К началу декабря зима окончательно утвердилась в Эшворте. Снег снова валил всю ночь — густо, неторопливо, засыпая свежие следы на дорогах, каменные ступени и чёрные ветви старых дубов. К утру парк побелел до самого горизонта, лёд на озере окреп, а башни дворца поднялись над заснеженными елями, как островерхие вершины сказочного города. Даже мрачные волчьи головы над воротами обзавелись пушистыми шапками и теперь выглядели не грозно, а немного нелепо.

Вместе со снегом в доме появилось ожидание праздника. До Рождества оставалось меньше месяца, и по моему предложению Рейнар согласился впервые за много лет устроить в Эшворте большой бал. Гидеон отправил гонцов с приглашениями к соседним дворянам, офицерам, почтенным горожанам и владельцам мануфактур. Госпожа Марш достала из кладовых коробки с лентами, позолоченными орехами и хрупкими стеклянными звёздами. Горничные натирали подсвечники, лакеи развешивали над дверями ветви остролиста, а с кухни с самого утра тянуло мёдом, апельсиновой цедрой и пряностями. Бесс замачивала сухофрукты для рождественского пудинга и никому не позволяла приближаться к большой глиняной миске без чистой ложки и добрых намерений.

После истории с ложной помолвкой Рейнар не превратился в другого человека.

Он по-прежнему терпеть не мог опозданий, дважды за одну неделю довёл управляющего лесными угодьями до заикания и однажды выгнал из кабинета сборщика податей за предложение взыскать недоимку с семей, чьи дома пострадали от осеннего разлива. Правда, прежде чем выгнать, заставил переписать все расчёты, отменил штрафы и распорядился выдать этим семьям сухие дрова из господских запасов.

Слуги ещё долго обсуждали не милость хозяина, а судьбу дверной ручки, оставшейся в руке у перепуганного сборщика.

— Его светлость не рассчитал силу, — объяснил Гидеон за завтраком, когда Рейнар с мрачным видом разглядывал лежавший возле тарелки кусок бронзы.

— Его светлость прекрасно рассчитал силу, — возразила госпожа Марш, разливая чай. — Он не рассчитал стоимость новой ручки.

Рейнар поднял на неё глаза.

— Вы теперь обсуждаете расходы за моим столом?

Экономка поджала губы, но под его взглядом не дрогнула.

— Я обсуждаю их везде, где вы их создаёте, ваша светлость. Если в следующий раз пожелаете напугать чиновника, пользуйтесь голосом. Он у вас бесплатный и действует не хуже.

Я опустила голову, пряча улыбку в чашке. Рейнар заметил.

— Тебе весело, Элиза?

От непривычного обращения я подняла голову. Накануне вечером, когда мы снова засиделись за картами возле моей спальни, Рейнар внезапно заявил, что после всех поцелуев и разговоров через открытую дверь церемонное «вы» звучит между нами почти насмешкой. Он попросил называть его по имени и на «ты». Я согласилась, хотя тогда новое слово так и не решилась произнести. Теперь Рейнар напомнил о договорённости прямо за завтраком, совершенно не смущаясь присутствия слуг.

— Я лишь подумала, что госпожа Марш проявляет достойную заботу о вашем имуществе.

— Моё имущество переживёт одну ручку.

— Несомненно. Однако господин Бэрроу может вернуться с целой дверью, если узнает, что за ущерб ему ничего не будет.

Несколько мгновений Рейнар смотрел на меня с подчёркнутой суровостью, затем отодвинул бронзовый обломок.

— Гидеон, вычтите стоимость ремонта из жалованья госпожи Марш. Это она научила госпожу Мур дерзить за завтраком.

— Боюсь, ваша светлость, — невозмутимо ответил дворецкий, — жалованья госпожи Марш не хватит на возмещение всех последствий её воспитательной деятельности.

Госпожа Марш победно поставила перед Рейнаром тарелку с овсяными лепёшками, украшенными маленькими звёздочками из засахаренной апельсиновой корки. Он с подозрением осмотрел праздничное угощение, тяжело вздохнул, но больше никому не угрожал.

Вот таким он оставался: резким, властным, порой совершенно невыносимым. Перемена заключалась не в том, что исчезли его дурные черты. Рейнар начал замечать мгновение, когда они причиняли другим вред, — и всё чаще останавливался прежде, чем становилось поздно.

Я наблюдала за ним настороженно. После письма Джулиану мне хотелось верить, что это не короткий приступ раскаяния. Но доверие не было хлебным тестом: его нельзя поставить ближе к теплу и получить к обеду вдвое больше. Оно росло медленно, почти незаметно, и могло опасть от одного неосторожного движения.

Ответ доктора так и не пришёл.

Джулиан не вернулся в своё городское жилище ни на следующий день, ни через неделю. Слуга говорил посыльным, что хозяина вызвали к тяжёлому больному в южную часть графства. К кому именно, не сообщал. Письмо Рейнара он принял, но передал ли доктору — никто не знал.

Это молчание тревожило меня сильнее, чем возмущённый ответ. Однако я запретила себе строить догадки. Джулиан был врачом и действительно мог уехать к пациенту. То, что после последней встречи я перестала считать его безусловно добрым человеком, ещё не превращало каждый его шаг в преступление.

Сесилия тоже не давала о себе знать.

Тем временем снега становилось всё больше. Каждое утро конюхи расчищали дорожки, а к полудню ветер снова заметал их лёгкой порошей. На пруду уже катались деревенские мальчишки, во внутреннем дворе плотники сколачивали длинные столы для рождественского угощения слуг, а в старой оранжерее садовники конопатили рамы паклей, спасая от мороза розмарин, мирт и поздние розы. Госпожа Марш решила превратить оранжерею в зимний сад для праздничного вечера, поэтому среди кадок появились корзины с еловыми ветвями, мотки алых лент и деревянные фонари.

Там мы с Рейнаром и начали разговаривать снова.

* * *

В оранжерею я пришла ради аптекарского сада и одновременно для того, чтобы помочь с украшениями. Большую часть лекарственных корней выкопали ещё в октябре, но в тёплой земле под южной стеной оставались шалфей, зимний чабер и несколько кустов лаванды. Их следовало укрыть соломой, а освободившиеся кадки передвинуть ближе к окнам, чтобы между ними поместились маленькие ели. Я ожидала увидеть старшего садовника и пару служанок с лентами, однако возле клумбы стоял Рейнар с лопатой в руках.

На нём не было ни сюртука, ни перчаток. Рукава рубашки он закатал, ворот расстегнул, а волосы растрепал холодный сквозняк, гулявший сквозь щели в рамах. За стеклянной крышей медленно кружились снежинки, но внутри пахло влажной землёй, хвоей и перепревшими листьями. Возле сапог Рейнара лежала куча навоза, а на плече каким-то образом зацепилась алая праздничная лента.

— Только не говори, что решил заменить садовника, — попросила я, снимая плащ. — Дверные ручки хотя бы не могут пожаловаться, если ты обращаешься с ними слишком сурово.

Рейнар опёрся на лопату и оглядел себя.

— Господин Фелпс сказал, что эта работа требует сильной спины и отсутствия обоняния. Одно из двух у меня есть.

Из-за грядки поднялась лысая голова садовника.

— Я сказал, ваша светлость, что ваше место у камина, а не в навозе.

— Именно это я и пересказал.

— Ни одного моего слова вы не пересказали.

Господин Фелпс снова скрылся за кустами, ворча о знатных людях, которые сначала лезут помогать, а потом месяц лечат простуженную поясницу. Я взяла с лавки рабочие перчатки.

— Зачем ты пришёл?

— Хотел посмотреть, куда ушли деньги, выделенные на ремонт рам.

— И нашли их в навозе?

— Пока нет. Но поиски становятся всё интереснее.

Я рассмеялась. Рейнар тоже улыбнулся и отвернулся к грядке, будто эта простая реакция застала его врасплох.

Мы работали рядом почти час. Он переносил тяжёлые корзины и маленькие ели, я связывала травы, раскладывала солому и проверяла, не появилась ли на корнях плесень. Потом мы натянули между столбиками красную ленту и подвесили к ней сушёные ломтики апельсина. Когда сквозь стеклянную крышу пробивалось зимнее солнце, они светились, как маленькие янтарные окошки. Разговор то начинался, то затихал. Впервые молчание между нами не было ни наказанием, ни защитой. Рейнар не пытался коснуться меня без причины, не смотрел с прежней вызывающей насмешкой, но я чувствовала его присутствие так остро, словно пропитанный хвоей воздух в оранжерее сделался плотнее.

Когда я потянулась за следующим снопом, наши руки встретились.

Он сразу убрал пальцы.

Прежде Рейнар непременно задержал бы ладонь, посмотрел бы на меня тем самым взглядом и заставил смутиться. Теперь он только передал мне солому.

И почему-то именно эта сдержанность заставила сердце забиться быстрее.

— Ты всегда любила возиться с растениями? — спросил он, возвращаясь к работе.

— Маменька говорила, что растения честнее людей. Если им плохо, они сохнут. Если хорошо — растут. Не притворяются из вежливости.

— Нора была мудрой женщиной.

— Она была ужасно упрямой женщиной. Однажды лечила ногу лесника и три дня не замечала, что у самой началась лихорадка. Мне пришлось спрятать её сапоги, чтобы она не ушла к следующему больному.

— Помогло?

— Нет. Она надела мои.

Рейнар тихо рассмеялся. Я замерла над пучком чабера. В первый раз я услышала его смех в своей спальне — сразу после того, как он гнался за мной от купальни, поддавшись звериному азарту. Тогда этот звук удивил и испугал. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни торжества. Только искренняя весёлость, делавшая Рейнара удивительно живым.

— А твоя мать? — спросила я, прежде чем успела решить, стоит ли. — Она любила сад?

Улыбка погасла не сразу. Он воткнул лопату в землю и провёл большим пальцем по гладкому черенку.

— Розы. У неё был собственный розарий у восточной башни. Белые, красные, почти чёрные — из разных земель. Она могла отличить каждый сорт по запаху, даже не открывая глаз.

— Кабинет в восточном крыле тоже принадлежал ей?

— Да.

— Поэтому ты почти не входишь туда.

Он бросил на меня внимательный взгляд.

— Ты многое замечаешь.

— Не всё. Но люди часто говорят о важных вещах тем, кто стараются их не касаться.

Рейнар отвернулся. За мутными стёклами ветер поднимал с дорожек белые снежные хвосты, а на дальней лужайке слуги устанавливали высокую ель, выбранную для главного зала. Я уже пожалела о вопросе, когда он заговорил снова:

— После её смерти отец приказал выкорчевать розы. Сказал, что не желает смотреть на цветы, которые она больше не увидит. Я не позволил. Это была наша последняя ссора.

— Розарий сохранился?

— Несколько кустов. Остальные погибли в ту зиму. Я был в столице и вернулся слишком поздно.

Он произнёс это ровно, но пальцы на черенке побелели. Я не стала говорить, что он не виноват. Такие слова редко помогают, когда человек уже много лет носит в себе противоположную уверенность.

— Весной мы можем восстановить его, — предложила я. — Не таким, как прежде. Прежние сады не возвращаются. Но можно посадить новые розы рядом со старыми.

Рейнар медленно поднял глаза.

— Ты будешь здесь весной?

Вопрос прозвучал негромко. Без давления, без попытки поймать меня на обещании. Всё равно я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Не знаю.

Он кивнул, принимая ответ.

— Тогда Фелпсу придётся сохранить кусты до весны на случай, если ты решишь остаться.

— А если не решу?

— Они всё равно будут цвести.

Рейнар снова взялся за лопату. И только по тому, как осторожно он теперь переворачивал землю вокруг корней, я поняла: разговор был для него важнее, чем он показал.

* * *

Через несколько дней он поехал со мной в деревенский лазарет.

Не сопровождал, как хозяин владений, проверяющий работу подчинённых, а именно поехал вместе. Для глубокого снега вместо коляски подали закрытые сани. На дуге звенели бубенцы, полости были подбиты мехом, а возле наших ног Гидеон распорядился поставить нагретые кирпичи, завёрнутые во фланель. Рейнар положил на колени ящик с лекарствами и всю дорогу придерживал его на поворотах, пока я просматривала списки больных.

За окнами проплывал настоящий зимний праздник. Крыши деревенских домов утонули в снегу, плетни украсились белыми гребнями, а на дверях уже висели венки из хвои и остролиста. Дети лепили возле церкви огромного снежного великана, нацепив ему вместо шляпы старое деревянное ведро. Увидев хозяйские сани, они расступились, но не поклонились чинно, как взрослые, а замахали варежками. Рейнар постучал костяшками по стеклу, и кучер замедлил лошадей, чтобы мы не обдали ребят снегом.

— У мельника снова воспалились суставы, — сказала я, проводя пальцем по строчке. — Сестра Агнес пишет, что он отказывается от припарок.

— Лишите его пива.

— Каким образом это вылечит суставы?

— Никаким. Зато он сразу согласится на припарки.

Я посмотрела на Рейнара поверх листов.

— Ты пугающе хорошо знаешь своих людей.

— Мельник однажды три недели скрывал сломанную руку, потому что боялся, что лекарь запретит ему пить. Пришлось запретить лекарю лечить его, пока он не протрезвеет.

— И что произошло?

— Через час он явился ко мне трезвый, умытый и с бутылкой в подарок.

— Ты её принял?

— Разумеется. Не пропадать же добру.

В лазарете его появление вызвало переполох. Сестра Агнес уронила связку ключей, две служанки одновременно бросились поправлять покрывала, а мельник, увидев хозяина, попытался спрятать кружку под подушку.

— Даже не начинайте, — предупредил Рейнар, остановившись у его койки. — Госпожа Мур уже рассказала о вашей храбрости перед припарками.

Мельник покраснел до корней волос.

— Да я не против, ваша светлость. Оно только пахнет так, будто дохлая коза решила второй раз помереть.

— Значит, запах вам знаком и тревожить не должен.

Сосед по койке хрюкнул от смеха, сестра Агнес спрятала улыбку, а мельник покорно протянул распухшие руки.

Пока я осматривала больных, Рейнар не мешал. Он поговорил с плотником о новых лавках, проверил, достаточно ли сухих дров, и долго слушал молодую мать, жаловавшуюся на крышу, не выдержавшую тяжести первого снега. Не обещал немедленно построить ей дворец и не бросал монеты, чтобы отделаться. Уточнил, где просели балки, подозвал старосту и договорился, кто привезёт доски. Потом велел записать всех одиноких стариков, которым требовалась помощь с расчисткой дворов, и распорядился доставить им к Рождеству муку, свечи и по небольшому куску солонины.

Я смотрела на него из-за занавески, накладывая повязку мальчику с обожжённой рукой.

Этот Рейнар был мне знаком. Не обольститель, привыкший к женскому вниманию. Не разъярённый зверь и не холодный хозяин, карающий одним взглядом. Здесь он был человеком, который помнил имена крестьянских детей и знал, сколько досок понадобится для чужой крыши.

— Больно? — спросила я мальчика, заметив, что он морщится.

— Нет, госпожа, — мужественно соврал тот.

— Тогда почему пытаетешься откусить себе губу?

Он перестал кусать губу и нахмурился.

— Чтобы не плакать. Господин Рейнар увидит.

— Господин Рейнар однажды упал с пони в навозную кучу и плакал так громко, что сбежались все конюхи, — сообщил сам Рейнар, подойдя к нам.

Мальчик распахнул глаза.

— Правда?

— Ни слова правды, — признался Рейнар. — Но если заплачешь, я тоже никому не скажу.

Ребёнок подумал, потом всё-таки всхлипнул и позволил мне закончить перевязку.

Когда мы вышли из лазарета, уже смеркалось. Мороз окреп, снег под сапогами скрипел, а над трубами висел сизый дым. В окнах домов один за другим зажигались огоньки; возле церкви репетировал хор, и детские голоса выводили знакомую рождественскую песню немного нестройно, зато с таким усердием, что прохожие улыбались. Рейнар помог мне сесть в сани, поднялся следом и вдруг замер, крепко ухватившись за дверцу.

— Что с вами? — спросила я.

Он ответил не сразу. Лицо побледнело, возле рта залегли резкие складки. Несколько мгновений Рейнар стоял, опустив голову, будто ждал, когда земля перестанет качаться.

— Старая рана, — произнёс он наконец и сел напротив. — На холоде иногда сводит бок.

— Какая рана?

— Полученная давно.

— Это исчерпывающее медицинское описание. Доктора во всей стране сейчас лишились ремесла.

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— Тебя не обманешь.

— Меня можно обмануть. Ты уже доказал. Но не настолько неумело.

Я пересела ближе и потянулась к его запястью. Рейнар хотел отнять руку, однако передумал и позволил проверить пульс. Под пальцами кровь билась слишком медленно — несколько тяжёлых ударов, затем пугающая пауза.

— Сердце? — тихо спросила я.

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

— Тогда что?

— Я сказал: старая рана.

Голос стал жёстче, и я отпустила его руку. Рейнар отвернулся к окну, словно рассматривал деревенские дома. По стеклу скользило его отражение — бледное, усталое, с глубокой тенью под глазами.

Мне хотелось потребовать правду. Напомнить, что именно скрытность превратила его жизнь в клубок лжи. Но заставить человека довериться было невозможно. Открытая смежная дверь позволяла нам чаще видеть друг друга, однако не давала права взламывать те двери, которые Рейнар пока держал внутри себя.

— Хорошо, — сказала я. — Но сегодня ты не пьёшь вина и ложишься спать до полуночи. Я приготовлю настой боярышника с пустырником.

— Ты только что заявила, что не веришь моему объяснению, а теперь собираешься меня лечить?

— Одно другому не мешает. Ты можешь быть лжецом и больным одновременно.

Он повернул голову. В глазах появилось слабое веселье.

— Утешила.

— Я целительница, а не придворный льстец.

К Эшворту Рейнар приехал уже в обычном состоянии. Спрыгнул в снег прежде, чем лакей подал ступеньку, сам взял ящик и сделал вид, будто никакой слабости не было. Во дворе зажигали фонари, в распахнутые двери главного зала вносили ель, а несколько горничных бежали следом, подбирая осыпавшуюся хвою. Я сделала вид, что поверила Рейнару, и только проследила, чтобы он вошёл в дом, прежде чем сани отправились на конюшню.

Но вечером, когда принесла настой в малую библиотеку, он спал в кресле у камина.

На коленях лежала раскрытая книга, голова была откинута, одна рука бессильно свисала вдоль подлокотника. В покое лицо Рейнара утратило привычную суровость. Я вдруг ясно увидела усталость, которую он скрывал за насмешками, делами и бесконечной властью над собой.

Он выглядел не просто утомлённым. Изнурённым.

Я поставила чашку на стол и осторожно забрала книгу. Рейнар проснулся мгновенно, перехватив моё запястье прежде, чем успел открыть глаза.

— Это я, — прошептала я.

Пальцы сразу разжались.

— Простите. Привычка.

— Отдыхать с таким усердием, будто на тебя нападают?

— Ты очень опасно приближалась к моей книге.

Я взглянула на обложку. Это оказался трактат о торговых пошлинах северных портов.

— Теперь понимаю. Ради подобного чтения люди способны на убийство.

— Ты просто не дошла до таблиц.

Рейнар сделал глоток настоя, скривился и заявил, что тот напоминает воду, которой мыли старые сапоги. Я ответила, что в следующий раз добавлю сами сапоги для вкуса. Спор продолжился ещё четверть часа и незаметно перешёл на книги.

Он считал романы бесполезными, потому что люди в них принимали решения, которые ни один разумный человек не принял бы. Я возразила, что разумные решения редко создают интересные истории. Рейнар заявил, что героиня лежавшей на столе книги могла избавиться от половины бед, если бы задала один прямой вопрос. Я напомнила, что некоторые мужчины способны годами скрывать важные вещи, а потом удивляются, почему женщины не задают правильных вопросов.

После этого он замолчал.

— Удар ниже пояса, госпожа Мур.

— Зато заслуженный.

— Дайте мне книгу. Я найду место, где героиня тоже ведёт себя неразумно.

Так мы просидели до полуночи — каждый со своей книгой, но читали мало. Рейнар время от времени зачитывал особенно нелепые строки из трактата таким торжественным голосом, словно объявлял государственный указ. Я отвечала отрывками из романа. Над камином пахла еловая гирлянда, между ветвями поблёскивали золотые орехи, а на столе остывал пряный яблочный напиток. За окнами бесшумно падал снег, в камине оседали угли, и впервые Эшворт показался мне не огромным чужим дворцом, а домом, который готовился к празднику и позволял мне участвовать в его ожидании.

Потом Рейнар проводил меня до покоев. У наружной двери он остановился.

— Доброй ночи, Элиза.

— Доброй ночи, Рейнар.

Между нашими комнатами был другой путь — гораздо короче. Но он не взглянул в сторону смежной двери даже тогда, когда вошёл к себе.

* * *

Так прошло ещё две недели.

Эшворт менялся с каждым днём. Лестничные перила обвили еловыми лапами, в оконных нишах появились красные свечи, а в главном зале установили такую высокую ель, что для украшения верхушки пришлось принести садовую лестницу. В восточной галерее репетировали приглашённые музыканты, горничные проветривали гостевые спальни, а Гидеон с утра до ночи распределял экипажи и комнаты, чтобы никому не пришлось возвращаться по заснеженной дороге после полуночи. Из кладовых доставали старые игрушки: серебряные колокольчики, деревянных ангелов, крохотные фонарики и стеклянные шары, пережившие не одно поколение Вулфскаров. Некоторые были потёртыми, у нескольких не хватало крылышек и позолоты, но госпожа Марш не позволила выбросить ни одной.

— Праздник держится не на новых вещах, — заявила она, разглаживая помятый бант. — Он держится на тех, которые помнят руки умерших и смех выросших детей.

С этими словами она вручила Рейнару деревянного волчонка с обломанным ухом. Он долго рассматривал игрушку, проводя пальцем по выцветшей спине.

— Мать ставила его на нижнюю ветку, — произнёс он тише обычного. — Я снимал и прятал под кроватью. Был уверен, что это мой настоящий волк и ночью он оживает.

— А потом ваша светлость рычали на горничных и кусали няню, — напомнила госпожа Марш с суровым удовольствием. — Игрушка была воспитаннее хозяина.

Я не удержалась от смеха. Рейнар посмотрел на меня, затем неожиданно протянул волчонка.

— Выберите ему место. Если оставите слишком низко, Рыжка докажет, что моя детская вера была не такой уж глупой.

Я повесила игрушку почти в середине ели, между золотой звездой и маленьким домиком. Рейнар придерживал лестницу, хотя рядом стояли два лакея. Когда я спускалась, каблук соскользнул со ступеньки. Он поймал меня за талию легко, словно заранее знал, что это случится, и не отпускал ровно столько, сколько требовалось, чтобы я вновь обрела равновесие. Ни мгновением дольше.

От его рук всё равно осталось тепло, которого не могло быть от случайного прикосновения.

На кухне тоже шли приготовления. Вместе с Бесс мы составили праздничное меню для господского стола и отдельное — для слуг и жителей деревни. Я отказалась от тяжёлого обеда из пяти мясных блюд, который готовили прежде, заменив часть кушаний запечённой рыбой, фаршированной зеленью птицей и кореньями в медовой глазури. Бесс согласилась не сразу, зато пришла в восторг от миндальных пирожных с апельсиновым кремом и два дня никого не подпускала к рецепту.

Рейнар попробовал первое пирожное прямо с противня, обжёг пальцы и обвинил нас в покушении.

— На кухне существует простое правило, — назидательно сказала Бесс, отнимая у него второе. — Кто не умеет ждать, тот остаётся без сладкого.

— В моём доме слишком много людей, которые забыли, кто здесь хозяин.

— Зато все прекрасно помнят, кто здесь печёт пирожные.

Он вынужден был уступить. Вечером я обнаружила возле своей тарелки последнее миндальное пирожное, хотя была уверена, что их съели ещё днём. Рейнар ничего не объяснил, а Гидеон смотрел на люстру с преувеличенным вниманием.

Смежная дверь теперь почти всегда оставалась приоткрытой. Иногда я закрывала её, когда переодевалась или хотела побыть одна, но ключом больше не пользовалась. Рейнар всё равно стучал. Всегда три раза, негромко, даже если видел меня через щель. Он приносил книгу, спрашивал, сколько одеял заказать для лазарета, или сообщал, что в оранжерее прорвало трубу. Если я приглашала, входил. Если молчала, спокойно уходил.

Один такой разговор случился из-за романа, который мы читали в библиотеке. Рейнар дочитал его раньше меня и явился около десяти вечера, когда Клара уже убрала гребни и собиралась уходить. Услышав стук по косяку, она вопросительно посмотрела на приоткрытую дверь, потом на меня. Я кивнула, отпуская её, и дождалась, пока наружная дверь спальни закроется.

— Входите, — разрешила я, откладывая корзинку с нитками. — Что случилось?

— Твоя героиня вышла замуж за капитана, — сообщил Рейнар с той стороны.

Я вскочила с кресла, едва не уронив корзинку с нитками.

— Ты зачем рассказал мне конец?

— Чтобы избавить тебя от двухсот страниц напрасной надежды. Она выбирает самого скучного мужчину в книге.

— Возможно, капитан надёжный и добрый.

— Он семь раз назвал её «разумной девушкой». Это не любовь, а рекомендация для найма экономки.

Я подошла ближе, возмущённо прижимая ладони к деревянной створке.

— А кого она должна была выбрать, по-вашему? Контрабандиста, который лгал ей с первой встречи?

Рейнар остановился у камина и ненадолго замолчал.

— Контрабандист хотя бы научился говорить правду к последней главе.

Насмешки в его голосе больше не было. Я поняла, что мы уже не обсуждаем книгу, и не нашлась с ответом. Рейнар не попытался воспользоваться молчанием.

— Я принёс роман, чтобы ты убедилась сама, — произнёс он и протянул книгу. Из неё выпал лист с перечнем всех глупостей капитана. Напротив каждого довода Рейнар оставил место для возражений.

Я усадила его в кресло и потратила следующий час, заполняя поля под его недовольное ворчание. Так началась наша переписка, хотя сидели мы чаще всего рядом. Мы спорили о книгах, о том, следует ли добавлять мускатный орех в мясной пирог, и о количестве дров для лазарета. Рейнар писал коротко, резко и удивительно смешно. Он рисовал на полях сердитых волков, когда не соглашался, а я пририсовывала им передники и поварские колпаки.

Открытая дверь не означала, что Рейнар получил право входить когда захочет. Он это понимал. Однажды я устала после лазарета и не ответила на стук, хотя створка была распахнута на ладонь. Рейнар постоял несколько мгновений и ушёл. Позже я нашла у порога чашку горячего молока с мёдом и записку: «Спите. Волки сегодня ведут себя прилично».

Я сохранила записку в ящике с бельём.

Он научился стучать даже в открытую дверь. Я училась не закрывать её из страха перед собственными чувствами.

В ночь, когда всё изменилось, я легла рано. День выдался хлопотным: в оранжерее зажгли первые праздничные фонари, на кухне варили апельсиновый мармелад, а Рыжка стащила у мясника связку колбас, приготовленных к рождественскому столу, и спрятала половину под кроватью госпожи Марш. Клара потратила час, отмывая виновницу от снега и золы, и ещё два — доказывая экономке, что запах чеснока исходит не от ковра.

Я заснула почти сразу. Разбудил меня тяжёлый удар. Сначала я решила, что упало полено в камине. Приподнялась на локте, прислушалась и услышала глухой звон — будто на каменный пол опрокинули металлическую подставку. Звук пришёл из комнаты Рейнара.

За ним последовала тишина.

— Рейнар? — позвала я.

Ответа не было.

Я выбралась из постели, накинула халат и подошла к смежной двери. Створка была приоткрыта, как я оставляла её теперь почти каждую ночь. Сердце стучало быстро и неприятно. Можно было позвать Клару или послать за Гидеоном. Так было бы правильнее.

Из-за двери донеслось сдавленное дыхание — неровное, тяжёлое. Затем скрипнула доска и что-то снова ударилось о пол.

Я распахнула створку и вошла в комнату Рейнара не ради вечерней игры, книги или поцелуя. Я вошла, потому что боялась за него.

В спальне горела одна свеча. Подставка валялась возле камина, по полу растекался воск. Рейнар лежал у кресла, привалившись плечом к сиденью. Рубашка на груди была расстёгнута, волосы прилипли ко лбу, лицо казалось почти серым.

Я бросилась к нему.

— Не зовите слуг, — выговорил он, едва я опустилась рядом.

— Конечно. Пусть хозяин дома тихо умрёт на ковре, зато никто не потревожится.

Я попыталась помочь ему сесть. Обычно Рейнар двигался с той естественной силой, которая заставляла других уступать ему дорогу. Сейчас значительная часть его веса легла на мои руки, и это испугало сильнее бледности.

— Что произошло?

— Ничего.

— Если это твоё обычное состояние, я начинаю понимать, почему в Эшворте такие толстые ковры.

Он хотел ответить колкостью, но смог только резко вдохнуть. Ладонь прижал к левой стороне груди. сНе к боку. К сердцу. сЯ взяла его за запястье. Пульс оказался таким же странным, как после лазарета: медленный, проваливающийся, будто сердце забывало сделать следующий удар, а потом судорожно наверстывало упущенное.

— В постель, — приказала я.

— Я сам.

Рейнар упёрся рукой в кресло и попытался подняться. Ноги его не удержали. Я едва успела подставить плечо, прежде чем он снова упал.

— Безусловно, — сказала я, обхватывая его за талию. — Ты великолепно справляешься. Особенно изящно получается падать.

— Элиза…

— Силы на спор у тебя остались. Значит, до кровати дойдёшь.

Мы поднялись вместе. Рейнар был слишком тяжёлым, слишком высоким, и несколько шагов до постели превратились в настоящее сражение. Он пытался не опираться на меня всем телом, я злилась на его гордость и крепче держала за пояс. Добравшись до кровати, мы почти рухнули на неё вдвоём.

Я успела отстраниться и поправила халат.

Рейнар лежал, закрыв глаза. Дыхание понемногу выравнивалось, но пальцы оставались ледяными. На груди, там, где он прижимал ладонь, кожа была холоднее, чем на запястье. Не прохладной — почти мёртвой. Такого не могло быть от старой раны.

Я поднесла свечу ближе, осмотрела грудь и бок. На коже виднелись старые шрамы, однако ни один не воспалился. Зато под левым ребром проступала тонкая тень, похожая на расходящиеся ветви инея. Когда я коснулась её, Рейнар резко открыл глаза и перехватил мою руку.

— Не надо.

— Тебе больно?

— Нет.

— Тогда отпустите.

Он не отпускал ещё несколько мгновений. Его ладонь была холодной, но там, где наши пальцы соприкасались, кожа понемногу согревалась. Тень под ребром бледнела. Я смотрела на неё, не веря собственным глазам.

Рейнар тоже это заметил. В его взгляде мелькнуло чувство, которого я не успела понять: надежда или страх.

Он разжал пальцы и натянул рубашку.

— Старая рана, — повторил упрямо.

— Раны не покрываются инеем.

— Эта покрывается.

— Очень содержательно. Где ты её получил?

— В лесу.

— Когда?

— Давно.

— Чем тебя ранили?

Рейнар посмотрел на меня из-под опущенных ресниц.

— Любопытством целительницы.

Я едва не швырнула в него подушкой. Однако гнев отступил, когда он снова побледнел.

— Хорошо. Сегодня я не стану тебя допрашивать. Но не потому, что поверила. Ты расскажешь мне правду, когда сможешь сидеть и лгать убедительнее.

Я укрыла его одеялом, растёрла холодные руки и подбросила поленьев в камин. Затем через наружную дверь прошла на кухню. Дом спал, лишь дежурный лакей клевал носом в холле. Я попросила его никого не будить и сама приготовила настой: боярышник для сердца, мелиссу для ровного дыхания, щепоть пустырника и немного мёда, чтобы Рейнар не заявил, будто я снова сварила старые сапоги.

Когда вернулась, он лежал так же, но глаза были открыты.

— Ты ушла, — сказал он.

В этих двух словах прозвучало столько неприкрытой тревоги, что я остановилась.

— За лекарством.

— Я понял.

Нет, не понял. В то мгновение, когда проснулся один, он успел решить что-то другое. Я не стала спрашивать. Рейнар выпил настой без привычных жалоб. Я сидела на краю кровати, придерживая чашку, потому что его пальцы всё ещё дрожали. Когда он закончил, собиралась перейти в кресло, но Рейнар удержал меня за рукав. Не властно. Почти бессознательно.

— Останьтесь, — попросил он.

Впервые за долгое время он не скрывал слабости и не пытался превратить просьбу в приказ. Я накрыла его руку своей.

— Останусь.

Он отпустил рукав и закрыл глаза.

Я устроилась в кресле у кровати. Огонь потрескивал, за окнами снег серебрился в лунном свете, а ветер тихо осыпал с еловых ветвей белую пыль. Из коридора едва ощутимо пахло воском, хвоей и апельсинами. Даже в эту тревожную ночь дворец хранил тёплое ожидание праздника. Рейнар засыпал беспокойно. Иногда дыхание замедлялось так сильно, что я вставала и склонялась к нему, проверяя пульс. Тогда сердце начинало биться ровнее, словно одного моего прикосновения было достаточно.

Это пугало.

Но ещё сильнее пугало то, что мне хотелось не убирать руку.

Ближе к рассвету Рейнар открыл глаза. Взгляд был мутным от сна, но уже осмысленным. Он повернул голову к смежной двери. Та оставалась распахнутой, и за ней виднелась моя тёмная спальня.

— Ты всё-таки пришла, — прошептал он.

Я проследила за его взглядом.

— Ты слишком долго учился стучать, чтобы я сделала вид, будто не услышала твоего падения.

На губах Рейнара появилась едва заметная улыбка. Через мгновение он снова уснул. Я осталась до утра. Когда за шторами посерело небо, его лицо приобрело обычный цвет, руки согрелись, а пульс стал ровнее. Я поднялась, поправила съехавшее одеяло и тихо вернулась в свою спальню. У двери я задержалась. Достаточно было одного движения, чтобы плотно закрыть створку, отделить мои комнаты от его и убедить себя, что ночная тревога ничего не изменила. Я не стала этого делать. Оставила дверь распахнутой шире, чем прежде. Когда позднее Рейнар проснулся, он наверняка её увидел. Но за завтраком ничего не сказал. И именно поэтому я поняла, что поступила правильно.