За шесть дней до Рождества на кухне Эшворта пропали двести имбирных волков.

Бесс обнаружила исчезновение на рассвете. Её возмущённый крик поднял с постелей поварят, разогнал кошек и заставил дежурного лакея прибежать с кочергой, решив, что в дом ворвались грабители. В некотором смысле так оно и было. На длинном столе остались пустые противни, дорожка сахарной пудры и одинокий волчий хвост, валявшийся возле двери в кладовую.

— Двести штук! — повторяла Бесс, размахивая уцелевшим хвостом. — Я собственными руками вырезала им уши. Том два вечера обжигал пальцы о глазурь. А этот маленький разбойник съел целую стаю!

Обвиняемый сидел под столом и смотрел на нас с оскорблённой невинностью.

— Рыжка не могла съесть двести печений, — возразила я, опускаясь на колени. Живот у собаки не раздулся, на усах не осталось крошек, а дышала она без обычного чесночного запаха, появлявшегося после кухонных краж. — Она весит меньше одного противня.

— Значит, у неё сообщники.

Рыжка вильнула хвостом, услышав знакомое слово, и выронила из пасти обрывок красной ленты.

След привёл нас в прачечную. Там в большой корзине для чистых простыней обнаружились бумажные свёртки с печеньем. Юная судомойка Мэгги, двое поварят и конюшенный мальчик Финн собирались тайком отнести волков деревенским детям, которым, по их словам, «на господский праздник всё равно не попасть».

Бесс выслушала признание с лицом судьи, готового приговорить преступников к пожизненной чистке котлов. Потом отвернулась, шумно высморкалась в передник и велела перенести свёртки в кладовую.

— Нечего было красть, — проворчала она. — Я бы сама дала. И глазурь на этих мордах не высохла. Так дарить нельзя.

К обеду мы испекли ещё три сотни волков. Половину предназначили детям слуг и деревенских семей, четверть — гостям бала, остальные Бесс заперла в верхнем шкафу, ключ повесила себе на шею и всякий раз подозрительно ощупывала его, если рядом проходила Рыжка.

Так начиналась последняя неделя перед первым большим рождественским балом в Эшворте за много лет.

Дом жил от рассвета до глубокой ночи. В восточной галерее музыканты репетировали контрдансы, и звуки скрипок смешивались со стуком молотков. Горничные проветривали гостевые спальни, выбивали ковры на снегу и перекладывали постели нагретыми кирпичами. Лакеи начищали серебро, пересчитывали бокалы и развозили последние приглашения. Конюхи освобождали от снега подъездную дорогу, а плотники устанавливали вдоль неё фонари, чтобы экипажи не сбились с пути после полуночи.

Мне следовало лишь отдавать распоряжения. По крайней мере, так считал Гидеон.

— Хозяйка дома не обязана сама таскать корзины с остролистом, — сообщил он, застав меня на лестнице с охапкой колючих ветвей.

— Я не хозяйка дома.

— Тогда тем более не обязаны. Гостье положено сидеть в гостиной и жаловаться, что зелень подобрана не в тон обивке.

— Я не умею жаловаться без дела.

— Это серьёзный недостаток для светской дамы.

Гидеон отнял у меня корзину и передал проходившему лакею. Через минуту я взяла другую.

К вечеру главная лестница утонула в хвое, плюще и алых лентах. В высоких оконных нишах стояли белые свечи, обвитые веточками розмарина, а над центральной аркой садовники закрепили большой поцелуйный шар из омелы, остролиста, красных яблок и серебряных колокольчиков. Каждый сквозняк заставлял их едва слышно звенеть.

Ель занимала почётное место в парадном зале. Её верхушка почти касалась расписного потолка. На ветвях висели деревянные ангелы, стеклянные звёзды, засушенные апельсиновые кружки, позолоченные орехи и пряничные фигурки. Маленького волчонка с отломанным ухом я поместила в середину, где Рыжка не могла до него добраться.

Рейнар нашёл меня на лестнице в тот момент, когда я пыталась привязать к верхней ветке последнюю золотую ленту.

— Ты опять решила сломать шею без посторонней помощи? — спросил он снизу.

Я посмотрела через плечо. Он только что вернулся с объезда: чёрный плащ был припорошён снегом, щёки покраснели от мороза, а в волосах застряли две снежинки. Рейнар снял перчатки и положил ладони на лестницу, удерживая её, хотя с другой стороны уже стоял лакей.

— Я украшаю дом.

— С высоты двенадцати футов.

— Верхушка сама ко мне не спустилась.

— Неблагодарная ель.

Я закрепила ленту и начала спускаться. На третьей ступеньке подол зацепился за сучок. Лестница не качнулась — Рейнар держал крепко, — но я потеряла равновесие и оказалась у него в руках.

Он поймал меня легко, обхватив за талию. Лакей благоразумно отвернулся к стене. Я же смотрела Рейнару в лицо и вдруг забыла, что в зале находились слуги, плотники и целая толпа горничных.

— Я предупреждал, — негромко произнёс он.

— Ты только рад возможности меня поймать.

— Разумеется. Но это не делает твоё падение менее безрассудным.

Он не поставил меня сразу. Сделал вид, будто проверяет, твёрдо ли я стою, провёл ладонями по талии и задержал пальцы на спине. От прикосновения под шерстяным платьем разлилось знакомое тепло.

— Все смотрят, — прошептала я.

— Пусть завидуют.

— Слуги не завидуют хозяевам. Они потом обсуждают их в людской.

— Тогда подарим им достойную тему.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Недолго, но совершенно бесстыдно. В стороне кто-то уронил коробку с игрушками. Раздался сдавленный смешок госпожи Марш.

Я отстранилась, чувствуя, как пылают щёки.

— Ты неисправим.

— Я исправляюсь только в существенных вопросах. В приятных намерен остаться прежним.

Он всё-таки поставил меня на пол и поправил ленту в моих волосах, случайно развязавшуюся во время падения.

— Сегодня вечером я тебя не увижу? — спросил Рейнар уже тише.

— Увидишь за ужином.

— Я имел в виду после ужина.

Последние недели мы проводили вечера вместе. Иногда играли в шахматы, иногда читали у камина, а порой просто сидели рядом, разговаривая о прожитом дне. Эти встречи стали настолько привычными, что один вечер в одиночестве уже казался потерей.

— Мне нужно проверить гостевые комнаты и закончить подарки, — с сожалением объяснила я. — И ещё у меня назначена встреча с Кларой.

— Таинственная?

— Женская.

Рейнар прищурился.

— Это одно и то же.

Он не знал, что встреча была связана с тремя большими коробками, тайно доставленными через дверь для прислуги. Мадам Делакруа приехала лично, сопровождаемая двумя помощницами, и потребовала провести её в мои покои так, чтобы хозяин Эшворта не увидел ни лоскутка ткани.

Сохранить платье в тайне оказалось сложнее, чем приготовить бал на сотню гостей.

Первую примерку провели в кабинете покойной леди Элеоноры. Клара заперла наружную дверь, госпожа Марш встала на страже в коридоре, а Рыжку пришлось подкупить колбасой, чтобы она не царапалась внутрь. Мадам Делакруа разложила на диване слои шёлка, прозрачной органзы, жемчужные нити и золотую тесьму.

— Это не платье, — благоговейно выдохнула Клара. — Это морская пена.

— Морская пена не требует двух месяцев работы и не умеет выставлять счета, — отрезала модистка, вынимая лиф. — Осторожнее с жемчугом. Его пришивали по одной бусине.

Платье придумали по старой гравюре с изображением богини, рождающейся из волн. Корсетный лиф цвета тёплого жемчуга расходился мягкими линиями, напоминавшими створки раковины. Золотая вышивка поднималась от талии тонкими ветвями морских трав, среди которых сияли жемчужины, прозрачный бисер и бледные перламутровые камни. Юбка состояла из множества лёгких слоёв — слоновой кости, песочного золота, морской пены и едва заметной лазури. При каждом шаге оттенки перетекали один в другой, как вода на мелководье.

Асимметричные складки открывали ногу во время движения почти до колена. Для привычной к закрытым шерстяным платьям женщины это казалось невероятной смелостью. Длинный прозрачный шлейф ниспадал сзади свободными волнами, а возле поясницы ткань собиралась в перламутровую раковину, от которой расходились тонкие жемчужные цепочки.

Когда помощницы затянули корсет и расправили юбку, я не сразу узнала женщину в зеркале.

Она была высокой, светлой и какой-то нездешней. Плечи оставались открытыми, талия казалась тоньше, а грудь — полнее из-за скульптурных линий лифа. Прозрачные верхние слои дрожали от дыхания. Я повернулась, и золотые нити поймали свет свечей.

— Это слишком, — прошептала я.

— Именно столько, сколько нужно, — возразила мадам Делакруа, поправляя драпировку. — На балу половина женщин постарается выглядеть богаче тебя. Другая половина — моложе. Ты же должна выглядеть собой, только так, чтобы никто не смог отвести глаз.

— Один человек особенно, — вставила Клара.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд.

— Что? — невинно спросила она. — Мы ведь не ради госпожи Марш всё это скрываем.

Экономка за дверью громко кашлянула.

— Я всё слышу!

Мадам Делакруа потребовала пройтись по комнате, повернуться, сесть и подняться по двум ступеням приставной лестницы. После каждого движения она втыкала новые булавки, укорачивала одну складку и удлиняла другую. Наконец платье сняли и снова спрятали в коробки.

— До самого бала не показывать хозяину, — приказала модистка помощницам. — Мужчина, увидевший незаконченное произведение, обязательно скажет глупость и испортит женщине удовольствие.

— Рейнар скажет глупость, даже увидев законченное, — заметила я.

— Тогда хотя бы глупость будет искренней.

* * *

На кухне времени для тайн не оставалось.

За два дня до праздника там одновременно варили бульон, замачивали гуся, чистили рыбу, толкли миндаль и выясняли, куда исчезла половина засахаренной вишни. На одной печи доходил сливовый пудинг, на другой уваривался апельсиновый крем. С потолочных балок свисали связки пряных трав, возле дверей остывали пироги, а на дальнем столе Мэгги рисовала сахарной глазурью окна на маленьких пряничных домиках.

Я составила меню так, чтобы после ужина гости могли танцевать, а не лежать неподвижно, прощаясь с жизнью. Рядом с традиционным ростбифом и гусем с яблоками появились запечённая форель, зимние овощи в медовой глазури, салат из свёклы, яблок и орехов, лёгкий бульон с кореньями. Бесс сначала назвала салат «кормом для коз», но, попробовав заправку из горчицы и орехового масла, потребовала записать рецепт в её личную книгу.

— Только не говорите гостям, что там свёкла, — распорядилась она. — Знатные люди едят её охотно, пока не знают, что едят.

Рейнар появлялся на кухне несколько раз в день. Официально — проверить приготовления. На деле он воровал вишню, пробовал крем и мешал мне работать.

— Тебе нечем заняться? — спросила я, отнимая у него миску с миндальным тестом.

— Я хозяин дома. Мне положено следить за качеством.

— Ты съел шесть пирожных.

— И уже могу уверенно заявить, что все шесть были превосходны.

Он стоял за моей спиной слишком близко, положив ладони на край стола по обе стороны от меня. Я чувствовала его дыхание у виска и тепло груди сквозь платье. Бесс демонстративно гремела кастрюлями, но не прогоняла.

— Если ты не отойдёшь, я испачкаю тебя мукой.

— Угрожаешь?

Я зачерпнула муку двумя пальцами и провела белую полоску по его щеке.

Рейнар замер. Потом медленно улыбнулся.

— Нападение на хозяина Эшворта при свидетелях.

— Суд оправдает меня.

— До суда ты не доживёшь.

Он перехватил меня за талию, развернул и прижал к столу. Я успела упереться ладонями в его грудь, но отступать было поздно. Рейнар коснулся губами уголка моего рта, потом щеки и наконец поцеловал по-настоящему — медленно и сладко, со вкусом украденного миндаля.

— Молодой господин, — сурово произнесла Бесс, — если вы намерены соблазнять мою помощницу, делайте это подальше от пудинга. Он легко впитывает чужие запахи.

Рейнар оторвался от меня, но рук не убрал.

— Она первая напала.

— Я видела. И полностью её поддерживаю.

Он отпустил меня, забрал с противня седьмое пирожное и ушёл, оставив всю кухню смеяться. Я попыталась вернуться к тесту, но руки дрожали, а сердце отказывалось помнить приличный ритм.

Тело и вправду не умело сердиться так долго, как разум. Оно откликалось на каждый взгляд, ожидало его шагов за смежной дверью и просыпалось ночами от снов, в которых Рейнар касался меня без всякой сдержанности. Я всё ещё не знала многого о мужской любви, но уже знала собственное желание. Оно жило под кожей тихим жаром и усиливалось всякий раз, когда Рейнар обнимал меня так, словно ему было трудно отпустить.

И всё же между нами оставалась моя главная ложь.

* * *

В ночь перед Рождеством снегопад прекратился.

Над Эшвортом раскинулось чистое звёздное небо. Луна серебрила парк, ель в парадном зале мерцала незажжёнными украшениями, а дом наконец затих. Даже кухня уснула после полуночи. Завтра слуги встанут до рассвета, запылают печи, зазвонят колокола и к воротам потянутся первые экипажи. Но несколько часов дворец принадлежал тишине.

Я сидела на кровати, держа на коленях медальон матери. Рядом лежала папка с бумагами, найденными в сундуке Норы: моё свидетельство о рождении, письма отца, копия брачного договора родителей и старый лист с гербом — розовым деревом на серебряном поле. Всю жизнь эти документы означали опасность. Из-за них меня могли найти люди, пожелавшие получить земли и состояние Розвудов. Нора учила: имя следует вернуть только тогда, когда рядом окажется человек, которому я смогу доверить не только жизнь, но и право знать правду.

Я не была уверена, что подобное время действительно наступило. Но на следующий вечер Рейнар увидит меня среди сотни гостей. Он будет смотреть, танцевать, улыбаться и, возможно, говорить о будущем. Я не могла позволить ему любить женщину, имени которой он не знал.

Смежная дверь была приоткрыта. Я поднялась, взяла бумаги и вошла. Рейнар находился у камина. На нём были тёмные домашние штаны и расстёгнутая у горла рубашка. Он сидел в кресле, держа на коленях небольшую деревянную коробку, но при моём появлении быстро закрыл крышку и поставил коробку на стол.

— Не спится? — спросил он.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Рейнар сразу поднялся. Улыбка исчезла, взгляд стал внимательным.

— Что случилось?

Я протянула медальон. На его лицевой стороне была вырезана дикая роза. Рейнар нажал скрытую защёлку, и створки раскрылись. Внутри сохранились крохотные портреты моих родителей и тот же герб, что на бумагах. Он узнал его. Это стало ясно по тому, как замерли пальцы.

— Розвуды, — произнёс Рейнар. — Этот знак принадлежал дому Розвудов.

— Принадлежит, — поправила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Дом ещё не исчез.

Рейнар поднял на меня глаза.

— Элиза…

— Мур — фамилия Норы. Она дала её мне, когда увезла из родового поместья. Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я единственная дочь лорда Эдмунда Розвуда и леди Амалии Вэрн. Единственная законная наследница.

Я положила папку на стол и раскрыла документы. Рейнар не перебивал. Читал печати, даты и подписи, пока я рассказывала о смерти родителей, родственниках, слишком быстро поделивших опеку и имущество, ночном бегстве и десяти годах в лесу.

Слова давались трудно. Я привыкла помнить отдельными картинами: руку Норы, зажавшую мне рот, чтобы я не заплакала в карете; огни родового дома за деревьями; новое серое платье деревенской девочки; ножницы, которыми кормилица обрезала мои длинные детские локоны. Произнося всё вслух, я впервые соединяла картины в одну историю.

— Они хотели моей смерти, — закончила я. — Возможно, хотят до сих пор. Седрик знал, кто я. Поэтому так настойчиво добивался брака. Получив мою руку, он получил бы возможность требовать земли Розвудов.

Рейнар молчал так долго, что страх начал подниматься из глубины живота. Теперь он видел не лесную целительницу. Перед ним стояла наследница древнего рода, за которой тянулись богатство, исчезновение, спорные земли и враги. Для человека его положения это могло оказаться подарком или обузой — в зависимости от расчёта.

— Скажи что-нибудь, — попросила я.

Он бережно положил медальон на стол.

— Почему ты несла это одна десять лет?

Я растерялась.

— Ты разве не хочешь спросить о землях? О моих родственниках? О том, сколько людей могут оспорить наследство?

— Спрошу. Завтра или через неделю, когда это понадобится для твоей безопасности. Сейчас я хочу знать, почему десятилетней девочке пришлось жить так, будто её существование было преступлением.

В его голосе появилась ярость — не против меня. Рейнар смотрел на детский портрет внутри медальона, и пальцы его сжались.

— Нора спасла меня.

— Да. И была вынуждена делать это одна.

Он отвернулся к огню, взялся рукой за каминную полку. Несколько мгновений молчал, овладевая собой, затем снова посмотрел на меня.

— Ты боялась рассказать мне?

— Боялась, что всё изменится. Что ты увидишь не меня, а наследницу с землями, деньгами и удобным для союза именем.

— Я вижу женщину, которую люблю, — ответил Рейнар.

Слова прозвучали спокойно и просто. Именно поэтому я не сразу поняла их смысл.

— Я полюбил тебя, когда считал Элизой Мур. Женщину из маленького лесного дома, которая ругалась из-за испорченных бинтов, носила травы в карманах и смотрела на меня так, словно моё мнение не имеет никакого значения. Имя Розвуд не прибавило к моей любви ничего. Только добавило людей, которым придётся объяснить, что к тебе больше нельзя прикасаться.

Сердце билось так сильно, что в груди стало больно. Глаза защипало, и на этот раз я не сумела сердито сморгнуть слёзы. Слишком долго запрещала себе называть чувство настоящим именем, словно непризнанная любовь могла ранить меньше.

Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке, стирая первую слезу. Он не спрашивал об ответе и не торопил меня, но молчать после его признания стало невозможно.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнула я. — Кажется, уже давно. Возможно, ещё с тех пор, когда впервые увидела тебя во дворе с топором и решила, что красивому мужчине совершенно не обязательно быть таким невыносимым.

В голубых глазах вспыхнуло торжество. Не самодовольство человека, получившего ожидаемое, а почти мальчишеская радость, так плохо сочетавшаяся с его суровым лицом, что я окончательно расплакалась.

— Повтори, — потребовал Рейнар.

— Ты прекрасно слышал.

— Хочу услышать ещё раз.

Я положила ладони ему на грудь. Под тонкой тканью рубашки сильно и часто билось сердце.

— Я люблю тебя, Рейнар. Не твоё поместье, не имя и даже не эту возмутительно красивую внешность. Тебя. Своенравного, жестокого, временами совершенно несносного мужчину, без которого мой день кажется пустым.

Он обхватил меня за талию и прижал к себе.

— Вот теперь можешь сомневаться во всём остальном, — произнёс Рейнар возле моих губ. — Но в этом я сомневаться тебе запрещаю.

— Теперь ты знаешь, что я не нищая сирота, — тихо напомнила я. — Я больше не хочу прятаться под чужой фамилией, — произнесла я после недолгого молчания. — Завтра в Эшворте соберутся люди, которые через несколько дней разнесут новости по всему королевству. Если имя Розвуд должно вернуться, пусть это произойдёт перед свидетелями.

Рейнар долго смотрел на меня, словно проверял, не говорю ли я под влиянием страха или усталости.

— Ты понимаешь, что после этого назад дороги не будет? — спросил он серьёзно. — Твои родственники узнают, что ты жива. Начнутся суды, угрозы и попытки объявить тебя самозванкой.

— Именно поэтому я рассказываю тебе сейчас.

Он коротко кивнул, приняв не только доверие, но и ответственность, которую оно на него возлагало.

— Тогда завтра я назову тебя перед всем залом. После святок мы поедем в столицу. Бумаги передадут королевским юристам, виновных в твоём исчезновении найдут, а земли Розвудов вернут законной наследнице.

— Ты говоришь так, будто решение суда уже известно.

— Я говорю так, потому что знаю, кто ты. Суду останется установить, кто и сколько успел украсть за эти годы.

— Рейнар, я не прошу тебя вести мою войну.

— А я не собираюсь отнимать её у тебя, — жёстко ответил он. — Ты будешь говорить, предъявлять бумаги и решать, что делать с возвращённым наследством. Но безопасность, адвокаты и люди, которые попробуют до тебя добраться, — моя забота. Спорить об этом бессмысленно.

Мне следовало возмутиться его самоуверенностью. Вместо этого впервые за десять лет страх, связанный с именем Розвуд, стал немного легче.

Рейнар взял моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня, Элиза.

Я подняла голову.

— Для меня ты не стала другой. Ни богаче, ни знатнее, ни удобнее. Я лишь узнал ещё одну причину восхищаться женщиной, которая выжила и сохранила способность быть доброй.

Глаза защипало. Я сердито моргнула, не желая плакать.

— Это самая непрактичная реакция, какую мог выбрать хозяин большого поместья.

— Рядом с тобой я совершаю поразительное количество непрактичных поступков.

Рейнар поцеловал меня в лоб, затем в закрытые веки и только потом в губы. В его поцелуе оказалось столько осторожной нежности, что сдержать слёзы стало невозможно. Я обняла его за талию и спрятала лицо на груди.

Он не стал утешать меня пустыми обещаниями. Лишь держал, пока давно похороненный страх выходил вместе со слезами, а потом забрал папку с документами и запер её в своём сейфе.

— До завтрашнего вечера бумаги будут охранять мои люди, — сказал Рейнар. — После бала ты больше не останешься одна против тех, кто отнял у тебя дом.

В этих словах не было просьбы и не было красивой попытки понравиться. Он принял решение защищать меня так же просто, как некогда я решила открыть дверь раненому незнакомцу. И именно поэтому я поверила ему.

Перед уходом я заметила деревянную коробку на столе.

— Что там?

Рейнар загородил её собой.

— Мужская тайна.

— Минуту назад мы договорились не скрывать важное.

— Это станет важным завтра. Если я не умру от ожидания раньше.

— Ты ведёшь себя подозрительно.

— А ты должна спать.

Он развернул меня к смежной двери, обнял сзади и поцеловал в шею.

— Иди, иначе я забуду о благородстве, платьях, гостях и самом Рождестве.

По телу пробежала дрожь. Хотелось остаться, повернуться и проверить, насколько быстро Рейнар способен всё забыть. Но следующий день обещал быть слишком долгим.

— Спокойной ночи, — сказала я и шагнула к себе.

— Спокойной ночи, Элиза Розвуд.

Впервые настоящее имя, произнесённое другим человеком, не испугало.

Оно прозвучало как возвращение домой.

* * *

Рождественское утро началось с колоколов.

Их звон донёсся из деревни ещё до рассвета, поплыл над заснеженными полями и разбудил Эшворт раньше слуг. Я открыла глаза в сером сумраке и несколько мгновений не понимала, почему сердце уже наполнено радостной тревогой. Потом увидела висевшее на ширме платье для утренней службы, вспомнила вчерашний разговор и улыбнулась.

Смежная дверь была закрыта, но не заперта. На ручке с моей стороны висел маленький венок из мирта и белых ягод. Между ветвями Рейнар спрятал записку.

«С Рождеством, Элиза Мур. И Элиза Розвуд. Обеим женщинам я желаю одного: никогда больше не прятаться».

Я перечитала строки трижды, сложила лист и убрала под подушку.

Клара вошла с горячей водой, полотенцами и таким количеством новостей, будто за ночь успела обежать всё графство. На западной дороге застряла карета леди Хэллоу. Музыканты потребовали дополнительную жаровню. Финн снова пытался добраться до имбирных волков. В малой гостиной треснула ножка дивана, потому что два лакея решили проверить её прочность одновременно.

На утреннюю службу мы отправились в санях. Рейнар сидел рядом в чёрном камзоле и меховом плаще. Наши плечи соприкасались, под общей полостью он держал мою руку в своей и время от времени проводил большим пальцем по ладони. Впереди и позади двигались другие сани со слугами, детьми и пожилыми работниками, которых хозяин распорядился привезти прямо из дальних домов.

Церковь сияла свечами. На окнах лежали еловые ветви, возле алтаря стояли белые розы из оранжереи, а прихожане заполнили все скамьи. Рейнар мог пройти вперёд, к местам для знатных семей, но остановился рядом со старым конюхом и уступил своё место женщине с младенцем. Я стояла возле него и слушала хор, вспоминая прошлое Рождество в лесном доме.

Тогда Нора была жива. Мы испекли маленький пирог, подарили друг другу шерстяные варежки и вечером читали у огня. Воспоминание отозвалось болью, но боль уже не была пустотой. Маменька присутствовала в моих рецептах, в медальоне под платьем, в привычке проверять, всем ли хватило еды. Даже здесь, среди чужого богатого дома, часть праздника принадлежала ей.

После службы началось дневное угощение для слуг и жителей поместья.

Во внутреннем дворе поставили жаровни и длинные столы. Под навесом музыканты играли быстрые мелодии, дети катались с холма на санках, взрослые пили горячий яблочный напиток и соревновались в бросании деревянных колец. Из кухни выносили пироги с мясом, хлеб, сыр, пудинг и огромные блюда с печеньем.

Рейнар сначала держался у дверей. В его присутствии люди кланялись, поправляли одежду и переставали смеяться. Он уже собирался уйти, когда я поймала его за рукав.

— Куда?

— Дам им праздновать спокойно.

— Хозяин, который раздаёт подарки через дворецкого, остаётся подписью на бумаге. Иди к людям.

— Они меня боятся.

— Потому что ты стоишь в дверях с лицом судебного исполнителя.

Рейнар нахмурился.

— У меня обычное лицо.

— Вот это и пугает.

Я вытолкнула его во двор. Первые несколько минут он выглядел так, будто предпочёл бы снова встретиться с медведем. Потом Финн вручил ему пряничного волка и спросил, правда ли молодой господин в детстве кусал няню. Рейнар нашёл взглядом госпожу Марш, понял источник сведений и совершенно серьёзно ответил:

— Только по четвергам.

Дети окружили его. Через четверть часа он уже раздавал деревянные игрушки, помогал девочке завязать ленту на кукле и спорил со старым Тейтом о правилах игры в кости. Конюх обыграл хозяина три раза подряд и заявил, что титул не помогает, если рука нечестная.

— Моя рука честнее твоей, — возразил Рейнар, бросая кости в четвёртый раз.

— Потому и проигрывает, ваша светлость.

Люди засмеялись. На этот раз никто не замолчал, заметив, что Рейнар тоже улыбается.

Для каждого постоянного слуги мы приготовили подарок. Госпожа Марш получила шерстяную шаль цвета тёмной сливы, Бесс — набор новых медных форм, Гидеон — часы с гравировкой Эшворта, Клара — серебряный гребень и ткань на праздничное платье. Детям достались игрушки, сладости и тёплые рукавицы. Семьям из дальних домов выдали муку, солонину, свечи и дрова.

Когда последние детские рукавицы нашли хозяев, Рейнар отвёл меня из шумного двора в малую гостиную. Там горел камин, пахло еловой смолой и горячим вином, а на круглом столике ждала продолговатая шкатулка из тёмного ореха. Серебряные уголки потемнели от времени, зато волчья голова на крышке была отполирована так тщательно, словно к ней часто прикасались.

Рейнар закрыл дверь и сам взял шкатулку. Он держал её бережно, обеими руками, и эта осторожность тревожила сильнее любой торжественности.

— Это тебе, — произнёс он. Заметив, что я уже собираюсь возразить, Рейнар строго приподнял бровь. — Сначала открой. Спорить будешь после.

На выцветшем синем бархате лежал старинный гарнитур. Тонкое ожерелье из белого золота было собрано из переплетённых ветвей дикой розы; между листьями мерцали бледно-голубые сапфиры, жемчужины и старинные бриллианты мягкой огранки. К нему прилагались длинные серьги, браслет и небольшой гребень, похожий на серебряную ветвь, покрытую цветами после первого инея. Украшения не кричали о цене. Они светились тихо и холодно, как зимнее утро.

Я уже видела этот гарнитур на портрете в кабинете леди Элеоноры. Там мать Рейнара стояла у раскрытого окна, молодая и смеющаяся, и придерживала рукой именно это ожерелье.

— Он принадлежал твоей матери, — выдохнула я, не решаясь коснуться драгоценностей.

— Принадлежал, — спокойно подтвердил Рейнар, но пальцы, лежавшие на краю шкатулки, заметно напряглись. — Отец подарил его ей на первое Рождество после их помолвки. После её смерти украшения заперли в хранилище. Я девятнадцать лет не позволял никому даже примерить их.

От этих слов подарок стал почти непосильно тяжёлым, хотя по-прежнему лежал на столе.

— Тогда ты не должен отдавать его мне. Это память о ней, часть твоей семьи.

— Именно поэтому я отдаю его тебе, Элиза. — Рейнар подвинул шкатулку ближе, решительно пресекая дальнейший спор. — Я не желаю, чтобы память о матери медленно темнела в запертом ящике. И не знаю другой женщины, на которой хотел бы увидеть её украшения.

Он говорил без красивых клятв, твёрдо и просто, но я услышала всё, чего Рейнар не произнёс. Он доверял мне не драгоценные камни. Он впускал меня туда, где прежде оставались только его одиночество и воспоминания.

— Я буду беречь их, — прошептала я, проведя пальцем над жемчужной ветвью и всё-таки не коснувшись её. — Не из-за стоимости.

— Знаю. Поэтому они твои.

Я едва удержалась, чтобы не обнять его сразу. Однако на этот раз у меня тоже был подарок, и хотелось вручить его прежде, чем волнение окончательно лишит меня голоса. Из кармана я достала плоский футляр, обтянутый бордовым сафьяном, и протянула Рейнару.

— Теперь твоя очередь. И предупреждаю: спорить тебе не позволено по твоим же правилам.

Он усмехнулся, открыл футляр и вдруг замер.

Внутри лежал медальон на тяжёлой серебряной цепи, сделанный по моему рисунку. На овальной пластине из чернёного серебра шёл крупный волк с поднятой головой. Вокруг его лап и сильного тела вились тонкие ветви роз; несколько крошечных цветков были покрыты тёмно-красной эмалью, а в волчьем глазу мерцал голубой сапфир. Розы не удерживали зверя и не превращались в цепи — они росли рядом, оплетая его силу живыми побегами.

Рейнар вынул медальон и перевернул. На гладкой оборотной стороне ювелир выгравировал три слова: «Возвращайся ко мне».

— Волк — это я? — спросил он после долгого молчания. Голос прозвучал ниже обычного.

— Ты. А розы — моё имя, которое я слишком долго боялась носить. Я не хотела, чтобы они связывали волка. Только чтобы напоминали, куда ему возвращаться.

Рейнар посмотрел на меня так пристально, что я перестала слышать музыку и смех за дверью. В его лице не осталось ни привычной насмешки, ни холодной сдержанности.

— Надень, — велел он и склонил голову.

Цепь оказалась прохладной. Я обошла Рейнара, застегнула замок на его шее и невольно задержала ладони на широких плечах. Он накрыл одну из моих рук своей, повернулся и прижал медальон к груди.

— Я буду возвращаться, — произнёс Рейнар с той уверенностью, с какой отдавал военные приказы. — Куда бы мне ни пришлось уехать и сколько бы дорог ни лежало между нами. Если ты ждёшь меня, я вернусь.

Только после этого он обнял меня. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала под ладонью твёрдый край медальона — волка, впервые позволившего розам обвиться вокруг себя. К полудню двор опустел. Слуги ушли отдыхать перед вечерней работой, повара вернулись на кухню, а мы с Кларой поднялись готовиться к балу.

* * *

На преображение понадобилось почти четыре часа.

Сначала я приняла ванну с розмарином, белыми розами и апельсиновой коркой. Затем помощницы мадам Делакруа натёрли кожу лёгким маслом, пахнущим ванилью и морской солью, затянули нижний корсет и надели тонкие шёлковые чулки. Клара ходила вокруг с таким сосредоточенным видом, будто готовила меня не к балу, а к коронации.

Платье надевали слой за слоем. Шёлковая нижняя юбка холодила ноги, поверх ложилась органза цвета морской пены, затем жемчужная драпировка и воздушный шлейф. Корсетный лиф сел точно по фигуре. Помощницы застегнули десятки крошечных крючков, расправили ракушечные линии и проверили каждую жемчужную нить.

Волосы Клара не стала собирать в строгую высокую причёску. Она завила их мягкими волнами и оставила свободно ниспадать по спине. Верхние пряди убрала от лица, закрепив жемчужными шпильками и тонкими золотыми веточками. Возле ушей спрятались две маленькие раковины, вырезанные из перламутра. Несколько локонов легли на плечи.

Длинные серьги заканчивались каплевидными жемчужинами. На запястье блеснул тонкий золотой браслет. От ожерелья я отказалась: лиф и без того был украшен достаточно, а на груди под тканью оставался медальон Розвудов.

Последними принесли туфельки — перламутровые, расшитые бисером, с золотистыми лентами вокруг щиколоток.

Я встала перед большим зеркалом.

Женщина в отражении была похожа на героиню старой легенды. Ткань мерцала при каждом вдохе, жемчуг напоминал капли воды, золотая вышивка согревала холодные морские оттенки. Открытые плечи и смелая драпировка юбки делали образ чувственным, но не лишали достоинства. Длинные волосы смягчали торжественность.

— Если молодой господин не потеряет дар речи, — сказала Клара, поправляя шлейф, — я потребую у мадам вернуть деньги.

— Я надеюсь, он не потеряет сознание. После последнего приступа мне хватило тревог.

— Мужчины от красивых платьев не падают в обморок.

— Значит, он обязательно скажет что-нибудь невыносимое.

— Это будет означать, что платье подействовало.

Снизу донеслась музыка. Бал начался.

Согласно придуманному Гидеоном порядку, Рейнар должен был встречать гостей в зале, а я появиться позже вместе с последней группой приглашённых дам. Это избавляло нас от совместного стояния у дверей и, что гораздо важнее, не позволяло ему увидеть платье заранее.

Когда пришло время, Клара распахнула дверь. Я вышла в коридор, сопровождаемая госпожой Марш. Экономка оглядела меня с головы до ног, поправила одну жемчужную нить на талии и неожиданно прослезилась.

— Леди Элеонора была бы рада, — пробормотала она. — Не потому, что ты похожа на неё. Совсем нет. Просто дом снова живёт.

Я сжала её руку.

— Спасибо.

Перед лестницей сердце начало колотиться.

Внизу сияли сотни свечей. Хрустальные подвески люстр дробили свет, ель мерцала золотом и серебром, по залу двигались яркие платья и чёрные мужские костюмы. Оркестр играл лёгкую вступительную мелодию. Голоса гостей сливались в ровный гул. Я искала только одного человека.

Рейнар

Я знал, что Элиза что-то скрывает.

Последние дни Клара шарахалась от меня в коридорах, госпожа Марш запирала кабинет матери, а Гидеон отвечал на вопросы с особенно оскорбительным спокойствием. В дом тайком пронесли три коробки. Я мог приказать открыть их, но не сделал этого. Во-первых, обещал уважать женские тайны. Во-вторых, хотел увидеть результат сразу.

Теперь жалел о собственной выдержке.

Гости прибывали уже больше часа. Я кланялся, принимал поздравления, говорил о дорогах и погоде, но слышал лишь половину ответов. Элизы не было. Всякий раз, когда на лестнице появлялась светлая юбка, я поднимал голову и испытывал раздражение, увидев очередную незнакомую даму.

— Ты ждёшь кого-то ещё? — спросил капитан Адриан Холт, с которым мы вместе служили на северной границе.

— Нет.

— Поэтому смотришь на лестницу каждые десять секунд?

— Проверяю перила.

— Они ни разу не сбежали за весь вечер.

Я собирался отправить капитана проверять мороз на улице, когда музыка неожиданно показалась тише. Разговоры вокруг стихли не сразу. Сначала замолчали мужчины возле лестницы, потом оглянулись женщины. По залу прошла едва заметная волна внимания.

Я поднял глаза.

Элиза стояла на верхней ступени. Несколько мгновений я просто смотрел, не узнавая собственное дыхание. Платье мерцало жемчугом, золотом и цветами зимнего моря. Лиф подчёркивал её грудь и тонкую талию, прозрачные слои юбки окружали ноги, как морская пена, а длинный шлейф стекал по ступеням воздушной волной. Волосы оставались распущенными. Свет цеплялся за золотые пряди, жемчужные шпильки и мягкие локоны на плечах.

Она выглядела как женщина, которой море решило вернуть всё украденное: имя, дом, красоту и право быть увиденной. Я вспомнил лесную кухню. Элизу в старом платье, с мукой на щеке и сердитой складкой между бровями. Её руки, затягивавшие повязку на моей груди. Волосы, кое-как собранные, когда она таскала воду. Ту ночь, когда она стояла передо мной в вишнёвой сорочке и впервые призналась, что нарядилась для меня.

Эта ослепительная женщина была всё той же Элизой. Моей Элизой. Желание ударило с такой силой, что пальцы сами сжались. Мне захотелось снять её с лестницы, унести наверх и запереть двери перед всем миром. Волк внутри поднял голову, узнав ту, к которой стремился с первой встречи. Я заставил себя остаться на месте. Сегодня Элиза должна была блистать. Она начала спускаться.

Каждый шаг заставлял слои ткани двигаться подобно волнам. Асимметричная драпировка открывала стройную ногу и перламутровую туфельку. Я услышал, как кто-то рядом тихо выдохнул. Мне немедленно захотелось вызвать этого человека на дуэль.

— Закрой рот, — посоветовал капитан Холт.

— Я не открывал.

— Тогда хотя бы вспомни, как дышать.

Элиза увидела меня. Её лицо изменилось. Светская улыбка стала тёплой, личной. В зале находилось больше сотни людей, но смотрела она только на меня. Я пошёл навстречу. У подножия лестницы протянул руку. Элиза вложила в неё пальцы, и всё подготовленное остроумие исчезло.

— Скажи что-нибудь, — прошептала она.

— Я пытаюсь.

— Получается не очень хорошо.

— Ты прекрасна.

Слова были слишком простыми. Ни один комплимент не мог вместить того, что я видел и чувствовал. Я наклонился к её руке, но вместо положенного лёгкого касания прижал губы к пальцам и задержал дольше, чем позволяли приличия.

— Это платье, — произнёс я, выпрямляясь, — преступление против моего самообладания.

Элиза покраснела, однако взгляд не отвела.

— Значит, мадам Делакруа выполнила заказ.

— Ты заказала его для меня?

— Возможно.

— Мы договорились говорить прямо.

Она сделала шаг ближе. От неё пахло белой розой, ванилью и чем-то свежим, напоминавшим морской ветер.

— Да, Рейнар. Я хотела, чтобы ты увидел меня такой.

Внутри не осталось ничего, кроме желания и безрассудного счастья.

— Тогда не отходи далеко, — попросил я. — Иначе сегодняшний бал закончится раньше, чем начался.

Элиза

Рейнар умел смотреть на женщину.

Я видела, как он прежде смотрел на Сесилию — уверенно, оценивающе, с привычным знанием того, что последует дальше. На меня он смотрел иначе. В голубых глазах была бесконечная любовь и гордость, поэтому собственное волнение отступило. Я сильнее расправила плечи и пошла к нему на встречу. Он был великолепен. Чёрный парадный камзол подчёркивал ширину плеч, серебряная вышивка на вороте и манжетах складывалась в волчьи ветви. Волосы были зачёсаны назад, но одна каштановая прядь уже упала на лоб. На груди не висело лишних наград — только серебряный знак дома Вулфскаров.

— Первый танец мой, — сказал он.

— Ты спрашиваешь или снова распоряжаешься?

— Предупреждаю остальных мужчин, чтобы не питали надежд.

Музыканты начали торжественный полонез. Рейнар повёл меня в центр зала, и за нами выстроились остальные пары. Его ладонь лежала поверх моей, шаги были уверенными. Мы прошли между рядами гостей, принимая поклоны и любопытные взгляды. Шёпот начался почти сразу.

Незнакомая женщина. Живёт в Эшворте. Целительница. Возможно, бедная родственница. Возможно, любовница. Платье из столицы. Жемчуг настоящий. Хозяин не сводит с неё глаз.

Я слышала обрывки и не позволяла улыбке дрогнуть.

— Ты напряжена, — заметил Рейнар.

— Меня обсуждают.

— Это высшая форма светского признания. Тех, кто неинтересен, забывают ещё до знакомства.

— Очень утешительно.

— Хочешь, я прикажу всем замолчать?

— Нет. Пусть завидуют.

Рейнар рассмеялся.

— Вот теперь я узнаю женщину, которая надела это платье.

После полонеза нас окружили гости. Рейнар представлял каждого, не выпуская моей руки. Имена, титулы и родственные связи смешивались. Я улыбалась, отвечала и пыталась запомнить хотя бы половину. Первой меня уколола виконтесса Мэрион Кроуфорд — высокая женщина в лиловом платье и с таким количеством бриллиантов на шее, что ей, должно быть, было трудно держать голову.

— Необыкновенно смелый наряд, госпожа Мур, — протянула она, рассматривая открытую драпировку юбки. — В столице подобное позволила бы себе лишь женщина, совершенно уверенная в своём положении.

— Как удачно, что мы не в столице, — ответила я с улыбкой. — Здесь женщине достаточно быть уверенной в себе.

Стоявшая рядом пожилая графиня спрятала смешок за веером. Виконтесса поджала губы.

— И всё же столь светлые ткани зимой непрактичны.

— Для расчистки снега — несомненно. К счастью, этим занимаются мужчины.

Рейнар рядом кашлянул. Я знала этот звук: он удерживал смех. Мужчины оказались гораздо приветливее. Капитан Адриан Холт поклонился и сказал, что за десять лет службы ни разу не видел, чтобы морская пена вошла в зал по лестнице. Молодой граф Леон Фэрмонт назвал мои глаза самым опасным украшением вечера. Барон Пембрук, вдовец лет пятидесяти с безупречными манерами, похвалил не только платье, но и меню, отдельно отметив салат, в котором не узнал свёклу.

— Значит, замысел удался, — обрадовалась я.

— Вы готовили сами? — удивился барон.

— Не одна. Но рецепты и большая часть распоряжений мои.

— Красивая женщина, умеющая спасти больного и накормить целый бал, — редкость, которую следует беречь.

— Я полностью согласен, — произнёс Рейнар у меня за спиной.

Барон обернулся и спокойно встретил его взгляд.

— В таком случае, Вулфскар, не прячьте редкость в своём поместье.

Он пригласил меня на танец. Рейнар не мог отказать вместо меня. На лице не дрогнул ни один мускул, когда я вложила руку в ладонь барона, но голубые глаза пообещали Пембруку медленную мучительную смерть.

— Ты его дразнишь, дитя, — весело заметил барон, уводя меня.

— Он нуждается в упражнениях для выдержки.

— И как успехи?

— Пока не убил ни одного моего партнёра по танцам.

— Вечер только начался.

Барон танцевал легко и держался безупречно. После него подошёл капитан Холт, затем граф Фэрмонт. Я не успевала вернуться к Рейнару: приглашения следовали одно за другим. Внимание кружило голову. Всю жизнь я старалась не выделяться, прятала имя, жила в простых платьях и отступала, если чужой взгляд задерживался слишком долго. Сегодня люди смотрели открыто, восхищались, завидовали и пытались понравиться мне.

Это было приятно. Но после каждого поворота я искала глазами Рейнара. Он стоял возле камина, разговаривая с владельцем верфей. В одной руке держал бокал, другой медленно вращал фамильный перстень. Внешне спокойный, внимательный, даже любезный. Только я уже знала: когда Рейнар проводил большим пальцем по волчьей печати, он сдерживал раздражение.

Граф Фэрмонт наклонился ко мне ближе, чем требовал танец.

— Если позволите, госпожа Мур, завтра я пришлю вам белые орхидеи. Они подойдут к жемчугу.

— Не тратьте цветы, граф. В оранжерее Эшворта их достаточно.

— Тогда книгу? Мне сказали, вы любите читать.

— Книг тоже достаточно.

— Должно же существовать нечто, чего вам недостаёт.

Я посмотрела поверх его плеча на Рейнара.

— Существует. Но это нельзя прислать с лакеем.

Музыка закончилась. Граф собирался продолжить разговор, однако Рейнар уже стоял рядом.

— Следующий танец обещан мне, — сообщил он холодно смотря на графа.

— Я не помню такого обещания, — заметила я с лукавой улыбкой.

Граф Фэрмонт понял намёк, поклонился и отошёл. Рейнар положил ладонь мне на талию. Слишком крепко.

— Ты собираешь поклонников быстрее, чем Бесс печёт пирожные.

— Ревнуешь?

— Безумно.

Прямой ответ обрадовал сильнее, чем следовало.

— Но ты не запретил мне танцевать.

— Я обещал не решать за тебя. Не обещал получать от этого удовольствие.

Начался медленный вальс. Рейнар притянул меня ближе, чем позволяла строгая форма танца, и повёл через зал. Остальные пары закружились вокруг, свечи и лица смешались в золотой круг.

— Весь вечер я считаю мгновения до возможности снова держать тебя, — произнёс он возле моего виска. — И каждый раз находится новый мужчина с комплиментом.

— Тебе сделали не меньше комплиментов женщины.

— Я не слышал.

— Леди Кроуфорд пять минут рассказывала, как тебе идёт чёрный цвет.

— Она говорила со мной?

Я рассмеялась. Рейнар развернул меня. Шлейф лёг широкой волной, жемчужные нити вспыхнули в свете люстр. Когда я снова оказалась у его груди, он наклонился и прошептал:

— Здесь больше сотни людей, но я вижу только тебя.

В этот миг исчезли музыка, сплетни и завистливые взгляды. Остались его ладонь на моей талии, голубые глаза и мужчина, которому накануне я доверила настоящее имя.

— А я надела это платье только для тебя, — ответила я.

Рейнар сбился с шага. Совсем немного, но я заметила.

— Повтори.

— Нет. Теперь страдай от неизвестности.

— Жестокая женщина.

— Зато честная.

Он улыбнулся, и мы продолжили танец.

* * *

Праздничный ужин подали в одиннадцать.

Столы стояли вдоль стен, освобождая середину зала для танцев. Серебряные блюда отражали свечи. Гости пробовали форель, гуся, ростбиф, овощи, пироги и десерты. Бесс наблюдала из-за приоткрытой двери, как виконтесса Кроуфорд второй раз берёт «корм для коз», и сияла так, словно одержала победу над целым королевством.

Ровно в полночь Гидеон распорядился погасить часть люстр. В зал внесли украшенное святочное полено, зажгли его в большом очаге и раздали гостям чаши с горячим пряным напитком. Оркестр сыграл рождественский гимн. Все голоса соединились — сильные и слабые, уверенные и фальшивые. Снег за окнами снова пошёл, медленно укрывая следы экипажей.

Я стояла возле ели рядом с Кларой и госпожой Марш. Рейнар куда-то исчез.

— Ты его видела? — спросила я Клару.

— Минуту назад разговаривал с Гидеоном. И вышел в коридор.

Сердце тревожно ударило. Последний аккорд стих. Разговоры ещё продолжались, но Гидеон постучал серебряным жезлом о пол.

— Дамы и господа, хозяин Эшворта просит несколько мгновений вашего внимания.

Гости повернулись. Рейнар стоял у подножия лестницы. В руке держал ту самую деревянную коробку, которую вчера спрятал от меня. Зал замер. Он подошёл ко мне. Не торопился и не улыбался. В его лице была спокойная решимость человека, который уже сделал собственный выбор и теперь намеревался получить мой ответ.

— Дамы и господа, — произнёс Рейнар. Он говорил негромко, однако властный голос без труда заполнил весь зал. — Сегодня вы принимали в моём доме женщину, представленную как госпожа Элиза Мур. Это имя принадлежало кормилице, которая спасла десятилетнего ребёнка от убийц и воспитала его вдали от родового дома.

По залу пронёсся первый взволнованный шёпот. Рейнар дождался тишины и только тогда продолжил:

— Перед вами леди Элиза Марианна Розвуд, единственная законная дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн. Последняя наследница своего рода.

У меня перехватило дыхание. Всю жизнь настоящее имя существовало только в шёпоте Норы, старых бумагах и моих воспоминаниях. Теперь Рейнар произнёс его перед сотней свидетелей — без стыда, сомнения и попытки сделать тише. Гости заговорили одновременно. Кто-то ахнул, кто-то поспешно назвал имя соседа, владевшего частью земель Розвудов. Виконтесса Кроуфорд побледнела и едва не выронила бокал. Рейнар окинул зал холодным взглядом, и шум оборвался.

— Документы леди Элизы будут переданы короне сразу после святок. Я лично отвечу за её безопасность и за то, чтобы каждый акр, каждая монета и каждая вещь дома Розвудов были возвращены законной владелице. Тот, кто захочет оспорить её право угрозой или клинком, будет иметь дело со мной.

Это уже не было признанием влюблённого мужчины. Так говорил хозяин Эшворта, воин и глава дома. Ни один человек в зале не усомнился, что предупреждение исполнится. Только после этого Рейнар подошёл ко мне. Остановился совсем близко и открыл деревянную коробку. На тёмном бархате лежало старинное кольцо: тонкий ободок из белого золота, светлый камень цвета зимней луны и две маленькие ветви по сторонам.

— Ты выйдешь за меня? — спросил он прямо.

Я смотрела на мужчину, который не оправдывался, не произносил длинных речей и не пытался подсказать правильный ответ. Он вернул мне имя, объявил врагам свои условия и теперь ждал одного слова, принадлежавшего только мне. Я вспомнила лесной дом, его кровь на пороге, наши ссоры, Сесилию в алом платье, поцелуй у озера и открытую дверь между спальнями. Вспомнила все ночи, когда боялась собственного желания, и все утра, когда искала его взгляд прежде, чем успевала подумать. Я любила этого мужчину. Не безрассудно и не слепо. Я знала его жестокость, гордость, слабости и тайны, которые он ещё не открыл. Любила не вопреки правде, а вместе с той правдой, которую уже успела узнать.

— Да, Рейнар, — ответила я. Голос дрогнул, но прозвучал достаточно громко. — Я согласна.

Зал взорвался аплодисментами. Рейнар закрыл глаза на одно короткое мгновение. Когда снова посмотрел на меня, в них было такое счастье, что всё внутри перевернулось. Он надел кольцо на мой палец. Оно подошло точно, будто много лет ожидало именно этой руки.

— Ты знал размер? — прошептала я.

— У меня был сообщник.

Клара за моей спиной всхлипнула и спрятала лицо в платок. Рейнар убрал пустую коробку и притянул меня ближе. Гости продолжали хлопать, кто-то поздравлял, музыканты заиграли торжественную мелодию. Но он не торопился повернуться к ним. Над нами висел шар с омелой.

— Кажется, обычай требует закрепить согласие, — сказал Рейнар.

— Ты снова придумал правило?

— Это очень старое правило.

— Тогда придётся уважить традицию.

Я сама поднялась на носки и обняла его за шею. Рейнар поцеловал меня перед всем залом. Сначала бережно, будто всё ещё не верил согласию, потом глубже и горячее. Его рука легла на мою талию, другая поддержала затылок. Я прижалась к нему, не думая ни о гостях, ни о приличиях, ни о завтрашних сплетнях.

Под ладонью, лежавшей на его груди, что-то изменилось. Холод, который я чувствовала во время приступа, исчез. Сердце билось сильно и ровно, а от кожи исходило живое тепло. Рейнар на мгновение замер, словно тоже это заметил. Затем крепче обнял меня и закончил поцелуй коротким прикосновением к виску.

— Моя невеста, — произнёс он так тихо, что услышала только я.

Теперь эти слова не рассердили.

— Мой жених, — ответила я.

Его улыбка стоила всех жемчужин на платье. Музыка стала громче. Гости окружили нас поздравлениями, женщины потребовали рассмотреть кольцо, мужчины пожимали Рейнару руку. Виконтесса Кроуфорд поцеловала меня в щёку и сообщила, что всегда считала платье исключительно подходящим для будущей хозяйки Эшворта. Я не стала напоминать ей прежние слова.

Капитан Холт хлопнул Рейнара по плечу.

— Теперь ты снова умеешь дышать?

— Нет, — честно ответил тот. — И не собираюсь.

Последний вальс принадлежал нам. Рейнар держал меня близко, кольцо согревалось на пальце, ель мерцала свечами, а за окнами падал снег. Я видела счастливые лица слуг у дверей, Клару с красными глазами, госпожу Марш, вытиравшую слёзы и делавшую вид, что в зал попал дым. Эшворт больше не казался чужим дворцом. Он стал домом, в котором меня попросили остаться. И я сама сказала да.