерживались в тёмной поросли на груди и исчезали ниже пояса.

Я видела его раздетым во время лечения. Тогда передо мной лежал раненый человек, которого требовалось зашить, напоить и заставить дышать. Сейчас Рейнар был здоров, стоял на собственных ногах и смотрел на меня так, что все медицинские знания разом покинули голову.

Он тоже молчал.

Его взгляд медленно прошёл по моим распущенным волосам, закрытому вороту ночной рубашки, босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Рубашка не была нескромной, но в ней я почувствовала себя обнажённее, чем в купальне: тонкое полотно повторяло линии тела, а волосы и отсутствие корсета превращали меня не в лекарку или гостью, а просто в женщину, вошедшую ночью в спальню мужчины.

— Элиза, — произнёс он наконец.

Имя прозвучало хрипло. Рейнар опустил полотенце, но не сделал ни шага.

— Я принесла отчёт.

Я указала на стол, словно несколько связанных листов могли объяснить ночную рубашку, распущенные волосы и открытую смежную дверь.

— Сейчас?

— Вы уезжаете утром.

— Его можно было передать Гидеону.

— Можно.

— Или оставить в гостиной.

— Я уже здесь, Рейнар.

На его лице появилось выражение человека, которому это обстоятельство причиняло одновременно удовольствие и мучение.

— Вижу.

Я собиралась пожелать спокойной ночи и уйти. Вместо этого задержалась возле стола, глядя куда угодно, только не на обнажённую грудь. Рейнар бросил полотенце на кресло и подошёл ближе. От него пахло чистой водой, мылом и чем-то тёплым, принадлежащим только ему.

— Мерсер снова привёз вам подарок, — сказал он.

Вот, значит, о чём мы будем говорить в полночь.

— Лупу для лазарета и бумагу для записей.

— Семена тоже были для сада. Книга — для науки. Инструменты — для больных. Удобно ухаживать за женщиной, называя каждый подарок служением человечеству.

— Вы потребовали подробный отчёт ради разговора о докторе?

— Я потребовал отчёт, потому что отвечаю за лазарет.

— И совершенно случайно прислали распоряжение в день его приезда.

Рейнар сжал челюсть. Я попала в цель.

— Вы принимаете всё, что он приносит.

— Не всё. Только то, что нужно для работы.

— От меня вы не приняли даже брошь.

— Потому что брошь была не подарком, а испытанием. Джулиан не требовал, чтобы я доказала ему бескорыстие.

Голубые глаза потемнели.

— Он требует другого.

— Чего же?

— Вас.

Одно короткое слово изменило воздух между нами. Рейнар стоял уже совсем близко. Я могла различить каждую каплю воды на его коже и чувствовала исходившее от тела тепло.

— Доктор сказал, что я ему нравлюсь, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Это не тайна.

— И вы продолжаете принимать его ухаживания.

— Я продолжаю с ним работать и разговаривать.

— Он предлагает вам дом, безопасность, уважение. Дарит вещи, приезжает через день, ищет повод остаться наедине. Вы понимаете его намерения и всё равно позволяете.

— Позволяю что? Разговаривать со мной? Считать меня умной? Не превращать каждую встречу в проверку?

Рейнар отвернулся, провёл ладонью по влажным волосам и снова посмотрел на меня. Спокойствия в нём больше не осталось.

— Он хочет жениться на вас.

— Возможно.

— А вы?

— Что я?

— Хотите стать его женой?

Вопрос прозвучал почти грубо, но за грубостью скрывалось другое — не уверенность владельца, а страх мужчины, не имеющего права требовать ответа.

— Это касается только меня и доктора Мерсера.

— Значит, вы рассматриваете такую возможность.

— Значит, я сама вправе решать, с кем мне быть и кого любить.

Рейнар замер.

— Кого любить, — повторил он тихо. — Вы уже выбрали?

Сердце ударилось о рёбра. Следовало ответить сразу. Сказать «нет», напомнить о Сесилии, взять отчёт и вернуться в свою комнату. Но передо мной стоял мужчина, из-за которого я не спала ночами, злилась, ревновала и всё равно прислушивалась к шагам за стеной. Лгать ему оказалось труднее, чем молчать.

— Вы не имеете права спрашивать.

— Знаю.

Он сделал ещё один шаг.

— Тогда не спрашивайте.

— Не могу.

В его голосе не осталось ни привычной насмешки, ни светской лёгкости. Только глухая, почти яростная безысходность. Я отступила, наткнулась бедром на край стола и сильнее сжала пальцы.

— Это не моя вина.

— Нет. Моя.

Рейнар поднял руку и провёл костяшками пальцев по моей щеке. Прикосновение было осторожным, совсем не похожим на выражение его лица. Я должна была отвернуться. Вместо этого замерла и почувствовала, как большой палец коснулся уголка губ.

— Скажите, что хотите его, — произнёс он почти шёпотом. — Скажите сейчас, глядя на меня, и я больше не задам ни одного вопроса.

— А если не скажу?

В его глазах вспыхнуло что-то опасное и горячее.

— Тогда мне придётся помнить, что я обещал ждать.

— Вы плохо ждёте.

— Отвратительно.

Он поцеловал меня.

Не спросил, не предупредил и не оставил времени спрятаться за разумными словами. Одна его рука легла мне на затылок, другая обхватила талию, и в следующее мгновение я чувствовала только горячие губы, влажные волосы под пальцами и крепкое тело, к которому сама прижалась прежде, чем поняла, что делаю.

Первый вдох потерялся между нами. Я упёрлась ладонями ему в грудь, собираясь оттолкнуть, но под пальцами билось сердце — быстро, сильно, совсем не холодно. Рейнар чуть отстранился, будто это движение всё-таки остановило его. Я увидела потемневшие глаза, напряжённый рот и выражение почти болезненного ожидания.

Вместо пощёчины я схватила его за мокрые волосы и притянула обратно.

Поцелуй изменился. Теперь в нём не было ни вопроса, ни ревности, ни спора. Губы Рейнара стали требовательнее, ладонь на талии сжалась, приподнимая меня навстречу. Он целовал так, словно слишком долго отказывал себе даже в мысли об этом и теперь разом потерял всю выдержку. Я отвечала с такой же жадностью, пугаясь и радуясь собственной смелости.

Рейнар оторвался от моих губ только затем, чтобы поцеловать щёку, висок, чувствительное место под ухом. Его дыхание обжигало кожу. Я запрокинула голову, открывая шею, и услышала собственный тихий стон.

От этого звука он вздрогнул всем телом.

— Элиза…

Моё имя прозвучало предупреждением, но я уже не хотела предупреждений. Я провела ладонями по его плечам, по напряжённым мышцам спины и снова потянулась к губам. Разум продолжал напоминать о Сесилии, докторе, незапертой двери и том, что приличные девушки не приходят в мужскую спальню после полуночи. Тело не желало слушать ничего, кроме его дыхания.

Я не заметила, когда мы отошли от стола. Не поняла, кто сделал первый шаг к кровати. В один миг за спиной был камин, в следующий край матраса коснулся моих коленей. Рейнар подхватил меня под бёдра и посадил на постель, не разрывая поцелуя. Я обняла его за шею, и он осторожно, почти бережно опустил меня на подушки.

Тёмный полог закрыл половину комнаты. Рейнар навис надо мной, удерживая вес на локте. Распущенные волосы рассыпались по белому белью, ночная рубашка поднялась до щиколоток. Его ладонь скользнула вдоль моей ноги поверх тонкого полотна, задержалась на бедре и поднялась к талии. Даже через ткань прикосновение обжигало.

Он снова поцеловал меня — медленнее, глубже. Я чувствовала тяжесть его тела, жар обнажённой кожи и твёрдое напряжение, прижавшееся к моему бедру. Не требовалось опыта, чтобы понять, насколько сильно он меня желает. Это знание должно было испугать. Вместо страха внизу живота разлилось незнакомое томление, заставившее меня выгнуться и теснее прижаться к нему.

Рейнар глухо простонал мне в губы. Его рука поднялась от талии к рёбрам, большой палец едва коснулся груди сквозь тонкое полотно. От одного осторожного движения по телу прошла дрожь. Я вцепилась пальцами в его плечи, и он на мгновение замер, тяжело дыша.

— Вы сводите меня с ума, — прошептал он.

— Не обвиняйте меня в том, что начали сами.

У него вырвался короткий, почти неверящий смех. Рейнар посмотрел на меня так, словно увидел впервые, а затем снова наклонился.

Дверь из коридора открылась без стука.

— Рейнар, ты не спишь? Я увидела свет и…

Сесилия остановилась на пороге.

На ней был домашний халат из тёмно-вишнёвого шёлка, небрежно перехваченный поясом. Под распахнувшимся воротом виднелась тонкая ночная сорочка с глубоким кружевным вырезом. Золотистые волосы свободно лежали на плечах. В руке она держала свечу, и пламя дрогнуло только один раз, когда Сесилия увидела меня на постели Рейнара.

Несколько бесконечных мгновений никто не двигался.

Рейнар первым поднялся на локте, заслонив меня плечом. Я судорожно одёрнула ночную рубашку и попыталась сесть. Щёки горели, губы саднили от поцелуев, волосы рассыпались по груди. От прежней смелости не осталось ничего.

Сесилия медленно перевела взгляд с моего лица на обнажённую спину Рейнара, затем на открытую смежную дверь. Её собственное лицо почти не изменилось. Только пальцы так сильно сжали подсвечник, что побелели костяшки.

— Какая любопытная перемена, — произнесла она наконец. Голос звучал ровно и даже лениво. — Ещё недавно эта дверь была заперта. Видимо, хорошие отчёты открывают в Эшворте больше комнат, чем я предполагала.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Рейнар.

В его голос вернулся приказ, но дыхание ещё не выровнялось. Сесилия вскинула тонкую бровь.

— Пришла пожелать спокойной ночи человеку, к которому прихожу много лет. Похоже, сегодня это стало исключительной привилегией служащих лазарета.

Я высвободилась из-под руки Рейнара и встала. Колени дрожали. Он попытался удержать меня за запястье, но я вырвала руку.

— Элиза, подожди.

— Простите, что помешала. Не смею мешать старым привычкам.

Слова прозвучали тише и горше, чем хотелось. Я сделала шаг к смежной двери.

— Леди Сесилия, выйдите, — приказал Рейнар.

Сесилия коротко рассмеялась, не отводя от меня взгляда. Сердце болезненно сжалось, но остановиться я не смогла. Слишком ясно представляла, как выгляжу со стороны: босая, растрёпанная, в ночной рубашке, выбегающая из спальни мужчины, чья любовница застала нас на его кровати.

Я вернулась в свои комнаты и только там заметила, что отчёт остался на столе Рейнара. Смежная дверь тоже осталась открытой настежь. Из спальни доносились приглушённые голоса — низкий мужской и холодный женский, — но слов я не разбирала.

Закрыть дверь означало бы снова подойти к ней и увидеть их обоих. Я не смогла. Так она и простояла открытой до утра.