Я проснулась неожиданно и будто бы от толчка.

Я лежала под пологом и слушала тишину, в которой воображение успевало создать гораздо больше, чем могло происходить на самом деле. Сесилия вошла в комнаты Рейнара. Это ещё не означало, что она осталась у него. Возможно, они разговаривали. Возможно, спорили о его исчезновении. Возможно, дверь, которую я слышала, вела вовсе не в спальню, а в коридор.

Разум предлагал одну возможность за другой, словно добросовестный торговец, пытающийся подобрать мне утешение по средствам.

Потом Сесилия рассмеялась.

Звук прошёл сквозь стену — тихий, приглушённый, слишком близкий. Следом раздался низкий голос Рейнара. Слов я не разобрала, но интонацию узнала. Так он говорил возле огня, когда хотел смягчить приказ, и у телеги, когда дразнил меня за смущение.

Мне не принадлежала ни одна из этих интонаций. Я просто успела ошибочно принять некоторые за особенные.

Я перевернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей.

Смешно. Стена была толстой, покои — огромными. Если не прислушиваться, ничего не услышишь. Следовало закрыть глаза, вспомнить, что Рейнар свободен и что Сесилия появилась в его жизни задолго до медведя, лесного дома и подгоревшей каши.

Я закрыла глаза.

За стеной что-то упало. Сесилия коротко вскрикнула, потом снова засмеялась — уже тише. Мужской голос ответил ей. В тишине, наступившей после, послышался скрип кровати.

Я села. Сомнений больше не осталось.

Щёки горели так, словно это меня застали за чем-то неприличным. Я знала, что происходит между мужчиной и женщиной. Маменька никогда не прятала необходимые знания за сказками о цветах и пчёлах. Я помогала роженицам, принимала детей и слышала достаточно откровенных жалоб замужних женщин. Но знать вообще и слышать конкретного мужчину за стеной оказалось совершенно разными вещами. Особенно если ночью я сама лежала у него на груди.

Скрип повторился. Тихий женский стон был почти сразу заглушён — поцелуем или ладонью, я не хотела представлять. И всё равно представила.

У Рейнара были опытные руки. Я знала их силу, тепло и осторожность. Знала, как его ладонь двигалась по моей спине поверх одеяла, как пальцы переплетались с моими. Теперь эти же руки касались Сесилии без преграды из шерстяной ткани и страха.

Боль оказалась острой, почти телесной.

Я встала с кровати.

Рыжка подняла голову. В слабом свете углей её глаза блеснули жёлтым.

— Мы не обязаны это слушать, — прошептала я.

Собака зевнула. У неё не было ни ревности, ни представлений о приличиях. Однако она всё-таки поднялась, когда я надела чулки, натянула поверх рубашки платье и набросила шаль. Уходить из собственной комнаты из-за чужой любовной встречи было унизительно. Остаться и ждать окончания — ещё хуже.

Я взяла свечу, тихо открыла дверь в коридор и вышла. За спиной продолжала звучать приглушённая жизнь, не имевшая ко мне никакого отношения.

Коридор западного крыла был пуст. Ночные лампы горели через одну, оставляя между ними длинные полосы темноты. Днём Эшворт казался строгим и величественным. Ночью стал чужим лабиринтом из лестниц, галерей и закрытых дверей.

Я не знала, куда иду. Хотелось найти место, где можно просидеть до утра, не объясняя слугам, почему гостья молодого господина бродит по дому в ночном платье. Малая гостиная не подходила: от покоев Рейнара её отделяла та же стена. Парадные комнаты наверняка запирали. Оставались кухня, часовня или библиотека.

Кухню я нашла бы по запаху даже в незнакомом замке. Но там ночевали поварята и дежурные слуги. В часовне следовало молиться, а я сейчас могла предложить Создателю только несколько сердитых вопросов.

Значит, библиотека. Госпожа Марш не успела показать дорогу. Я помнила лишь книжные шкафы в малой гостиной и портретную галерею. Пришлось идти наугад. Рыжка трусила рядом, когти тихо стучали по каменному полу. На первой лестнице мы встретили лакея с подносом. Молодой человек замер, увидев меня, но быстро поклонился.

— Госпожа Мур? Вам что-нибудь нужно?

— Библиотека.

Он посмотрел на свечу, мою шаль и собаку.

— Сейчас?

— Книги после полуночи не меняют содержания.

Лакей, кажется, не нашёл возражения.

— По галерее до конца, затем вниз на один этаж. Двойные дубовые двери справа.

— Благодарю.

— Принести дрова? Там вечером не топили.

— Не нужно.

Он снова поклонился и ушёл. Возможно, через четверть часа весь нижний этаж будет знать, что деревенская гостья отправилась читать среди ночи. Это всё же лучше, чем правда.

Путь оказался длиннее, чем я ожидала. Портретная галерея тянулась через всё главное здание. В темноте лица предков казались живыми: мужчины следили за мною суровыми глазами, женщины поджимали губы, дети держали собак, которые были породистее Рыжки и вели себя достойнее.

Я замедлила шаг возле одного портрета.

Молодой Рейнар стоял рядом с креслом, в котором сидел светловолосый мужчина с короной на груди — не королевской, а герцогской, если верить старой книге о геральдике. Рейнару на портрете было лет шестнадцать. Он уже тогда был высоким, но ещё худым, с угловатыми плечами и упрямо поднятым подбородком. Рядом стояла красивая темноволосая женщина, положив ладонь ему на плечо. Его мать, вероятно.

Под рамой имелась латунная табличка, но надпись стёрлась от времени или была намеренно снята. Я подняла свечу выше. На груди женщины сиял медальон с коронованным волком.

Дом Рейнара. Его семья. Его настоящая жизнь. Глядя на юношу с портрета, трудно было представить мужчину, спавшего на полу у моего очага. Ещё труднее — человека за стеной рядом с Сесилией.

Я пошла дальше. Библиотеку выдали двери. Две высокие створки были украшены резьбой: ветви дуба, птицы и раскрытые книги. Одна дверь оказалась не заперта. За нею лежал целый мир.

Моя свеча освещала лишь ближайший круг — длинный стол, кожаные кресла, глобус и два шкафа. Дальше поднимались стеллажи высотой в два этажа. Вдоль верхней галереи тянулась резная балюстрада, к ней вели узкие винтовые лестницы. Передвижные лестницы стояли на медных колёсах. Между окнами висели карты, в дальнем конце угадывался камин.

Книг было больше, чем людей в Уиткомбе.

Я вошла и забыла на мгновение, почему пришла. У маменьки имелось сорок семь книг. Я знала каждую на ощупь, помнила пятна, вырванные страницы и запах переплётов. Здесь сорок семь томов занимали одну полку. Рядом стояли сотни таких полок: история, право, медицина, ботаника, путешествия, философия, математика. Надписи были на общем языке, латыни, французском и ещё нескольких, которых я не узнала.

Рыжка обнюхала ножку стола и улеглась на ковёр. Я поставила свечу в подсвечник, прошла между стеллажами и провела пальцами по корешкам. Тревога отступила.

Книги ничего от меня не хотели. Им было безразлично, умею ли я носить алый шёлк, красиво ли целуюсь и какое место занимаю в доме. Они открывались всякому, кто способен прочитать строки, и не меняли содержания в зависимости от происхождения читателя. Я нашла раздел медицины и вскоре перестала замечать холод.

На нижней полке стояло новое издание труда о воспалении ран. Рядом — атлас человеческого тела с цветными рисунками, настолько точными, что я долго разглядывала строение плечевого сустава. Ещё выше обнаружился сборник наблюдений столичного врача о родильной горячке. Автор предполагал, что болезнь переносят на руках сами лекари, если переходят от вскрытия умерших к роженицам, не вымывшись.

Мысль казалась очевидной и одновременно страшной. Сколько женщин погибло из-за рук, призванных помогать?

Я устроилась на ковре между стеллажами, поднесла книгу ближе к свече и принялась читать.

Через несколько глав автор сослался на более ранний труд, и я отправилась искать его по каталогу. Каталог занимал небольшой стол возле центральной колонны. На нём стояли узкие деревянные ящички с карточками, распределёнными по буквам и предметам. Система была настолько разумной, что я испытала почти личную благодарность к человеку, который её придумал.

Нужный труд обнаружился на верхней галерее. Я поднялась по винтовой лестнице, оставив свечу в защитном фонаре, и прошла вдоль балюстрады. Сверху библиотека казалась ещё огромнее. Полки расходились правильными рядами, между ними лежали островки света, а за высокими окнами ночь прижималась к стеклу.

В медицинском разделе второго яруса книги стояли вперемешку с гербариями. Один том оказался слишком большим для полки и лежал горизонтально. Я открыла его из любопытства.

Между страницами сохранились высушенные растения: лаванда, полынь, девясил, листья малины, цветы боярышника. Под каждым образцом аккуратной женской рукой были записаны место и день сбора, свойства и дозировка. Некоторые пометки спорили с печатным текстом.

«Не давать детям — вызывает сильный жар».

«При родах действует медленнее спорыньи, зато безопаснее».

«Проверено в приюте святой Анны».

Я наклонилась ближе. Записи напоминали тетради маменьки — не почерком, а привычкой не доверять книге только потому, что её написал человек с учёной степенью. На внутренней стороне обложки стояли инициалы: «Э. В.» и маленький рисунок волка.

Возможно, гербарий принадлежал матери Рейнара. Женщине с портрета.

Я отнесла том к столу и положила рядом с медицинским трактатом. Если госпожа Марш разрешит, днём можно будет расспросить, кто делал пометки. Впервые Эшворт показался не только домом Рейнара и Сесилии. Здесь когда-то жила женщина, собиравшая травы, спорившая с врачами и помогавшая в приюте. След её руки сохранился на странице, как след маменьки — в моих книгах.

Рядом с гербариями стояли хозяйственные журналы. В одном записывали расходы кухни за сорок лет: сколько муки уходило зимой, когда солили окорока, в каком году яблоки погубил ранний мороз. Между строгими столбцами попадались рецепты. Повар, ведший книгу, не признавал точных мер и писал: «взять масла с добрый орех», «вина сколько тесто примет», «корицы не жалеть, если господа не видят счёта».

Я улыбнулась и переписала рецепт миндального пирога с грушами. Внизу страницы другой рукой было добавлено: «Молодой господин съел начинку до того, как пирог отправили в печь. В следующий раз поставить лакея у двери».

Дата стояла шестнадцатилетней давности.

Значит, Рейнару тогда было около тринадцати. Я представила серьёзного мальчика с портрета, тайком ворующего сладкий миндаль, и образ не пожелал соединяться с мужчиной, отвечавшим на поцелуй леди Вейн.

Глупое сердце снова нашло способ причинить себе боль даже среди кухонных счетов.

Я закрыла журнал и вернулась к лекарствам.

Страница за страницей возвращали мне способность дышать. Вместо Сесилии существовали наблюдения, даты и случаи. Вместо скрипа кровати — рассуждения о чистом белье, кипячёной воде и проветривании. Я нашла лист бумаги и стала выписывать главное, чтобы потом сравнить с тетрадями маменьки.

Время прошло незаметно.

Свеча оплыла. Ноги замёрзли, спина устала. Я всё-таки поднялась и нашла камин. Дрова лежали в корзине, трут и кресало — на полке. Лакей предлагал помощь не зря: камин оказался большим, тяга капризной, а поленья сырыми. После нескольких попыток огонь всё же занялся.

Я передвинула кресло ближе, взяла вторую книгу и укрыла колени шалью.

В доме давно стихли шаги. Ни часов, ни колокола я не слышала. Только ветер касался высоких окон, а где-то в стенах потрескивало старое дерево.

Любовники тоже, должно быть, уснули. Мысль вернулась без приглашения. Теперь она болела тупее, но глубже.

Я пыталась понять, что именно меня ранило. Не сам поступок Рейнара — он не давал обета верности. Не Сесилия — она даже не знала, что в лесном доме между нами возникла хрупкая близость. Возможно, дело было в том, как быстро всё это оказалось ничтожным. Для меня ночь у огня стала событием, которое я перебирала в памяти. Для него, вероятно, всего лишь добротой к напуганной женщине.

Утром он вернулся в собственный мир и продолжил жизнь с того места, где она остановилась. А я по глупости решила, что тоже получила в ней место. На глаза навернулись слёзы. Я сердито вытерла их краем шали. Плакать из-за мужчины, которого знала меньше двух недель, было унизительно. Плакать в его библиотеке — почти расточительно: столько книг вокруг, а я тратила зрение на Сесилию.

Я снова открыла медицинский трактат.

Строки расплывались.

— Глупая, — сказала я себе шёпотом.

Рыжка подняла голову, подошла и положила морду мне на колени.

— Нет, не ты.

Она вздохнула и закрыла глаза. Я гладила рыжую шерсть, пока слёзы не прекратились.

Спать не собиралась. Хотела дождаться рассвета, вернуться в комнаты прежде, чем поднимутся слуги, умыться и сделать вид, будто ночь прошла спокойно. Но кресло было глубоким, огонь — тёплым, а усталость последних дней накопилась тяжелее любого сундука. Я прочитала ещё две страницы. Потом текст исчез.

Проснулась от мужского голоса.

— Элиза.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Над головой темнели книжные полки, возле лица пахло шерстью, кожей и знакомым лесным дымом. На плечах лежал тяжёлый мужской камзол.

Рейнар стоял перед креслом. Он был одет небрежно: рубашка застёгнута не на все пуговицы, шейный платок отсутствовал, волосы падали на лоб. На лице лежала такая ярость, что я мгновенно проснулась.

— Что случилось?

— Это я хотел спросить.

Голос звучал тихо и опасно. Позади него стояли Гидеон, госпожа Марш и двое лакеев с фонарями. Все выглядели так, будто не спали половину ночи. Клара прижимала к груди мою зимнюю накидку. Увидев, что я открыла глаза, девушка облегчённо выдохнула.

За окнами только начинало светать.

— Почему вы все здесь? — спросила я.

Рейнар несколько мгновений смотрел на меня, словно вопрос показался невероятным.

— Потому что ваша постель пуста, накидка осталась в комнате, а дверь в коридор не заперта.

— Я ушла читать.

— Ночью.

— Книги доступны и ночью.

Он сжал челюсть. За его спиной Гидеон отвёл взгляд, вероятно, пряча улыбку или раздражение.

— Мы обыскали дом, парк и берег озера, — продолжил Рейнар. — Конюхи проверяют дорогу. Стража поднята.

Я посмотрела на людей с фонарями. Теперь стало понятно, почему все так измучены.

— Простите, — сказала я госпоже Марш. — Я не думала, что меня станут искать.

Экономка открыла рот, но Рейнар ответил первым:

— После нападения в вашем доме и покушения на меня вы не думали, что исчезновение из запертой спальни кого-нибудь встревожит?

Стыд сменился раздражением.

— Я не исчезла. Прошла по коридору в библиотеку.

— Никому не сказав.

— Не хотела будить слуг из-за желания почитать.

— Лакей видел вас. Решил, что вы вернулись в комнаты через час.

— Значит, хотя бы один человек знал, где я.

— Знал, где вы были несколько часов назад.

Он говорил резко, но за гневом теперь проступало другое. Под глазами темнели круги, на виске пульсировала жилка, руки были сжаты. Рейнар испугался. Не рассердился из-за нарушенного порядка — действительно боялся, что со мной что-то случилось.

Это знание согрело и тут же причинило новую боль. Ночью он делил постель с Сесилией. Под утро искал меня. В его мире обе вещи, очевидно, не противоречили друг другу.

Я сняла камзол с плеч.

— Его положили вы?

— Здесь холодно.

Ответ прозвучал грубее, чем требовалось. Он забрал одежду и надел, будто пожалел о проявленной заботе.

— Я вернусь в комнаты, — сказала я.

Клара подбежала с накидкой. Рейнар протянул руку, помогая подняться, но я оперлась о кресло. Ноги затекли, перед глазами на мгновение потемнело. Он всё-таки схватил меня за локоть.

— Осторожно.

— Я справлюсь.

— В этом я уже убедился.

Фраза была колкой. Прежде я бы ответила тем же. Теперь не хотелось играть в привычную перебранку, за которой можно спрятать что угодно.

Я высвободила руку.

— Госпожа Марш, ещё раз прошу прощения за беспокойство. Я не знала распорядка дома и должна была оставить записку.

— Главное, что вы нашлись, — ответила экономка, бросив на Рейнара предостерегающий взгляд. — Клара проводит вас.

— Я провожу, — сказал он.

— В этом нет необходимости.

— Элиза.

— Молодой господин, — вмешался Гидеон мягко, — капитан стражи ждёт распоряжений. Если поиски закончены, людей следует отпустить.

Рейнар посмотрел на него. Гидеон выдержал взгляд с невозмутимостью человека, много лет направлявшего своего господина туда, куда тот сам идти не желал.

— Отпустите, — приказал Рейнар. — И передайте капитану, что тревога ложная.

— Сию минуту.

Гидеон увёл лакеев. Госпожа Марш отправилась следом. Клара осталась рядом со мной. Рейнар стоял между стеллажами, явно не желая уходить, но и не находя слов, которые не прозвучали бы новым приказом. Я взяла со стола медицинский трактат.

— Эту книгу можно унести?

Он моргнул, не ожидая вопроса.

— Конечно.

— Тогда мне понадобится бумага и чернила. Я хочу сделать выписки.

— Библиотека в вашем распоряжении.

— Благодарю.

Я присела в коротком реверансе и пошла к двери.

— Элиза, подождите.

Пришлось остановиться. Рейнар подошёл ближе. При дневном свете я заметила на его воротнике длинный золотистый волос. Возможно, Сесилии. Возможно, мой — после дороги. Я не собиралась выяснять. Его взгляд задержался на моём лице.

— Вы плакали.

— Я мало спала.

— Это не ответ.

— Другого пока не дам.

Я вернула ему собственные слова. Он понял и отступил.

По дороге в западное крыло Клара молчала. Только возле моей двери спросила, приготовить ли ванну. Я отказалась: хотелось лишь умыться и лечь. Но спальня встретила смятой постелью и слишком ясным воспоминанием о звуках за стеной.

Смежная дверь оставалась заперта. Я положила книгу на стол и подошла к окну. Внизу гасили фонари, стражники возвращались к воротам, конюхи вели осёдланных лошадей обратно в стойла. Из-за моего исчезновения подняли целый дом.

— Он очень испугался, — тихо сказала Клара, расправляя одеяло.

— Молодой господин?

— Когда увидел пустую комнату. Сначала решил, что вы вышли в сад. Потом нашли незапертую дверь и… — Она запнулась. — Я никогда не видела, чтобы он так кричал на стражу.

— На меня он тоже кричал.

— Потому что нашёл живой.

Я посмотрела на горничную.

— Это не оправдание дурным манерам.

— Нет, госпожа. — Клара опустила глаза, пряча улыбку. — Но иногда объяснение.

Мне не хотелось объяснять Рейнара. В его жизни и без того находилось достаточно людей, готовых это делать.

— Принесите завтрак позже. Сейчас я посплю.

Клара задёрнула шторы и ушла. Я легла поверх покрывала. Сон не приходил. В голове сталкивались страх Рейнара, золотистый волос на воротнике, его камзол на моих плечах и резкое «в этом я уже убедился».

Он был зол на меня за то, что сам испугался. Удобно. Через некоторое время в смежную дверь постучали. Я не ответила.

— Элиза, я знаю, что вы не спите.

— Тогда зачем стучите?

— Потому что дверь заперта.

— Именно для этого существуют замки.

За деревом послышался тяжёлый выдох. Когда Рейнар заговорил снова, резкость исчезла из его голоса, оставив после себя глухую усталость.

— Я не собираюсь спорить с замком, Элиза. Мне достаточно услышать, что вы действительно здесь и с вами всё в порядке. Но я хочу понять, почему вы ушли через весь дом среди ночи, никого не предупредив.

Я села на кровати и обхватила колени. Правду отделяла от меня только тонкая деревянная дверь. Можно было сказать, что за стеной смеялась Сесилия, что потом заскрипела кровать, а воображение оказалось намного беспощаднее любых звуков. Но такое признание ничего бы не изменило. Рейнар не обещал мне верности, я не имела права её требовать, а собственную боль не собиралась класть перед ним на ладонь для любопытного разглядывания.

— Я не могла уснуть и пошла искать книгу, — ответила я наконец. — Это неразумно, признаю. В следующий раз оставлю Кларе записку.

— В вашей гостиной стоят книги.

— Три сборника проповедей, описание охоты на лис и родословные северных семейств. Даже бессонница не заслуживает такого наказания.

Несколько мгновений за дверью было тихо. Потом Рейнар неожиданно усмехнулся — коротко, будто смех вырвался прежде, чем он успел его остановить.

— Вы подняли на ноги полсотни человек из-за плохого выбора книг и ещё находите силы оскорблять моих предков.

— Ваши предки переживут. Они записаны в четырёх томах и занимают лучшую полку.

— А я, по-вашему, переживу всё остальное?

Вопрос прозвучал уже не насмешливо. Я замерла, не понимая, что именно он имеет в виду, но Рейнар не стал объяснять.

— Когда я увидел пустую постель, — продолжил он после паузы, — то решил, что вас похитили. Потом — что вы одна ушли из Эшворта. После случившегося в лесном доме оба предположения показались достаточно правдоподобными, чтобы я потерял терпение. Это не оправдывает моего тона в библиотеке, но объясняет его.

Так говорил человек, не привыкший оправдываться вовсе. Слова давались ему трудно, и оттого сердиться становилось опасно: вместо обиды появлялось желание открыть дверь, увидеть его лицо и сказать, что он зря боялся. Я крепче сцепила пальцы на коленях.

— Я не хотела вас тревожить. Но сейчас мне действительно нужно побыть одной.

Рейнар не потребовал объяснений. Не напомнил, что дом принадлежит ему, и не попробовал открыть дверь своим ключом. Он лишь тихо постучал костяшками по дереву, словно отвечая на прикосновение, которого между нами не было.

— Хорошо. Отдыхайте. И если снова пожелаете исследовать Эшворт ночью, разбудите хотя бы собаку. Она умнее большей части моей стражи и почти наверняка сообщит, где вас искать.

— Рыжка спала у камина. Я не хотела её будить.

— Разумеется. Собаку вы пожалели.

В его голос вернулась сухая ирония, но настоящей злости уже не осталось. Шаги удалились по смежной гостиной, затем закрылась дальняя дверь. Я легла и натянула одеяло до подбородка. Победы не было. Я сохранила тайну, но от этого сердце не перестало болеть.

Через час пришла госпожа Марш. Экономка принесла завтрак сама, хотя обычно этим занималась Клара, и поставила поднос на стол с осторожностью человека, которому поручено не только накормить гостью, но и убедиться, что та не исчезнет снова.

— Молодой господин распорядился открыть вам доступ во все книгохранилища Эшворта, — сообщила она, снимая серебряную крышку с тарелки. — Также велел передать это.

На её ладони лежал старый бронзовый ключ с потемневшей розой на головке.

— Что он открывает?

Госпожа Марш не сразу ответила. Провела большим пальцем по металлическому лепестку и только потом положила ключ рядом с моей чашкой.

— Кабинет покойной леди Элеоноры в восточном крыле. После её смерти туда входили лишь я и молодой господин. Комната осталась почти такой, какой была при хозяйке: книги, гербарии, записи о лазарете и деревенской школе.

Я подняла на неё глаза. В голосе экономки не было ревности за доверенное ей прошлое, но чувствовалось удивление. Возможно, Рейнар отдал мне не просто удобную комнату с медицинскими книгами, а часть дома, к которой не подпускал посторонних.

— Почему он решил, что мне следует туда войти?

— Молодой господин редко объясняет причины своих распоряжений, — сухо заметила госпожа Марш. Затем её строгое лицо чуть смягчилось. — Но сегодня он спросил, кто оставил в библиотеке раскрытым гербарий его матери. Я сказала, что книгу нашли рядом с вами. После этого он снял ключ со своей связки.

— Я не могу принять такую вещь без разговора с ним.

— Можете. Вернуть — тоже можете, если вам непременно хочется обидеть человека, который впервые за девять лет позволил кому-то работать в комнате своей матери.

Упрёк был произнесён всё тем же ровным голосом, и потому подействовал лучше горячей речи. Я взяла ключ. Металл согрелся в ладони не сразу.

— Благодарю. Я буду осторожна со всеми бумагами.

— Именно это я ему и сказала.

Госпожа Марш направилась к двери, но я всё-таки остановила её вопросом, мучившим меня с приезда:

— Леди Сесилия давно живёт в Эшворте?

Экономка обернулась. Ни любопытства, ни осуждения на её лице не появилось.

— Леди Вейн здесь не живёт. Она приезжает по приглашению и иногда остаётся на несколько недель. Остальное вам лучше спросить у молодого господина или у неё самой. Я отвечаю за ключи, бельё и порядок в доме, а не за надежды его гостей.

Это был вежливый и вполне заслуженный отказ сплетничать. Я кивнула, спрятала ключ в карман и пообещала больше не тревожить экономку вопросами, на которые она не обязана отвечать.

Поспать мне снова не позволили. Не прошло и четверти часа, как в коридоре послышались тяжёлые шаги, приглушённые мужские голоса и сердитый шёпот Клары, тщетно пытавшейся заставить кого-то не задеть дверной косяк. Затем створки распахнулись, и в спальню один за другим вошли четверо лакеев. Они несли два больших дорожных сундука, обитых тёмной кожей, три плоских короба и длинный футляр, перевязанный зелёным шнуром.

Я отложила чашку. Первый сундук поставили возле гардеробной, второй — у подножия кровати. Короба заняли свободное место у стены. Следом вошли госпожа Марш, Клара и две незнакомые женщины с лентами для мерок на шеях. Последним появился Рейнар.

Он уже успел привести себя в порядок: волосы были зачёсаны назад, ворот рубашки застёгнут, тёмный камзол сидел без единой складки. Только усталость под глазами напоминала о ночных поисках. На золотистый волос, замеченный мною в библиотеке, я смотреть не собиралась. Разумеется, его уже не было.

— Что это? — спросила я, когда лакеи, поклонившись, вышли.

Рейнар оглядел множество вещей с таким выражением, будто сам видел их впервые и уже подозревал хозяйственную часть замка в чрезмерном усердии.

— Судя по количеству, госпожа Марш решила одеть небольшое женское войско, — произнёс он, переводя взгляд на экономку. — Я распорядился доставить необходимое.

— Это и есть необходимое, — невозмутимо возразила госпожа Марш. Она вынула из кармана связку ключей и открыла первый сундук. — Молодой господин велел ни в чём не ограничиваться, а потом, вероятно, представил себе одно платье и пару башмаков. Мужчины обычно считают, что женщина появляется на свет полностью одетой и меняет наряды каким-то природным чудом.

Уголок рта Рейнара дрогнул, но спорить он не стал. Клара, прятавшая улыбку, подняла крышку второго сундука. По комнате разлился запах новой шерсти, кедровой стружки и лаванды.

Сверху лежало зимнее манто из густого тёмно-зелёного сукна, подбитое серым мехом. Рядом поместили муфту и такой же меховой воротник, который можно было снимать в тёплые дни. Под манто обнаружился осенний редингот цвета спелой сливы — строгий, приталенный, с двумя рядами обтянутых тканью пуговиц, — непромокаемый дорожный плащ, шерстяная накидка с капюшоном и короткая куртка для верховой езды.

— Мне это не нужно, — сказала я слишком поспешно.

— В Эшворте дожди начинаются через две недели, а первый снег иногда выпадает до конца осени, — заметил Рейнар. Он стоял у камина, опираясь ладонью на резную полку, и говорил спокойно, но я уже знала эту особенную неподвижность. Так он выглядел, когда заранее ожидал сопротивления. — Ваш плащ годится для сухого сентября. В ноябре в нём можно либо не выходить из комнаты, либо простудиться.

— Я умею шить и могу переделать свои вещи.

— Из чего? Из воздуха?

Вопрос прозвучал резче, чем требовалось. Рейнар коротко прикрыл глаза, сдерживая раздражение, и продолжил уже мягче:

— Вы привезли два повседневных платья, одно домашнее и одежду для работы. Я видел, как вы собирались. Тёплые вещи остались в лесном доме, а возвращаться туда сейчас небезопасно. Даже если бы было иначе, чинить старый плащ до тех пор, пока он не превратится в новый, — сомнительный способ провести осень.

Я промолчала. Он оказался прав, что раздражало сильнее самих сундуков.

Во втором коробе лежала обувь: прочные кожаные полусапожки на низком каблуке, более изящные ботинки с рядом крошечных пуговиц, мягкие домашние туфли и туфли для вечера. Каждую пару прислали в двух размерах. На дне нашлись шерстяные и шёлковые чулки, подвязки, перчатки для прогулок и тонкие лайковые перчатки, которые я не решилась бы надеть даже в церковь — настолько нежной казалась кожа.

— Обувщик оставил колодку, — деловито сообщила госпожа Марш. — Какая пара сядет лучше, ту и оставим. Остальное вернут в город. Верхнюю одежду тоже следует примерить. Госпожа Фаррел и её помощница подгонят рукава и талию.

Одна из портних поклонилась. Значит, наряды не были тайным чудом, законченным за одну ночь. Рейнар отправил распоряжения заранее — вероятно, ещё до того, как карета добралась до Эшворта, — а из городской лавки привезли готовые вещи и незаконченные платья, которые только предстояло посадить по фигуре.

Госпожа Фаррел сняла полотно с длинного футляра. Внутри висели три платья, смётанные крупными стежками: тёмно-синее шерстяное для холодных дней, серо-зелёное прогулочное и мягкое коричневое для дома. Ткани были добротными, цвета — спокойными. Ни алого шёлка, ни золотых оборок, ни попытки превратить меня в придворную куклу.

Это смутило сильнее роскоши. Кто-то не просто велел купить женские вещи, а подумал, какие я соглашусь носить.

— Цвета выбирала госпожа Марш? — спросила я.

— Два первых — да, — ответила экономка. — Коричневое велел добавить молодой господин. Сказал, в похожем вы работали дома и не станете бояться испачкать рукав лекарством.

Я невольно посмотрела на Рейнара. Он нахмурился, словно экономка разгласила военную тайну.

— Коричневая шерсть практична, — сухо пояснил он. — Не приписывайте мне познаний, которых у меня нет.

— Как вам угодно, господин.

Сдержать улыбку всё же не удалось. Она появилась лишь на мгновение, однако Рейнар заметил. Напряжение в его лице ослабло, и на короткий миг передо мной снова оказался мужчина из лесного дома — растрёпанный, насмешливый, удивительно живой. Потом я вспомнила звуки за стеной, и улыбка исчезла сама.

Клара тем временем добралась до нижних отделений сундука. Там лежали тонкие льняные сорочки с закрытым воротом, несколько ночных рубашек, нижние юбки, тёплая стёганая юбка, простые корсеты без чрезмерно жёстких вставок, кармашки на завязках и стопки нового белья. Всё было отделано скромным кружевом и мелкой вышивкой. Никаких вызывающих лент, зато швы оказались ровными, полотно — мягким, а каждая вещь была рассчитана на ежедневное употребление, а не на любование.

Я провела пальцами по краю ночной рубашки. За всё время жизни с маменькой у меня их было две: одна на мне, другая сохла после стирки. Обе мы шили сами, экономя каждый обрезок полотна. Здесь только ночных рубашек лежало шесть.

— Шести много, — пробормотала я.

— В большом доме бельё меняют чаще, чем в лесной хижине, — пояснила госпожа Марш без тени насмешки. — Пока одна рубашка на вас, вторая отправляется в прачечную, третья сушится, четвёртая гладится, пятая лежит в запасе. Шестая нужна на случай, если первые пять вступят в заговор.

Клара прыснула и тут же сделала вид, будто закашлялась. Даже Рейнар улыбнулся открыто. Смех коснулся его глаз и совершенно изменил лицо. Я засмотрелась на одно мгновение дольше, чем позволяла осторожность, и поспешно отвернулась к последнему коробу.

Он оказался туалетным. Внутри, в отдельных гнёздах, лежали щётка из светлого дерева с густой щетиной, два гребня — частый костяной и широкий деревянный, небольшое ручное зеркало, шпильки, ленты, ножницы, игольница и швейный несессер. Рядом стояли баночки с миндальной помадой для рук, пчелиным бальзамом для губ и холодным кремом, куски кастильского мыла, завёрнутые в тонкую бумагу, зубной порошок с мятой и солью, флаконы розовой и флердоранжевой воды, масло сладкого миндаля для волос, лавандовая вода и маленький хрустальный пузырёк духов с запахом фиалки и ириса. Нашлись также душистый уксус, нюхательная соль и мягкие полотняные салфетки.

Некоторыми средствами я никогда не пользовалась и даже не сразу поняла их назначение. Маменька признавала чистую воду, щёлочное мыло, настои трав и гусиный жир от обветренных рук. Флакон духов в нашем доме появился однажды — сельская староста расплатилась им за помощь при тяжёлых родах. Запах оказался таким сильным, что маменька выставила пузырёк в кладовую между чесноком и скипидаром, где он быстро утратил всякое превосходство.

Я открыла лавандовую воду. Аромат был лёгким, чистым и сразу напомнил о старом доме, высушенных пучках под потолком и маменькиной шали.

— Розового масла не будет, — произнёс Рейнар.

Я подняла голову. Он смотрел не на флакон, а на моё лицо.

— Почему?

— Вчера вы выбрали лаванду. Решил, что одного человека, пахнущего розами на весь дом, достаточно.

Он сказал это ровно, почти небрежно, но госпожа Марш внезапно занялась застёжкой манто, а Клара опустила голову так низко, что чепец скрыл её глаза. Я поставила флакон на место, стараясь не думать, зачем Рейнар запомнил такую мелочь.

— Всё это слишком дорого, — произнесла я. — Я не могу принять такие подарки.

Веселье исчезло из его взгляда. Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе, остановившись по другую сторону открытого сундука. Между нами лежали новые платья, бельё и вещи, которыми кто-то пытался заполнить все прорехи моей прежней жизни. От этого я чувствовала себя не счастливой, а почти раздетой: словно окружающим показали не только старый плащ, но и каждую нужду, которую мы с маменькой привыкли не замечать.

— Это не подарок, Элиза, — сказал он негромко. — И не плата.

— Тогда что?

Рейнар положил ладонь на крышку сундука. В его голосе не осталось ни приказа, ни привычной насмешки — только усталое упрямство человека, который не умел объяснять заботу и всё же решил попытаться.

— Вы спасли мне жизнь, оставили безопасный дом и приехали туда, где никого не знаете. При этом у вас нет одежды для здешней осени, нет зимней обуви и даже расчёска треснула у основания. Пока вы живёте под моей крышей, я отвечаю хотя бы за то, чтобы вы не мёрзли, не промокали и не обходились двумя рубашками там, где в этом нет необходимости. Это меньшее — и, смею заметить, жизненно необходимое, — что я могу для вас сделать.

— За спасение не расплачиваются сундуками.

— Если бы я расплачивался, двух сундуков было бы оскорбительно мало.

Он произнёс это без улыбки. Я поняла, что спорить о цене его жизни бесполезно: для меня она измерялась несколькими днями ухода, перевязками и бессонными ночами; для него — всей властью и богатством, которые вернулись к нему вместе с дыханием.

— Вы не обязаны обеспечивать меня до конца моих дней, — возразила я уже тише.

— Я и не собираюсь решать за вас, где пройдёт конец ваших дней. — Его пальцы медленно сжались на краю крышки. — Но нынешняя осень пройдёт здесь. И я не желаю каждое утро гадать, не заболели ли вы потому, что из гордости вышли под дождь в тонком плаще.

— Это не гордость.

— Тогда назовите иначе и примерьте пальто.

Я посмотрела на него сердито. Рейнар выдержал взгляд, однако в глубине голубых глаз появилось знакомое тёплое выражение, выдававшее удовольствие от нашей стычки. Вот кем он был рядом со мной: не безупречным хозяином Эшворта и не мужчиной, чей голос ночью смягчался для другой женщины, а невыносимым охотником из моего дома, способным спорить из-за дров, каши и слишком тонкого плаща.

— Редингот, — поправила я. — Это называется редингот.

— Тем более. Я не могу допустить, чтобы вы замёрзли в вещи, название которой мне даже неизвестно.

Госпожа Марш отвернулась к окну. Её плечи едва заметно дрогнули.

Я сдалась не сразу. Потребовала убрать вечерние туфли, половину духов и меховую муфту. Госпожа Марш согласилась вернуть фиалковые духи, заявила, что туфли понадобятся за ужином, и категорически отказалась расстаться с муфтой. Рейнар в спор не вмешивался, но при каждой моей уступке становился чуть спокойнее.

В конце концов мы договорились, что всё лишнее останется запечатанным до тех пор, пока действительно не понадобится, а платья я приму только после подгонки и запишу их стоимость. Рейнар на последнем условии помрачнел, но возражать не стал.

— Записывайте, — разрешил он. — Только счёт предъявите мне после того, как научитесь ставить цену человеческой жизни. Я предпочитаю точные расчёты.

— Боюсь, столько у меня никогда не будет.

— Тогда мы оба вынуждены смириться с долгом.

Он поклонился, пожелал портнихам терпения и направился к двери. Возле порога Рейнар всё же обернулся. Его взгляд скользнул по тёмно-зелёному манто, задержался на моём лице и потеплел.

— Мех оставьте, госпожа Марш. Здесь действительно холодные зимы.

— Я уже оставила, молодой господин, — невозмутимо ответила экономка. — Ещё до того, как вы решили дать мне совет.

Рейнар ушёл, негромко рассмеявшись. Я осталась среди открытых сундуков, тканей и запаха лаванды. Обидеться на его самоуправство было бы правильно. Вернуть всё — разумно. Но ладонь сама легла на тёплый меховой воротник, а в груди болезненно и нежно шевельнулось понимание: он заметил мою треснувшую расчёску.

Никто, кроме маменьки, прежде не замечал таких мелочей.

Когда портнихи сняли мерки и унесли платья для подгонки, Клара помогла разложить бельё и туалетные принадлежности. Новая щётка заняла место перед зеркалом, но старую расчёску я не выбросила. Положила в верхний ящик рядом с медальоном и маменькиной игольницей. Некоторые вещи нужны не потому, что ещё могут служить.

Последний сундук едва успели закрыть, как в дверь снова постучали. На пороге стояла Сесилия в тёмно-лиловом шёлке, держа в руках фарфоровый кофейник и две чашки. Золотистые волосы были собраны проще, чем накануне, однако простота оказалась такой же продуманной, как алое платье: несколько мягких прядей обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее.

— Мне сказали, что вы не завтракали, — произнесла она приветливо. — Я решила принести кофе. После бессонной ночи он помогает вернуть лицу приличный цвет.

Последние слова прозвучали почти заботливо. Только её взгляд задержался на моих припухших веках, а затем скользнул к смежной двери. Она ничего не знала наверняка, но умела бросить иглу туда, где предполагала рану, и ждать, дрогну ли я.

— Благодарю, но завтрак уже принесли, — ответила я, не отступая с порога.

Сесилия посмотрела через моё плечо на поднос и старый ключ возле чашки. На одно мгновение в её глазах мелькнуло настоящее изумление.

— Ключ леди Элеоноры, — тихо заметила она. Улыбка осталась на месте, но пальцы крепче обхватили ручку кофейника. — Как быстро Рейнар научился делиться семейными реликвиями. Со мной ему потребовалось семь лет, чтобы позволить переставить вазу в малой гостиной.

— Это ключ от кабинета, а не от семейной тайны. Я нашла медицинские заметки его матери, и Рейнар решил, что они могут пригодиться в лазарете.

— Разумеется. А комнаты рядом со своей спальней он выбрал для вас потому, что оттуда ближе идти к больным.

Сесилия произнесла это с лёгким смешком, будто мы обе участвовали в безобидной шутке. Я почувствовала, как щекам становится жарко, но не позволила себе ни оправдания, ни вопроса.

— Если вам нужен Рейнар, леди Сесилия, его нет здесь.

— Я знаю, где он. — Она чуть наклонилась ко мне, распространяя запах розового масла. — Просто хотела увидеть женщину, ради которой он до рассвета гонял стражу по парку. Теперь увидела.

— И каков ваш вывод?

— Вы умеете выглядеть беззащитной, даже когда закрываете дверь перед носом гостьи. Это редкий дар.

— А вы умеете оскорбить так, чтобы человеку пришлось поблагодарить за заботу. Полагаю, такой дар встречается чаще.

Впервые её улыбка изменилась. Не исчезла — стала внимательной. Сесилия ожидала увидеть деревенскую лекарку, которую легко смутить дорогим платьем и намёком на чужую постель. Теперь ей приходилось пересматривать расчёт.

— Мне кажется, мы поймём друг друга, госпожа Мур, — сказала она мягко.

— Мне кажется, мы уже поняли достаточно.

Я присела в коротком реверансе и закрыла дверь прежде, чем правила приличия заставили бы пригласить её войти. Только после этого заметила, что ладони стали холодными.

Кофе Сесилии мне не понадобился. Я выпила тот, что принесла госпожа Марш, умылась и, дождавшись Клару, отправилась в восточное крыло. Мы миновали пустую спальню для гостей, музыкальную комнату и узкую галерею с портретами, пока не остановились возле дубовой двери, украшенной маленькой резной розой.

Ключ повернулся туго. За дверью пахло сухими травами, бумагой и давно погасшим камином. Кабинет был небольшим: письменный стол у окна, шкафы с медицинскими книгами, ящики для семян, кушетка для чтения и два глубоких кресла. На стене висел портрет женщины с серыми глазами Рейнара и такой спокойной улыбкой, какой у него самого я ещё не видела.

На столе лежали очки в серебряной оправе. Рядом засохла чернильница, будто хозяйка всего лишь вышла и собиралась вернуться. Я не стала ничего трогать. Впервые поняла, почему госпожа Марш говорила о ключе почти торжественно. Рейнар позволил мне войти туда, где сам хранил свою любовь и утрату, но не пришёл объяснить поступок и не потребовал благодарности.

С проклятой смежной стеной он оставил всё по-прежнему.

Свой самый дорогой кабинет — отдал.

Я открыла принесённый из библиотеки трактат и попыталась читать. Автор писал, что прежде лечения необходимо определить причину болезни. С сердцем всё было так же, только безопасного способа исследования маменька мне не оставила.

Оставалось наблюдать. За Сесилией, которая улыбалась прежде, чем наносила удар. За Рейнаром, который одной рукой причинял боль, а другой отдавал ключ от комнаты своей матери. И прежде всего — за собой, чтобы больше не принимать мужскую доброту за обещание любви.