Наутро после бала я проснулась от поцелуев.

Сначала тёплые губы коснулись моего виска, затем скользнули к щеке и задержались возле уголка рта. Всё это происходило так бережно, что я ещё несколько мгновений оставалась между сном и явью, уверенная: продолжается одно из тех мучительно-сладких сновидений, после которых приходится краснеть перед собственным отражением. Но во сне подушка не прогибалась под тяжестью мужской руки, от прохладного воздуха не мёрзло открытое плечо, а знакомый запах кожи, зимнего леса и кофе не мог быть таким настоящим.

Рейнар сидел на краю моей постели, склонившись надо мной, и одной рукой опирался возле подушки. Волосы после сна растрепались, тёмная рубашка была небрежно застёгнута лишь на несколько пуговиц, а в голубых глазах не осталось ни вчерашней властной торжественности, ни привычного холода. Там светилось спокойное мужское счастье — почти мальчишеское и потому совершенно ему не свойственное.

Я не открывала глаз до тех пор, пока Рейнар не поцеловал меня в губы. Тогда притворяться спящей стало невозможно. Я обняла его за шею и ответила, ещё сонная, тёплая под одеялом и не успевшая вспомнить ни об осторожности, ни о приличиях.

Рейнар немедленно воспользовался моей несдержанностью. Его ладонь легла мне на талию, притянула ближе, и нежное утреннее приветствие стало глубже. Он целовал меня неторопливо, словно впереди у нас было не занятое хлопотами утро, а целая жизнь, в которой никто не посмеет войти без стука. От этой мысли сердце сжалось так сладко, что я сама потянулась к нему, запуская пальцы в растрёпанные каштановые волосы.

На моей щеке блеснул светлый камень. Рейнар заметил движение, перехватил левую руку и прижал губы к кольцу. Прохладный ободок коснулся кожи, и память окончательно прогнала сон: рождественская ель, сотни свечей, притихший зал, возвращённое имя и короткий вопрос мужчины, стоявшего передо мной с раскрытой шкатулкой.

«Ты выйдешь за меня?»

— Доброе утро, моя невеста, — произнёс Рейнар, удерживая мою ладонь возле своего лица. Голос после сна звучал низко и немного хрипло. — Я собирался разбудить тебя осторожно, но ты оказалась слишком отзывчивой.

— Значит, виновата я? — спросила я, стараясь придать голосу строгость и безуспешно скрывая улыбку.

— Разумеется. Я вошёл с самыми благородными намерениями.

Я посмотрела поверх его плеча. На столике возле камина стоял поднос с кофейником, двумя чашками и тарелкой вчерашних миндальных пирожных. Мой будущий муж действительно начал наше первое утро с ограбления собственной кухни.

— Благородные намерения обычно не приносят в женскую спальню до рассвета, — заметила я, поправляя сползшее одеяло.

Взгляд Рейнара проследил за моим движением, на мгновение задержался на обнажённом плече, а затем снова поднялся к лицу. Он не стал изображать невинность, которой не обладал.

— Я пришёл к женщине, которая вчера согласилась стать моей женой. Принёс ей кофе, завтрак и себя. Последнее, между прочим, является самым дорогим подарком.

— И самым самонадеянным.

— Ты знала, за кого соглашалась выйти.

Он сказал это с улыбкой, однако внимательный взгляд снова остановился на кольце. Рейнар не выпрашивал подтверждения и не сомневался в моём слове. И всё же ему было необходимо увидеть, что утром я не испугалась своего решения, не сняла кольцо и не заперла смежную дверь.

Я провела большим пальцем по светлому камню. Он рассмеялся, поцеловал меня ещё раз — коротко, но совсем не целомудренно — и поднялся. Пока я набрасывала халат, Рейнар подошёл к камину. Угли ещё хранили тепло, но пламя почти погасло. Я взяла щипцы, собираясь поправить поленья, однако он отобрал их, опустился возле очага и сам занялся дровами. Вчера этот мужчина стоял перед целым залом, объявляя моё настоящее имя. Сегодня держал кочергу, а к рукаву его дорогой рубашки прилипла щепка. Почему-то именно эта обыкновенная картина окончательно убедила меня: всё случившееся было правдой.

— Что тебя рассмешило? — спросил он, раздувая огонь.

— Думаю, как быстро жених превращается из героя баллады в человека, который топит печь.

— Герои баллад плохо приспособлены к зимней жизни. Они вечно бродят под окнами с лютнями и простужаются прежде, чем дама успевает ответить.

— А ты предусмотрительно принёс кофе.

— Я намерен прожить достаточно долго, чтобы жениться.

Он произнёс это легко, но пальцы на рукояти кочерги на мгновение сжались. Я вспомнила недавний приступ, ледяной холод его кожи и ту тайну, которую он обещал открыть позже. Радость дрогнула, словно пламя от сквозняка.

Рейнар поднялся и, заметив перемену в моём лице, сразу подошёл ближе.

— Что случилось?

— Ничего. Просто ты иногда говоришь о времени так, будто его у тебя меньше, чем у остальных.

Он замер.

Между нами оставалось полшага. Я видела тонкий шрам у его ключицы, чувствовала запах кофе и знакомое тепло, исходившее от тела. Рейнар мог отшутиться. Раньше непременно так и сделал бы. Но после разговора о моём имени ложь, даже произнесённая ради спокойствия, уже не могла показаться безобидной.

— У каждого человека меньше времени, чем ему кажется, — наконец ответил он. — А я слишком много своего потратил впустую.

— Это правда, но не вся.

— Не вся, — согласился Рейнар, не отводя взгляда. — Я расскажу. Не сегодня утром, когда ты босая, кофе остывает, а мне хочется думать только о том, что ты согласилась стать моей женой. Но расскажу до свадьбы. Обещаю.

Мне не понравилась отсрочка. Ещё меньше мне понравился страх, мелькнувший в его глазах. Однако это был не прежний отказ и не попытка решить, сколько правды я заслуживаю. Он признал существование тайны и назвал срок.

— До свадьбы, — повторила я.

— До свадьбы.

Я кивнула. Тогда он взял мою левую руку, коснулся губами кольца и задержал возле своей щеки.

— А теперь я намерен хотя бы одно утро побыть безнадёжно счастливым.

— Одно?

— Начну с него. Потом потребую следующее.

Мы завтракали возле камина, деля пирожные и обсуждая последствия бала. Капитан Холт уснул в комнате для карточной игры, обняв декоративные доспехи. Виконтесса Кроуфорд увезла с собой рецепт запечённых кореньев, предварительно потребовав назвать их французским блюдом. Двое молодых гостей поспорили из-за моего третьего танца, но помирились над чашей пунша и теперь намеревались вместе отправиться на морскую службу.

— Госпожа Марш утверждает, что праздник прошёл спокойно, — сообщил Рейнар, доливая мне кофе. — В переводе с языка экономок это означает: никто не умер, не поджёг занавеси и не сбежал с чужой женой.

— Значит, бал удался.

— Несомненно. Хотя один человек всё же похитил женщину у целого зала.

— Насколько я помню, она добровольно сдалась в плен любви и счастливой жизни в браке с самым лучшим мужчиной во всём королевстве.

— Тем хуже для моей скромности.

Он наклонился через стол и поцеловал меня. Поцелуй начался коротко, почти целомудренно, но Рейнар задержался. Его пальцы легли на мой затылок, губы стали настойчивее, и привычное тепло медленно потекло по телу. Я успела забыть о кофе, недоговорённой тайне и необходимости позвать Клару, когда в наружную дверь постучали.

— Мисс Мур? — раздался голос горничной. — Госпожа Марш спрашивает, спуститесь ли вы к позднему завтраку.

Рейнар неохотно отстранился.

— Скажи, что госпожа Мур уже завтракает, — ответил он вместо меня.

За дверью повисла выразительная пауза.

— Да, молодой господин.

Удаляющиеся шаги звучали подозрительно быстро.

— Через четверть часа об этом узнает весь дом, — сказала я.

— Через четверть часа? Ты слишком высокого мнения о выдержке Эшворта.

Он оказался прав. Когда мы спустились, Гидеон посмотрел на пустой поднос в руках лакея, затем на нас и бесстрастно сообщил, что впредь распорядится подавать в мои покои две чашки. Госпожа Марш прикрыла улыбку связкой ключей. Бесс, встретившая нас возле столовой, только хмыкнула и велела не жаловаться на остывшие пирожные.

Праздничное утро обещало быть ленивым. Большая часть гостей разъехалась на рассвете, оставшиеся спали. Слуги убирали зал, собирали оплывшие свечи и снимали со столов посуду. В воздухе ещё пахло хвоей, воском, вином и апельсиновой коркой. Мне хотелось провести день в кухне, проверить запасы после пира, затем прогуляться с Рейнаром по снегу и вечером закончить новую книгу у камина.

Планы разрушил звук рога у ворот.

Гидеон, как раз отдававший лакею распоряжение, поднял голову. Второй сигнал прозвучал короче и властнее.

— Герцог Блэкмор, — сказал дворецкий.

Рейнар перестал улыбаться.

Перемена была едва заметной: выпрямились плечи, взгляд стал собраннее, домашнее тепло исчезло за спокойствием хозяина. Он подошёл к окну. По аллее двигались шесть всадников и тяжёлая закрытая карета. На дверце темнел герб — коронованный волк среди переплетённых ветвей тёрна.

— Ты ждал его? — спросила я.

— Не раньше января. Аларик не любит северные дороги зимой.

— Аларик?

Рейнар обернулся.

— Мой дядя. Герцог Блэкмор.

О семье он рассказывал мало. Я знала о погибшей матери, об отце, проводившем большую часть года в столице, и о дяде, который научил его держать меч, переживать придворные ужины и не доверять людям, слишком охотно предлагающим дружбу. В редких воспоминаниях Рейнара Аларик всегда появлялся рядом: забирал мальчика из пустой детской после похорон, вёз на первую охоту, спорил с наставниками, приехал к нему в военный лагерь. Это был не просто родственник. Он принадлежал той части жизни Рейнара, куда меня пока не впустили.

Я машинально разгладила юбку. После вчерашнего бала я надела простое тёмно-зелёное платье, удобное для домашних дел. Волосы Клара собрала в низкий узел. На пальце сияло кольцо, но во всём остальном я меньше всего походила на женщину, которую собирались представить герцогу.

— Тебе не нужно готовиться к встрече с Алариком.

— Потому что он добр и снисходителен?

— Потому что ты моя невеста, а не просительница. Если ему что-то не понравится, это станет его затруднением.

— Пойдём. Познакомлю тебя с человеком, который уверен, что научил меня всему полезному.

— А кто научил остальному?

— Жизнь. И одна упрямая женщина из леса.

Мы вышли в холл вместе.

* * *

Герцог Аларик Вулфскар оказался мужчиной, которому невозможно было отказать в обаянии.

Он был старше Рейнара примерно на двадцать лет. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и спокойной уверенностью человека, никогда не сомневавшегося, что перед ним откроют любую дверь. Тёмные волосы посеребрились у висков, но лицо сохранило жёсткую красоту. Голубые глаза напоминали глаза племянника, только в них было меньше зимы и больше внимательного света. Дорожный плащ из чёрной шерсти застёгивала серебряная ветвь тёрна.

Он вошёл в холл вместе с порывом холодного воздуха, отдал перчатки лакею и, увидев Рейнара, остановился. Несколько мгновений мужчины просто смотрели друг на друга. Потом Аларик пересёк холл и крепко обнял племянника.

— Живой, — произнёс он хрипло. — Проклятый мальчишка. Я уже выбирал, кого повесить первым.

Рейнар, обычно не позволявший даже дружеских прикосновений без необходимости, ответил на объятие.

— Разочарован?

— Безмерно. Пришлось отменить прекрасную казнь.

Аларик отстранился, положил ладони ему на плечи и внимательно осмотрел лицо, словно хотел убедиться, что перед ним не удачная подделка.

— Где ты был? Мне сообщили о медведе, крови на седле и двух мёртвых загонщиках. Потом твои люди прочесали половину графства, а ты появился через несколько дней без объяснений и запретил писать подробности.

— Я был ранен.

— Это я понял по слову «кровь».

— Меня нашли и вылечили.

Рейнар повернулся ко мне. Выражение его лица изменилось. Не смягчилось целиком — при слугах и дяде он оставался сдержан, — но во взгляде появилось тепло, которое я уже умела узнавать.

— Аларик, это Элиза Марианна Розвуд. Моя невеста.

Герцог посмотрел на кольцо, затем мне в лицо. Изумление продлилось не больше удара сердца. После него появилась безупречная улыбка.

— Значит, слух на почтовой станции не был следствием слишком крепкого рождественского эля. — Он подошёл и склонился над моей рукой. Его губы не коснулись перчатки, остановившись на положенном расстоянии. — Для меня большая честь познакомиться с женщиной, совершившей то, что девять лет не удавалось всему королевству.

— И что же именно мне удалось? — спросила я.

— Убедить моего племянника добровольно опуститься на колено.

— Понадобился полный зал свидетелей. Возможно, наедине он сумел бы устоять.

Аларик рассмеялся. Смех прозвучал легко, без притворства.

— Она тебе подходит, — сказал он Рейнару. — Надеюсь, ты понимаешь, насколько незаслуженно тебе повезло.

— Мне напоминают об этом с самого утра.

— Недостаточно часто.

Первое напряжение отступило. Герцог умел делать это удивительно быстро: замечал человека, обращался прямо к нему, шутил ровно настолько, чтобы не показаться фамильярным. Даже Гидеон, принимавший его меховой плащ, выглядел почти довольным.

Мы прошли в малую гостиную. Там ещё оставались рождественские украшения, в камине горел огонь, на столике стояли чай, горячие булочки и лёгкие закуски. Аларик отказался переодеваться прежде, чем услышит всю историю спасения племянника.

— Только без героических сокращений, — предупредил он, усаживаясь в кресло напротив меня. — Рейнар способен описать собственное воскрешение словами «было неудобно».

— На этот раз было больно, — поправил Рейнар.

— Потрясающая откровенность.

Я улыбнулась, однако слишком точное слово уже прозвучало: воскрешение.

Герцог начал с обычных вопросов. Где находился мой дом? Как далеко от оврага? В котором часу Рейнар появился у двери? Затем расспросы стали подробнее. С какой стороны были расположены раны. Сколько крови он потерял. На какой день спала горячка. Приходил ли в сознание. Что говорил в бреду. Насколько быстро затянулись швы.

Он не задавал их подряд. Между вопросами вспоминал детские болезни племянника, рассказывал, как двенадцатилетний Рейнар сбежал из постели с воспалением лёгких ради конных состязаний, и ругал его нынешнюю беспечность. Забота звучала убедительно. И всё же я постепенно перестала чувствовать себя невестой, знакомящейся с родственником, и снова стала целительницей, дающей показания доктору.

— Вы хорошо разбираетесь в ранах, ваша светлость, — заметила я, поставив чашку.

Аларик посмотрел на меня поверх тонкого фарфора.

— Двадцать лет при армии дают нежелательное образование.

— Вы служили лекарем?

— Хуже. Командиром. Лекари спасали тех, кого мы не сумели уберечь.

Ответ был достойным и печальным. Я почти устыдилась подозрения. Почти.

— А почему вас заинтересовало, что Рейнар говорил в горячке?

Рейнар перевёл взгляд с меня на дядю. Аларик не смутился. Он медленно поставил чашку на блюдце.

— Потому что человек нередко помнит лицо того, кто причинил ему вред, но способен назвать его только в бреду. Рейнар уверен, что нападение было устроено. Если он произнёс имя, оно могло бы спасти нам месяцы поисков.

— Имени не было, — ответила я. — Он говорил о перерезанной подпруге, людях возле оврага и сером плаще.

Пальцы герцога на мгновение замерли возле ручки чашки.

— Сером?

— Возможно. Он потерял много крови, а жар был сильным. Я не могу ручаться за точность каждого слова.

— Разумно. — Аларик снова улыбнулся, но теперь улыбка не коснулась глаз. — Бред — плохой свидетель.

— Иногда. Однако перерезанную подпругу нашли и без его показаний.

— Нашли, — подтвердил Рейнар. — И следы четырёх лошадей там, где должна была находиться только моя группа.

Мужчины заговорили о поисках. Герцог привёз новости: один из пропавших егерей был замечен в порту, деньги семье погибшего загонщика поступили через менялу из столицы, а оружие возле оврага принадлежало не местным людям. Аларик называл даты, имена и суммы без записей. Он явно занимался расследованием, пока Рейнар восстанавливался.

Это должно было успокоить. Вместо этого мне вспомнился Джулиан, так же легко перечислявший подробности медвежьих ран. Я спрятала беспокойство за чашкой.

Обед подали поздно. После рождественских излишеств я не позволила Бесс снова заставлять стол тяжёлыми пирогами и жирными соусами. В меню вошли прозрачный бульон с кореньями, запечённая форель, салат из свёклы с яблоками и орехами, тушёная капуста с тмином и небольшие корзиночки с лимонным кремом. Герцог изучил тарелки с выражением человека, которому вместо праздничной еды предложили нравственное исправление.

— Я ехал через снег почти двое суток, — сообщил он, глядя на салат. — Неужели не заслужил жареного кабана?

— Если вы провели двое суток сидя в тёплой карете, кабан станет наказанием, а не наградой, — ответила я. — Начните с бульона.

Аларик повернулся к племяннику.

— Она всегда отдаёт приказы за твоим столом?

Рейнар спокойно намазал маслом кусок хлеба.

— Только разумные. Неразумные я исполняю по собственному желанию.

Я почувствовала, как краснеют щёки. Герцог перевёл взгляд на меня, потом на Рейнара и негромко рассмеялся.

— Теперь понимаю, почему в письмах Гидеона стало меньше жалоб на твой характер. Я решил, что дворецкий стареет и утрачивает наблюдательность.

— Гидеон никогда не жалуется, — возразил Рейнар.

— Он ставит точку в конце особенно короткого отчёта. В его исполнении это равносильно крику о помощи.

За столом Аларик был ещё приятнее, чем в гостиной. Он рассказывал о дороге, неудачной попытке ночевать в доме сельского судьи и кучере, который отказался ехать дальше, пока герцогский камердинер не накормит лошадей собственным завтраком. Он знал имена слуг, спрашивал госпожу Марш о больном брате, поблагодарил Бесс за лимонный крем и уговорил её принести вторую порцию, хотя десерт прежде назвал подозрительно маленьким. При этом не упускал ничего.

Когда лакей подал Рейнару вино, Аларик проследил, сколько тот выпил. Когда племянник ненадолго прижал ладонь к груди, герцог замолчал посреди рассказа. Когда я потянулась к Рейнару и он сразу убрал руку, будто всё было в порядке, дядя посмотрел на наши лица с непроницаемым выражением. Рейнар заметил внимание.

— Это несварение, — сказал он сухо.

— После прозрачного бульона? — Аларик приподнял бровь. — Тогда леди Роузвуд напрасно лишила меня кабана.

— Я говорил не о сегодняшнем обеде.

Они смотрели друг на друга дольше, чем требовала шутка.

— Разумеется, — произнёс герцог и снова взял вилку.

Я не стала вмешиваться. Однако под столом коснулась пальцами руки Рейнара. Он переплёл наши пальцы и сразу расслабился. Ничего особенного не произошло: ни приступа, ни боли, ни внезапного холода. И всё же Аларик увидел это прикосновение. На его лице сохранилась улыбка, а серебряный нож замер над тарелкой.

После обеда Гидеон принёс две кожаные папки, доставленные вместе с герцогом. Мужчины собирались запереться в кабинете и обсуждать поиски, но Рейнар предложил мне остаться.

— Элиза слышала мои слова в первые дни после нападения и видела людей, расспрашивавших обо мне возле Уиткомба. Её наблюдения важнее половины донесений.

Аларик не возразил.

Мы перешли в кабинет. Рождественские ветви здесь не развешивали, только на краю письменного стола стоял подаренный мною пряничный домик. Рейнар отказался позволить кому-либо его съесть, и теперь сахарная крыша плохо сочеталась с картами, оружейными описями и запечатанными письмами.

Гидеон разложил привезённые бумаги. В первой папке находились показания, списки людей и счета. Во второй — несколько предметов в полотняных мешочках: обломок пряжки, две пули, медная монета, кусок серого сукна и круглая пластинка тёмно-красного воска.

— Это нашли у второго загонщика, — объяснил Аларик, указывая на воск. — Не в одежде. Пластинку зашили между слоями сапога. Кто-то передал ему приказ или знак, позволявший получить плату.

Рейнар взял воск и поднёс к свету. Оттиск сохранился плохо. Я различила вытянутую морду волка, маленькую корону и переплетение колючих ветвей по краю.

— Вулфскар, — произнёс он без удивления. — Этого следовало ожидать. Половина северных наёмников охотно носит нашего волка, надеясь придать разбою почтенный вид.

— Корона делает подражание слишком точным, — заметила я.

— Корона делает его удобным обвинением, — ответил Аларик. — Если заказчик хотел направить подозрение к семье Рейнара, лучшего знака не придумать.

Он потянулся за пластинкой. На правой руке блеснул тяжёлый перстень.

Я уже видела его в гостиной, но не рассматривала близко. Теперь печать оказалась рядом с восковым оттиском. На ней был тот же коронованный волк, окружённый ветвями чёрного тёрна — герб Блэкмора. В нижней части оправы имелась крошечная неровность, похожая на обломанный шип. На воске под волчьей лапой темнела такая же впадина.

Сходство могло ничего не означать. Воск деформировался в сапоге, гербы одного рода повторяли друг друга, а мастера нередко пользовались одинаковыми образцами. И всё-таки узкая выемка располагалась слишком точно.

Я подняла глаза. Аларик смотрел на меня. Не на воск. На меня. Его лицо оставалось спокойным, но прежнее радушие исчезло. На мгновение передо мной оказался не заботливый родственник, проехавший двое суток ради племянника, а человек, привыкший первым замечать опасность.

Я улыбнулась и коснулась обломка пряжки.

— В лесу часто используют волчьи знаки. Даже застёжка Рейнара показалась мне обычной, пока я не увидела герб над воротами Эшворта.

— Наблюдательность спасает жизнь, — медленно произнёс герцог.

— Иногда. А иногда заставляет видеть узор там, где его нет.

Напряжение исчезло так быстро, что я могла его вообразить. Аларик откинулся в кресле, Рейнар продолжил читать показания и ничего не заметил.

Я больше не смотрела на перстень.

Оставшуюся часть расследования обсуждали почти час. Выяснилось, что охоту готовили заранее. Медведя ранили и выгнали к оврагу, двоих верных загонщиков отвлекли ложным следом, подпругу на седле Рейнара надрезали так, чтобы она лопнула во время скачки. Злоумышленники рассчитывали на смерть от когтей или падения. Если бы Рейнар пережил первое нападение, на дороге его должны были найти всадники в серых плащах.

— Значит, он оказался у моего дома раньше них только случайно, — сказала я, изучая карту.

— Аргус сбросил его возле ручья, — пояснил Гидеон. — Конь вернулся по дороге, а молодой господин пошёл в противоположную сторону. Преследователи, вероятно, искали вдоль следов лошади.

— Я не шёл, — сухо уточнил Рейнар. — Большую часть пути полз и падал.

Аларик отвёл глаза к огню.

— Если бы поблизости не было дома госпожи Мур, они нашли бы тебя утром.

— Нашли бы тело, — спокойно ответил племянник.

В комнате стало тихо.

Я знала это с первой ночи. Знала, когда зашивала раны и считала удары пульса. Но за последние недели воспоминание отдалилось, заслонённое ссорами, ревностью, поцелуями и праздником. Теперь смерть снова оказалась рядом — простой возможностью, почти свершившейся у лесного ручья.

Рейнар нашёл мою руку и сжал пальцы.

— Не нашли, — сказал он уже мне. — Явернулся к тебе.

Аларик смотрел на нас. В его взгляде появилось что-то сложное, похожее одновременно на печаль и расчёт. Я не успела понять. Он закрыл папку.

— Нам нужен человек из столицы, который оплатил загонщиков. Я продолжу поиски. Вы после святок всё равно собирались приехать?

Рейнар не ответил сразу.

— Да. Но прежде мы должны обсудить ещё одно дело.

Рейнар положил ладонь на мою руку. Накануне он уже назвал моё настоящее имя перед всеми гостями Эшворта. Теперь предстояло перейти от торжественного объявления к делу.

— Это касается возвращения дома Розвудов, — начал он. — И потребует помощи при дворе.

— Всё, что в моих силах, — отозвался Аларик.

Я вынула медальон из-под платья и положила на стол. Дикая роза сверкнула в свете лампы.

Герцог уже слышал моё имя. Но украшение и портреты стали первым доказательством того, что это не рождественская прихоть хозяина Эшворта. Он раскрыл створки и на несколько мгновений перестал дышать.

— Где вы это взяли?

Впервые с момента приезда его голос прозвучал резко.

— Получила по наследству.

Аларик медленно поднял голову.

— Значит, вчера Рейнар говорил совершенно серьёзно.

— Рейнар редко шутит о том, что считает делом чести, — ответила я. — Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн.

Кресло едва слышно скрипнуло под рукой герцога. Он откинулся, не сводя с меня глаз. Тот единственный миг, когда его лицо осталось без защиты, сказал больше вежливых слов. Аларик был не просто удивлён. Новость его испугала. Сразу после этого он снова стал безупречен.

— Наследница Розвудов погибла шестнадцать лет назад вместе с кормилицей.

— Так сочли мои родственники. Кормилица увезла меня и воспитала под своей фамилией.

— У вас есть доказательства, кроме медальона?

— Свидетельство о рождении, письма отца, брачный договор родителей и записи Норы. Всё хранилось в лесном доме.

Аларик повернулся к Рейнару.

— Ты проверил бумаги?

— Да. Для того чтобы объявить Элизу под моей защитой, мне достаточно её слова и печатей, которые я видел. Подлинность для возвращения имущества установят юристы.

Герцог перевёл взгляд на кольцо, затем снова на медальон.

— Разумеется. Я спросил лишь потому, что дело будет трудным. Земли разделены между боковыми наследниками, часть продана, часть заложена короне. Появление взрослой дочери Эдмунда разрушит десятки договоров. Вам станут угрожать, предлагать деньги, обвинять в самозванстве.

— Мне уже угрожали, — ответила я. — Это не заставило исчезнуть.

— Вы не понимаете придворной травли.

— Зато понимаю, что такое десять лет жить под чужим именем из-за людей, желавших моей смерти. Слухи не страшнее ножа.

Аларик прищурился. Я ожидала возражения, но он неожиданно улыбнулся.

— Теперь вижу, почему Рейнар выбрал вас.

— Я выбрал её прежде, чем узнал имя, — произнёс Рейнар. Его голос был спокойным, но пальцы крепче сжали мою ладонь. — После святок привезу Элизу в столицу. Она представит бумаги королю, а я добьюсь немедленного открытия дела. До решения суда она находится под моей защитой. После решения получит назад всё, что принадлежало её родителям.

— Защиту? — Герцог посмотрел на соединённые руки. — Полагаю, об этом ты уже позаботился.

— Я отвечаю за неё.

— А свадьба?

— После признания её имени. Я не хочу, чтобы кто-либо заявил, будто присвоил права Розвудов через брак прежде, чем их вернули Элизе.

Я повернулась к нему. Этого решения мы ещё не обсуждали. Рейнар не просил разрешения защищать меня и не собирался отступать перед людьми, присвоившими чужие владения. Но свадьбу отделял от наследства намеренно: никто не должен был заявить, будто его дом добыл земли Розвудов браком.

Аларик медленно провёл большим пальцем по перстню.

— Благородно, — сказал он. — И политически неосторожно. Если претенденты поймут, насколько ценна невеста, они постараются разорвать помолвку.

— Пусть попробуют.

В этих двух словах появился прежний Рейнар — опасный, властный и совершенно уверенный в своих силах. Мне следовало возмутиться, что мужчины снова обсуждают угрозы вокруг моего имени. Вместо этого стало теплее. Рейнар дал понять, что будет рядом, когда придётся защищать собственное право.

— Сначала сообщу отцу, — продолжил Рейнар. — Он должен узнать до нашего приезда.

— Не письмом, — быстро произнёс Аларик. — Такие сведения перехватывают. Я возвращаюсь через два дня и поговорю с ним лично.

— Ты только приехал.

— Государственные дела не уважают праздники. К тому же теперь у меня есть причина торопиться.

Герцог протянул мне медальон.

— До столицы никому не показывайте. Даже здесь. Один слух способен обогнать самый быстрый экипаж.

Совет был разумным. Его тревога тоже могла быть разумной. Однако, забирая украшение, я снова увидела обломанный шип на перстне.

— Благодарю, ваша светлость.

* * *

Вечером Аларик попросил показать ему лазарет.

Он объяснил желание благодарностью: здесь Рейнар окончательно поправился, здесь работала его будущая жена, а значит, герцог не мог уехать, не увидев места. Я провела его по палатам, познакомила с сестрой Агнес и показала шкафы с лекарствами. Пациентов после праздника оставалось трое: старый каменщик с больной ногой, прачка с воспалением лёгких и мальчик, рассёкший ладонь игрушечным мечом.

Аларик разговаривал с каждым. Каменщику пообещал прислать удобную трость, прачке поправил одеяло, мальчику показал старый шрам на ладони и убедил, что настоящий воин обязан пережить хотя бы одну глупую рану. Сестра Агнес, обычно относившаяся к знати как к особенно капризной разновидности больных, смягчилась настолько, что сама предложила герцогу настой шиповника.

Я наблюдала и не могла решить, что именно тревожит.

Злой человек не обязан быть злым каждую минуту. Маменька говорила, что опаснее всего те, кто способен на настоящую доброту, пока она не мешает желаемому. Но у меня не было права обвинять Аларика за умение понравиться людям. Не было даже доказательства, что восковая пластинка связана с его перстнем.

— Вы мне не доверяете, — сказал герцог, когда мы вышли из палаты.

В коридоре никого не было. За окнами синел ранний зимний вечер, на стекле серебрился мороз. Я не стала притворяться.

— Мы знакомы меньше суток.

— Разумный ответ. Большинство людей начинают уверять в обратном, едва узнают титул.

— Титул сообщает только положение человека, не характер.

— Этому вас научила кормилица?

— Жизнь.

Аларик остановился возле окна. В профиль он был особенно похож на Рейнара: та же линия носа, тот же упрямый подбородок. Только Рейнар рядом со мной перестал скрывать чувства, а лицо герцога оставалось закрытым даже во время улыбки.

— Нора Хейл, — произнёс он задумчиво. — Я помню её. Высокая женщина с серыми глазами. На балу в доме Розвудов она вылила бокал вина на сапоги одного лорда, когда тот позволил себе непристойность рядом с вашей матерью.

Я повернулась к нему всем телом.

— Вы знали её?

— Видел несколько раз. Она не была человеком, которого легко забыть.

— Почему раньше не сказали?

— До сегодняшнего дня я не знал, что Нора Мур и ваша маменька — одна женщина.

Он ответил естественно. И всё же внутри шевельнулось неприятное чувство. Аларик слишком быстро соединял сведения, слишком хорошо помнил давние лица и слишком мало удивлялся тому, что исчезнувшая наследница выросла именно в лесу возле места покушения.

— А моих родителей?

— Ваш отец был достойным, но доверчивым человеком. Мать — умнее половины мужчин при дворе и достаточно воспитанна, чтобы этого не показывать. Их смерть многим принесла выгоду.

— Кому больше всего?

Аларик посмотрел на меня с новым интересом.

— Вот вопрос истинной Розвуд.

— Это не ответ.

— Больше всего получили трое двоюродных братьев вашего отца. Но выгода не всегда означает вину. Земли успели сменить владельцев, и теперь клубок гораздо сложнее. Не пытайтесь распутать его без защиты.

— Вы говорите как человек, который хочет помочь.

— А вы слышите угрозу?

— Пока только предупреждение.

Несколько секунд мы стояли в тишине. Потом герцог тихо рассмеялся.

— Рейнару действительно повезло. Рядом с вами он хотя бы не умрёт от скуки.

Слово ударило внезапно.

— Почему все в его семье так часто говорят о смерти?

Улыбка Аларика стала неподвижной.

— Все?

— Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?

Герцог отвернулся к окну. За стеклом слуга зажигал фонари вдоль аллеи. Один огонёк вспыхивал за другим, выхватывая из сумерек падающий снег.

— Об этом должен рассказать сам Рейнар, — наконец произнёс Аларик.

— Значит, есть что рассказывать.

— У каждого рода есть болезни, старые страхи и истории, которые трудно объяснить постороннему.

— Я его невеста.

— Именно поэтому он обязан сказать сам.

В этом герцог был прав. Раздражающе и безоговорочно.

— До свадьбы, — сказала я больше себе.

— Простите?

— Рейнар обещал открыть тайну до свадьбы.

Аларик медленно кивнул.

— Тогда не стану отнимать у него право на признание.

Он продолжил путь, а я задержалась у окна. В отражении увидела, как герцог провёл пальцем по перстню. Не нервно. Скорее привычно, будто проверял, на месте ли печать. Мне хотелось верить человеку, которого любил Рейнар. Но доверие нельзя было передать по наследству.

* * *

Ужин прошёл в старой семейной столовой, которой пользовались лишь зимой. Комната была меньше парадной, стены обивали тёмным деревом, над камином висел портрет леди Элеоноры. Я узнала молодую женщину из кабинета: голубые глаза, спокойная улыбка и рука на шее огромного чёрного пса. Художник изобразил животное почти величиной с пони. Прежде я считала это преувеличением.

Теперь уже не была уверена.

Аларик выбрал место напротив портрета. За едой он рассказывал о матери Рейнара. Не торжественные истории, которые произносят на годовщинах, а небольшие, живые и совсем не подходящие безупречной даме с картины.

— Элеонора терпеть не могла вышивание, — сообщил он, разламывая хлеб. — Но при дворе считалось, что воспитанная девушка обязана украсить хотя бы одну подушку. Она вышила на ней волка.

Рейнар посмотрел на портрет.

— Эту подушку мне не показывали.

— Король приказал сжечь. Я подменил её другой и спрятал.

— Где?

— В надёжном месте.

— Аларик.

— Отдам на свадьбу.

Рейнар рассмеялся. Не привычно и коротко, а легко, почти по-мальчишески. Я редко слышала такой смех и впервые поняла, каким он был до войны, проклятия и долгих лет разочарований. Дядя тоже смотрел на него иначе — тепло, с едва заметной грустью.

Именно эта искренняя привязанность окончательно всё запутала.

После ужина мужчины сели за шахматы. Я устроилась у камина с записями лазарета, но почти не читала. Аларик играл стремительно, жертвовал фигурами и заставлял противника защищаться. Рейнар долго обдумывал каждый ход, отступал без раздражения и ждал ошибки. Через двадцать минут у герцога осталось больше фигур, зато король оказался заперт между собственной ладьёй и пешками.

— Ты всегда был неприятно терпелив, — проворчал Аларик, признавая поражение.

— Только когда знаю, чего хочу.

Рейнар посмотрел на меня. Я сразу опустила глаза к журналу. Строка о расходе бинтов неожиданно стала чрезвычайно увлекательной.

— Здесь ты, похоже, терпением не злоупотреблял, — заметил герцог.

— Девять лет — достаточный срок.

Я подняла голову. Аларик держал белого короля двумя пальцами, и на миг его лицо стало жёстким.

— Достаточный, — согласился он.

Рейнар начал расставлять фигуры для новой партии.

— Ты останешься до конца недели?

— Нет. Уеду утром.

— Дороги замело.

— Поэтому возьму твоих лучших лошадей.

— Возьми карету и останься до завтра.

В просьбе не было приказа. Рейнар хотел, чтобы дядя задержался, и явно не привык произносить подобное вслух. Аларик тоже услышал. Его пальцы замерли на шахматной доске.

— Если бы дело касалось только нас, остался бы, — ответил он мягче. — Но новость о помолвке и возвращении наследницы Розвудов нельзя доверить бумаге. Я должен добраться до столицы прежде слухов.

— Тогда выезжаем вместе.

— Элизе требуется время на сборы. Тебе — закончить дела в поместье. Не тащи невесту в дорогу сразу после бала только из страха, что я украду важную беседу с твоим отцом.

Рейнар нахмурился.

— Я не боюсь твоих разговоров с ним.

— Конечно. Ты вообще ничего не боишься, кроме спокойной жизни и откровенности.

— Сегодня с утра меня уже обвинили в обеих слабостях.

— Значит, будущая жена приступила к обязанностям.

Они продолжили поддразнивать друг друга, но за шутками осталось напряжение. Аларик торопился. Рейнар это видел, однако связывал спешку с моим именем и придворными делами.

Я думала о восковой печати.

Рассказать сейчас означало обвинить герцога в покушении на основании повреждённого оттиска. Рейнар потребовал бы доказательств, и справедливо. Если же я ошибалась, подозрение навсегда встало бы между ним и человеком, очень дорогим ему. Если была права — одно неосторожное слово предупредило бы врага.

Маменька учила не давать настой прежде, чем узнаешь болезнь. Одни и те же признаки могли означать лихорадку, отравление или простой испуг. Лекарство, выбранное слишком рано, иногда убивало быстрее недуга. Мне требовалось наблюдать. Я закрыла журнал.

— Пожалуй, оставлю вас вспоминать семейные преступления без свидетелей.

Рейнар сразу поднялся.

— Я провожу.

— До моих комнат двадцать шагов.

— После второго поворота становится особенно опасно.

Аларик перевёл взгляд с него на меня.

— Иди, — велел он с невозмутимым видом. — Я постараюсь пережить разлуку.

Мы вышли в коридор. Рейнар взял меня за руку, но вместо прямой дороги к спальням повёл в тёмную галерею. Здесь уже погасили большую часть свечей. За высокими окнами падал снег, лунный свет ложился на пол длинными серебряными полосами.

— Ты была тиха весь вечер, — сказал он.

— Знакомилась с твоей семьёй.

— Аларик утомляет даже тогда, когда старается понравиться.

— Он старался?

— Очень. За ужином не рассказал ни одной истории о моём первом увлечении.

— Теперь мне необходимо это услышать.

— Именно поэтому он молчал. Хочет получить оружие на будущее.

Мы остановились возле окна. В лунном свете лицо Рейнара казалось спокойным, но он слишком хорошо меня знал, чтобы принять шутку за ответ.

— Он тебя обидел?

— Нет. Был обходителен, хвалил еду, разговаривал с больными и рассказал о маменьке. Мне следовало бы очароваться.

— Но?

Я посмотрела на кольцо. Рассказать о печати хотелось почти так же сильно, как промолчать.

— Он задавал много вопросов о твоих ранах.

— Аларик видел мои приступы с самого начала. После исчезновения его тревога понятна.

— Наверное.

Рейнар коснулся пальцами моего подбородка и заставил поднять лицо.

— Элиза, я не прошу тебя доверять человеку только потому, что доверяю ему сам. Но если тебя что-то тревожит, скажи мне.

Сердце неприятно сжалось. Он предлагал именно ту честность, которой я от него требовала, а я впервые намеренно оставляла часть правды при себе.

— Скажу, когда пойму, важно ли это.

Рейнар изучал моё лицо. Я не солгала, однако оба услышали недосказанность.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Только не пытайся в одиночку проверить человека, пережившего три войны и двадцать лет при дворе.

— Я не безрассудна.

— Ты вышла одна, ночью и встретила волка.

— Волк оказался полезным.

— Волку с тех пор трудно спорить с твоими решениями.

Его рука скользнула на талию. Рейнар притянул меня к себе, и тревожные мысли на несколько мгновений утратили ясность.

— Ты обещал проводить, а не отвлекать, — прошептала я.

— Я не уточнил способ.

Он поцеловал меня у окна. Медленно, без вчерашней торжественности и чужих взглядов. Поцелуй был домашним и потому ещё более опасным. Я обняла его за шею, почувствовала ладонь на спине и тепло груди под тонкой тканью рубашки. Рейнар тихо выдохнул в мои губы. Его сдержанность дрогнула, пальцы крепче сомкнулись на талии, но он сам остановился прежде, чем нам пришлось вспоминать, почему стоять в тёмном коридоре после полуночи неразумно.

— Если я продолжу, до спальни мы не дойдём, — сказал он хрипло.

— Она находится за следующим поворотом.

— Это не помогает.

Мы всё-таки дошли. Возле смежной двери Рейнар задержался, провёл большим пальцем по моему кольцу и посмотрел с нескрываемым удовольствием.

— Мне нравится видеть его на твоей руке.

— Я заметила. Сегодня ты проверял не меньше десяти раз.

— Одиннадцать.

— Ты считал?

— Я считаю всё, что связано с тобой.

Он поцеловал меня в лоб и отошёл к своей спальне. Дверь между нашими комнатами осталась открытой. Я легла, но долго не могла уснуть. За стеной Рейнар разговаривал с дядей. Слов было не разобрать, лишь низкие мужские голоса, иногда короткий смех. Потом Аларик ушёл. Рейнар погасил свечи и лёг. В доме стало тихо.

Перед глазами снова возникли два изображения: повреждённый след на воске и обломанный шип на герцогском перстне. Я убеждала себя, что сходство случайно. Сон не приходил.

* * *

Аларик покинул Эшворт до рассвета.

Я проснулась от шума во дворе и накинула халат. В окне виднелись фонари, карета и лошади, выпускавшие в морозный воздух густой пар. Слуги затягивали ремни на багаже. Герцог стоял у ступеней уже в дорожном плаще. Рейнар вышел проводить его без верхней одежды. Они о чём-то спорили. Аларик дважды указал на дверь, требуя вернуться в тепло, но племянник не послушался.

Наконец герцог обнял его. Потом неожиданно поднял голову и посмотрел прямо на моё окно. Я не успела отступить. Даже с такого расстояния показалось, что он видит меня за стеклом. Аларик коротко поклонился. Я ответила тем же. Он сел в карету. Экипаж тронулся, всадники окружили его, и через несколько минут фонари исчезли за заснеженными деревьями.

Рейнар всё ещё стоял на крыльце. Я поспешно сунула ноги в туфли, спустилась и нашла его в холле. От рубашки исходил холод, волосы покрылись мелкими снежинками.

— Ты решил заболеть перед поездкой? — спросила я, стягивая с его плеч снег.

— Аларик уехал сердитым. Я хотел убедиться, что он не вернётся продолжать спор.

— О чём вы спорили?

— Он считает, что нам следует ехать в столицу под охраной его людей. Я считаю, что способен защитить собственную невесту самостоятельно.

— Когда отправимся? — спросила я.

— Через три дня. Если ты готова.

Я посмотрела на закрывшиеся ворота. Три дня. Потом столица, король, возвращение имени и ответы, которые Рейнар обещал дать до свадьбы.

— Готова, — ответила я.

Однако впервые после помолвки будущая дорога вызвала не только радость.

* * *

Аларик

Карета миновала последний поворот, и башни Эшворта скрылись за лесом. Я отодвинул занавеску. Пока племянник мог видеть экипаж с крыльца и улыбался. Теперь в этом больше не было необходимости. Сняв перстень, я положил его на ладонь. На нижнем краю печати действительно отсутствовал один шип. Крохотный изъян, который никто не замечал годами. Печать нельзя было оставлять у загонщика. Я приказал уничтожить все письма и знаки после охоты. Кто-то снова выполнил половину распоряжения и решил, что этого достаточно.

Женщина увидела. Не узнала наверняка — иначе сказала бы Рейнару сразу. Но заметила и запомнила. В её глазах на короткое мгновение появилось то самое выражение, с которым Элеонора когда-то слушала ложь придворных: спокойное, почти доброжелательное внимание.

Розвуд.

Из всех женщин королевства Рейнар нашёл именно исчезнувшую наследницу Розвудов. Не в столице, не среди сотен подготовленных красавиц, а в лесном доме, возле которого ему вообще не следовало оказаться живым. Я сжал перстень.

Я любил мальчика. Когда умерла Элеонора, именно я носил девятилетнего Рейнара на руках, пока тот молча цеплялся за мой камзол. Учил держать клинок, перевязывал разбитые колени, лгал королю о первых пьяных выходках наследника и ночами сидел возле постели во время приступов. Никто не имел права утверждать, что этой любви не существовало.

Но любовь не отменяла будущего. Через несколько месяцев Рейнару исполнится тридцать. Нужно было лишь дождаться. Не позволить чужому сердцу вмешаться в порядок, к которому королевство шло девять лет. А вчера племянник перед всем залом назвал имя женщины, которую намеревался сделать своей женой. Сегодня холод отступил под рукой женщины. Я видел это за обедом. Постучал в стенку кареты, старший телохранитель подъехал ближе, и я приоткрыл дверцу.

— В Редфордской заставе сменим лошадей. Пусть мой секретарь приготовит два письма.

— Кому, ваша светлость?

— Первое управляющему столичного дома. Второе доктору Мерсеру.

Телохранитель ждал продолжения.

— Что передать доктору?

Я посмотрел назад. За деревьями уже не было видно Эшворта, только белая дорога тянулась между чёрными стволами.

— Напишите: обстоятельства изменились. Наблюдение окончено. Подготовку следует ускорить.

— Он поймёт?

— Поймёт.

Дверца закрылась. Карета качнулась на колее и продолжила путь к столице. Я надел перстень, повернув печать внутрь ладони. На этот раз нельзя было оставлять следов.