Это происходит в среду, в десять вечера, когда я сижу в офисе одна, потому что не хочу ехать домой, потому что дома тихо, потому что дома Кирилл закрылся в своей комнате и не выходит, потому что дома Олег, если он вообще дома, смотрит телевизор и не смотрит на меня, потому что дома я не могу дышать, не могу думать, не могу быть собой, а в офисе я могу, в офисе я Анна Сергеевна, замдиректора департамента, в офисе у меня есть функция, есть роль, есть задача, и я проверяю логи сервера, не потому что должна, а потому что не знаю, чем ещё заняться, потому что работа это единственное, что у меня осталось, единственное, что меня определяет, единственное, где я чувствую себя нужной, где я чувствую, что я существую, где я чувствую, что я не пустая оболочка, не железобетонная конструкция, не функция мужа и матери, а человек, который делает что-то полезное, кто-то, кто контролирует ситуацию, кто-то, кто видит, кто-то, кто знает.

Я листаю логи, механически, не думая, как человек, который разбирает бумаги, как человек, который проверяет отчёты, как человек, который делает это каждый день, и вдруг я вижу что-то, что останавливает меня, что заставляет меня присмотреться, что заставляет меня наклониться ближе к экрану, и я вижу запись, время три часа сорок семь минут ночи, пользователь Е. А. Соколова, действие скачивание файла, имя файла база поставщиков Q4, размер файла двести сорок мегабайт, и я смотрю на эту запись, и я не верю своим глазам, и я думаю, что это ошибка, что это сбой, что это что-то техническое, и я открываю другие записи, и я вижу ещё одну, два дня назад, время два часа пятнадцать минут, пользователь Е. А. Соколова, действие скачивание файла, имя файла контакты подрядчиков 2026, размер файла сто восемьдесят мегабайт, и я вижу ещё одну, неделю назад, время четыре часа двадцать две минуты, пользователь Е. А. Соколова, действие скачивание файла, имя файла финансовые условия контракты, размер файл сто двенадцать мегабайт, и я сижу и смотрю на эти записи, и я понимаю, что это не ошибка, что это не сбой, что это не техническая проблема, что это намеренное действие, что это кража, что это промышленный шпионаж, что Елена, та самая Елена, которую я повысила, которой я дала надбавку, которую я защитила перед генеральным, Елена, которая приносит мне кофе, которая улыбается, которая говорит личное за скобками, Елена скачивает конфиденциальную информацию, Елена продаёт нашу базу конкурентам, Елена крот.

Я сижу и смотрю на экран, и внутри не злость, не шок, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, что мир это место, где люди предают, где люди лгут, где люди крадут, где люди используют друг друга, и ты не удивляешься, ты просто констатируешь факт, ты просто принимаешь реальность, ты просто думаешь, хорошо, ещё одна проблема, ещё одно предательство, ещё одно разочарование, и ты не чувствуешь боли, потому что ты уже не можешь чувствовать боль, потому что ты уже всё почувствовал, потому что ты уже мёртв внутри, потому что ты железобетонная конструкция, а железобетон не чувствует, железобетон выдерживает, железобетон стоит.

Я думаю о Елене, и я думаю, что она глупая, что она неосторожная, что она думала, что я не проверю, что она думала, что логи сервера это то, на что никто не обращает внимания, что она думала, что она умная, что она хитрая, что она сможет украсть и уйти, и я думаю, что я могу её уволить, что я могу её отдать под суд, что я могу её уничтожить, что я могу использовать это как оружие, как финальный удар, как то, что добьёт её, что разрушит её, что покажет ей, что она ничтожество, что она воровка, что она предательница, и я думаю, что я должна это сделать, что я должна её наказать, что я должна её уничтожить, но потом я думаю о другом, я думаю об Олеге, я думаю, знает ли он, я думаю, он в курсе, я думаю, он её покрывает, я думаю, он её соучастник, я думаю, он знает, что она крадёт, и я думаю, что это неважно, важно другое, важно то, что я могу использовать это, не против неё, а против него, я могу использовать это, чтобы поговорить с ним, чтобы показать ему, чтобы он увидел, чтобы он понял, чтобы он осознал, что его женщина, та самая, которую он любит, та самая, с которой он читает Шолохова и слушает Колтрейна, та самая, ради которой он изменяет мне, та самая, ради которой он разрушает нашу семью, эта женщина использует его, эта женщина крадёт, эта женщина предаёт, эта женщина не любит его, эта женщина видит в нём функцию, инструмент, способ доступа к информации, способ получить деньги, способ построить свою карьеру за счёт чужой работы, и я думаю, что если он увидит это, если он поймёт, если он осознает, то он вернётся, то он поймёт, что я была права, что она не та, что она не стоит его, что она не стоит нашей семьи, что она не стоит Кирилла, и я думаю, что это мой шанс, что это моя последняя попытка, что это то, что может всё изменить, что это то, что может его вернуть, что это то, что может спасти нас, и я не знаю, спасёт ли, но я думаю, что я должна попробовать, что я должна это сделать, что я должна ему показать, что я должна ему сказать, и я решаю, что я не буду увольнять Елену, не сейчас, не так, я буду ждать, я буду использовать это, я буду использовать это для разговора с Олегом, и я думаю, что это правильно, что это справедливо, что это то, что я должна сделать, и я закрываю логи, и я выключаю компьютер, и я встаю, и я одеваюсь, и я еду домой, и я думаю о том, что я скажу Олегу, как я ему покажу, как я ему объясню, и я не знаю, как он отреагирует, но я думаю, что он отреагирует, что он поймёт, что он увидит, что он вернётся, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что должно случиться.

Я звоню Олегу на следующий день, в обед, и я говорю, что нам нужно поговорить, что это важно, что это не по телефону, что нужно встретиться, и он спрашивает, о чём, и я говорю, что о работе, о Елене, о том, что случилось, и он соглашается, потому что он профессионал, потому что он не может отказать, потому что он не знает, что это не разговор о работе, что это разговор о нём, о ней, о нас, о том, что разрушено, о том, что можно спасти, о том, что уже не спасти, и мы встречаемся в кафе, нейтральном месте, не ресторане, не доме, а кафе, где никто нас не знает, где мы можем говорить, где мы можем быть откровенными, где мы можем сказать то, что нужно сказать, и я прихожу первой, и я заказываю кофе, и я жду, и он приходит, и он садится напротив меня, и он выглядит уставшим, измотанным, с тёмными кругами под глазами, с лицом, которое постарело на десять лет за последнюю неделю, и я смотрю на него, и я думаю, что он красивый, что он всегда был красивым, что я просто перестала это замечать, и я думаю, что я должна ему сказать, что я должна ему показать, что я должна ему объяснить, и я достаю телефон, и я открываю скриншоты логов, и я кладу телефон на стол, и я говорю.

— Олег, посмотри.

Он смотрит. И я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что это не рабочий разговор, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, и он берёт телефон, и он смотрит на экран, и он листает, и я вижу, как он читает, как он понимает, и я жду, и я думаю, что сейчас он спросит, что это значит, что это Елена, что она крадёт, что она крот, и я думаю, что я объясню, что я покажу, что я докажу, и я жду.

Но он молчит.

Он смотрит на экран долго, минуту, две, три, и потом он кладёт телефон на стол, и он смотрит на меня, и в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Что это?

— Это логи сервера, — говорю я. — Это скачивания, которые делала Елена. Ночью. Конфиденциальная база поставщиков. Контакты подрядчиков. Финансовые условия контрактов. Она крадёт, Олег. Она крот. Она продаёт нашу информацию конкурентам.

Он смотрит на меня. Молчит. Потом говорит.

— Зачем ты мне это показываешь?

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он спрашивает, что он имеет в виду, почему он спрашивает, и я говорю.

— Потому что она твоя женщина. Потому что ты с ней спишь. Потому что ты изменяешь мне с ней. Потому что она использует тебя, Олег. Она использует тебя, чтобы получить доступ к информации. Она не любит тебя. Она видит в тебе функцию. Инструмент. Способ украсть. Способ получить деньги. Способ построить свою карьеру. И я думаю, что ты должен это знать. Я думаю, что ты должен это видеть. Я думаю, что ты должен это понять.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. И потом он говорит, тихо, ровно, как человек, который уже всё решил, как человек, который уже всё обдумал, как человек, который живёт в другой реальности, в реальности, которую я не вижу, которую я не понимаю, которую я не могу принять.

— Анна, ты не понимаешь.

— Что я не понимаю?

— Ты не понимаешь, что это неважно.

— Неважно? Она крадёт, Олег. Это преступление. Это уголовная статья. Это тюрьма.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

Он молчит. Смотрит на меня. И я вижу, что он знает, что он знал, что он всё это время знал, что он покрывал её, что он помогал ей, что он был соучастником, и я думаю, что это предательство, что это финальное предательство, что это то, что разрушает всё, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что убивает последнюю надежду, последнюю иллюзию, последнюю возможность, и я смотрю на него, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я думаю, что я должна встать, что я должна уйти, что я должна оставить его, что я должна развестись, что я должна начать новую жизнь, но я не встаю, я не ухожу, я сижу, и я смотрю на него, и я думаю, что я не могу, что я не хочу, что я не буду, потому что я люблю его, потому что я всё ещё люблю его, потому что я не могу его отпустить, потому что он часть меня, потому что он отец моего сына, потому что он двадцать лет моей жизни, и я не могу это выбросить, не могу это уничтожить, не могу это забыть, и я говорю.

— Ты знал.

— Да.

— Давно?

— Несколько недель.

— Почему не сказал?

— А зачем?

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он спрашивает, что он имеет в виду, почему он спрашивает зачем, и я говорю.

— Потому что она крадёт, Олег. Потому что это преступление. Потому что ты соучастник. Потому что ты защищаешь её. Потому что ты предаёшь меня. Потому что ты предаёшь компанию. Потому что ты предаёшь всё, во что мы верили, всё, что мы строили, всё, что мы были.

Он смотрит на меня. И он говорит, тихо, ровно, как человек, который уже всё решил, как человек, который уже всё обдумал, как человек, который живёт в другой реальности.

— Анна, ты не понимаешь. Она не крот. Она не продаёт информацию. Это не то, что ты думаешь.

— Я видела логи, Олег. Я видела скачивания. Я видела файлы. Это не то, что я думаю. Это то, что есть.

— Ты не понимаешь, — говорит он снова. — Она не крот. Она проверяет. Она тестирует систему безопасности. Она нашла уязвимости. Она хотела мне сказать. Она хотела предупредить. Она не крот, Анна. Она спасает компанию.

Я смотрю на него. И я не верю своим ушам. Я не верю, что он это говорит. Я не верю, что он это думает. Я не верю, что он настолько слеп, настолько глуп, настолько одурманен, что он верит в эту ложь, что он принимает эту ложь, что он защищает эту ложь, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что убивает всё, что это то, что разрушает последнюю надежду, последнюю иллюзию, последнюю возможность, и я говорю.

— Олег, ты не веришь в то, что говоришь. Ты знаешь, что это ложь. Ты знаешь, что она крот. Ты знаешь, что она крадёт. Ты знаешь, что она использует тебя. Но ты не хочешь это видеть. Ты не хочешь это принимать. Ты не хочешь это признавать. Потому что если ты признаешь, то ты должен будешь выбрать. Ты должен будешь выбрать между ней и мной. Между ней и Кириллом. Между ней и нашей семьёй. И ты не хочешь выбирать. Ты хочешь, чтобы всё осталось, как есть. Ты хочешь, чтобы я молчала. Ты хочешь, чтобы я терпела. Ты хочешь, чтобы я была железобетонной конструкцией, которая выдерживает, которая не трескается, которая не ломается, которая стоит, даже когда внутри всё рушится.

Он смотрит на меня. Молчит. И я вижу, что я права, что я попала в точку, что я сказала то, что он не хочет слышать, что я сказала то, что он знает, но не хочет признавать, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сказать, что это то, что я должна была сделать, и я думаю, что сейчас он поймёт, что сейчас он осознает, что сейчас он вернётся, что сейчас он выберет меня, что сейчас он выберет нас, что сейчас он выберет нашу семью.

Но он не понимает. Он не осознаёт. Он не возвращается. Он не выбирает. Он встаёт. Берёт свою куртку. И говорит.

— Анна, ты не понимаешь. Ты никогда не понимала. Ты никогда не слушала. Ты никогда не видела. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Ты думаешь, что ты права. Ты всегда думаешь, что ты права. Но ты не права. Ты не права сейчас. Ты не была права никогда.

Он разворачивается. Идёт к двери. И я сижу, и смотрю ему вслед, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что убивает всё, и я не знаю, что делать, что сказать, что чувствовать, и я просто сижу, и смотрю на его спину, и думаю, что он уходит, что он уходит навсегда, что он уходит к ней, что он выбирает её, что он выбирает ложь, что он выбирает предательство, что он выбирает всё, что не я, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя восстановиться, от чего нельзя вернуться, и я сижу, и смотрю на дверь, которая закрывается за ним, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Олег приходит домой через три дня, и это не тот Олег, которого я знаю, это не тот Олег, который приходит с работы, который ест яичницу, который смотрит телевизор, который ложится спать, это другой Олег, это Олег, которого я не видела никогда, Олег, который шатается, который пьян, который пьян настолько, что едва держится на ногах, который пахнет водкой, который пахнет потом, который пахнет чем-то ещё, чем-то, что я не могу определить, чем-то, что означает, что он был не один, что он был с кем-то, что он делал что-то, чего я не знаю, чего я не видела, чего я не понимаю, и я стою в прихожей, и я смотрю на него, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я думаю, что я должна помочь ему, что я должна его раздеть, что я должна его уложить, что я должна его спасти, но я не помогаю, не раздеваю, не укладываю, не спасаю, я просто стою, и смотрю, и жду, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

— Анна, — говорит он, и голос его невнятный, пьяный, как у человека, который не контролирует себя, как у человека, который потерял контроль, как у человека, который уже не может, который уже не хочет, который уже не имеет сил. — Анна, я уволился.

— Что?

— Я уволился. Из ЧОПа. Я не могу больше. Я не могу. Они давят. Они знают. Они знают про Елену. Они знают про меня. Они давят. Я не могу. Я уволился.

Я смотрю на него. И я понимаю, что это значит, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что он потерял работу, что он потерял доход, что он потерял функцию, что он потерял роль, что он потерял всё, что его определяло, что его делало им, что его делало Олегом, и я думаю, что это трагедия, что это катастрофа, что это то, от чего нельзя оправиться, и я думаю, что я должна его пожалеть, что я должна его обнять, что я должна его утешить, но я не жалею, не обнимаю, не утешаю, я просто стою, и смотрю, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

— Олег, иди в ванную. Помойся. Переоденься.

Он смотрит на меня. Не понимает. Потом кивает. Идёт в ванную. Я слышу, как он закрывает дверь, как включается вода, как он моется, и я стою в прихожей, и я думаю, что я должна сделать, что я должна сказать, что я должна ему показать, и я думаю, что сейчас момент, что сейчас время, что сейчас то, что я ждала, что я готовилась, что я планировала, и я иду в спальню, и я открываю шкаф, и я достаю свой деловой костюм, чёрный, строгий, тот, в котором я хожу на совещания, в котором я хожу к генеральному, в котором я хожу на важные встречи, и я одеваю его, и я смотрю в зеркало, и я вижу женщину, которая выглядит как броня, как защита, как функция, как железобетонная конструкция, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна быть, что это то, кем я должна быть, и я иду в гостиную, и я сажусь за стол, и я достаю папку, которую я готовила, которую я собирала, которую я хранила, и я открываю её, и я выкладываю на стол всё, всё, что я нашла, всё, что я узнала, всё, что я видела, я выкладываю фото с причала, я выкладываю скрины переписки, я выкладываю стихи, которые он писал, я выкладываю скрины скачиваний Елены, я выкладываю всё, и я сижу, и жду, и думаю, что сейчас он выйдет, что сейчас он увидит, что сейчас он поймёт, что сейчас он осознает, что сейчас всё кончится, что сейчас всё разрушится, что сейчас всё изменится, и я жду.

Он выходит из ванной. В пижаме, мокрый, с волосами, которые капают, и он смотрит на меня, и он видит костюм, и он видит стол, и он видит бумаги, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что это не обычный вечер, что это не обычный разговор, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, что-то, что уже случилось, что уже здесь, что уже между нами, и он подходит к столу, и он смотрит на бумаги, и я вижу, как он читает, как он понимает, и я жду, и я думаю, что сейчас он спросит, что это значит, что это Елена, что она крот, что она крадёт, и я думаю, что я объясню, что я покажу, что я докажу, и я жду.

Но он не спрашивает. Он не читает. Он не понимает. Он смотрит на меня, и он говорит, тихо, ровно, как человек, который уже всё решил, как человек, который уже всё обдумал, как человек, который живёт в другой реальности.

— Анна, что это?

— Это всё, Олег. Это всё, что я знаю. Это всё, что я видела. Это всё, что я нашла. Это причал. Это переписка. Это стихи. Это скачивания. Это всё, Олег. Всё.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. И потом он говорит, и голос его меняется, становится громче, становится злее, становится тем голосом, которого я не слышала годами, голосом, который я слышала только в армии, только в части, только когда он кричал на солдат, только когда он был майором, только когда он был офицером, только когда он был тем, кем я его полюбила, тем, кем он был, тем, кем он больше не является.

— Ты сломала мне жизнь!

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он говорит, что он имеет в виду, почему он кричит, почему он обвиняет, почему он нападает, и я думаю, что я должна ответить, что я должна защитить себя, что я должна объяснить, но я не отвечаю, не защищаюсь, не объясняю, я просто смотрю, и слушаю, и жду.

— Ты грызла меня двадцать лет! — кричит он. — Двадцать лет, Анна! Двадцать лет ты меня грызла! Ты меня контролировала! Ты меня подавляла! Ты меня уничтожала! Ты не давала мне дышать! Ты не давала мне жить! Ты не давала мне быть собой! Ты хотела, чтобы я был функцией! Чтобы я был твоим мужем! Чтобы я был отцом! Чтобы я был подрядчиком! Чтобы я был всем, чем ты хотела, чтобы я был! Но ты не хотела, чтобы я был собой! Ты не хотела, чтобы я был Олегом! Ты хотела, чтобы я был тенью! Твоей тенью! И я устал, Анна! Я устал быть тенью! Я устал быть функцией! Я устал быть железобетонной конструкцией! Я хочу быть живым! Я хочу быть собой! Я хочу быть человеком! И если для этого мне нужно уйти, если для этого мне нужно разрушить всё, если для этого мне нужно потерять тебя, потерять Кирилла, потерять всё, то я готов! Я готов, Анна! Я готов на всё! Потому что я больше не могу! Я больше не хочу! Я больше не буду!

Он кричит, и я смотрю на него, и я вижу, что он прав, что он частично прав, что в его словах есть доля правды, что я его контролировала, что я его подавляла, что я его уничтожала, что я не давала ему дышать, что я не давала ему жить, что я не давала ему быть собой, что я хотела, чтобы он был функцией, что я хотела, чтобы он был моим мужем, что я хотела, чтобы он был отцом, что я хотела, чтобы он был подрядчиком, что я хотела, чтобы он был всем, чем я хотела, чтобы он был, и я думаю, что это правда, что это невыносимая правда, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что я должна признать, что я должна согласиться, что я должна сказать, что он прав, что я виновата, что я была неправа, что я была жестока, что я была слепа, что я была глупа, но я не признаю, не соглашаюсь, не говорю, я просто смотрю, и слушаю, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Он замолкает. Смотрит на меня. И я вижу, что он ждёт, что он ждёт моего ответа, что он ждёт, что я скажу, что я признаю, что я соглашусь, что я извинюсь, но я не говорю, не признаю, не соглашаюсь, не извиняюсь, я просто смотрю на него, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом он разворачивается. Идёт в спальню. Я слышу, как он открывает шкаф, как он достаёт вещи, как он кладёт их в сумку, как он застёгивает молнию, и я сижу в гостиной, и я смотрю на стол, на бумаги, на фото, на скрины, на стихи, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я слышу, как он выходит из спальни, как он идёт к двери, как он открывает её, и я думаю, что я должна встать, что я должна сказать, что я должна его остановить, что я должна его вернуть, что я должна его спасти, но я не встаю, не говорю, не останавливаю, не возвращаю, не спасаю, я просто сижу, и смотрю на стол, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Дверь хлопает.

Звук громкий, резкий, окончательный, как выстрел, как удар, как то, что означает конец, что означает финал, что означает, что всё кончилось, что всё разрушено, что всё потеряно, и я сижу, и смотрю на стол, и я думаю, что он ушёл, что он ушёл навсегда, что он ушёл к ней, что он ушёл от меня, что он ушёл от Кирилла, что он ушёл от нашей семьи, что он ушёл от всего, что мы строили, что мы были, что мы значили, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя восстановиться, от чего нельзя вернуться, и я сижу, и смотрю на стол, и я не знаю, что делать, что сказать, что чувствовать, и я просто сижу, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Потом я встаю. Медленно. Иду в комнату Кирилла. Открываю дверь. Он лежит на кровати, в одежде, с наушниками в ушах, и он смотрит в потолок, и он не смотрит на меня, и я думаю, что он слышал, что он всё слышал, что он всё знает, что он всё понял, и я подхожу к нему, и я сажусь на край кровати, и я говорю.

— Кирилл, папа ушёл.

Он не отвечает. Не смотрит на меня. Просто лежит, и смотрит в потолок, и я думаю, что он не слышал, что он не понял, что он не осознал, и я говорю снова.

— Кирилл, папа ушёл. Он больше не вернётся.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. И в его глазах не удивление, не страх, не слёзы, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты уже всё видел, когда ты уже ничему не удивляешься, когда ты уже знаешь, и он говорит.

— Я знаю.

Я смотрю на него. И я не понимаю, что он говорит, что он имеет в виду, почему он знает, и я спрашиваю.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал. Я слышал, как он кричал. Я слышал, как он хлопнул дверью. Я слышал, как ты плакала. Я всё слышал, мама. Я всё знал.

Я смотрю на него. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что он слышал, что он всё знал, что он всё видел, что он жил с этим, что он жил с нашим криком, с нашей болью, с нашим разрушением, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что я потеряла Олега, что я потеряла всё, что я потеряла свою семью, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя восстановиться, от чего нельзя вернуться, и я сижу на краю кровати, и я смотрю на сына, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я просто сижу, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.