Первая ночь без Олега начинается с тишины, не той тишины, которая была раньше, когда он смотрел телевизор в гостиной, а тишины абсолютной, звенящей, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и слушаешь, как оседает пыль, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь. Я сижу в гостиной, за столом, на котором разложены бумаги, фото, скрины, стихи, и я смотрю на них, и не понимаю, что это значит, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я думаю, что я должна встать, что я должна лечь, что я должна плакать, что я должна кричать, что я должна что-то сделать, но я не встаю, не ложусь, не плачу, не кричу, я просто сижу, и смотрю, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

Потом я встаю. Медленно, как человек, который не чувствует своего тела, как человек, который двигается на автомате, как человек, который уже не думает, а просто действует, и я иду в спальню, и я вижу кровать, которая не заправлена, которая пахнет им, которая пахнет его потом, его одеколоном, его кожей, и я думаю, что я должна лечь, что я должна заснуть, что я должна забыть, но я не ложусь, не засыпаю, не забываю, я иду к его шкафу, и я открываю его, и я вижу его вещи, его рубашки, его брюки, его форму, и я думаю, что я должна их выбросить, что я должна их сжечь, что я должна их уничтожить, что я должна стереть всё, что напоминает о нём, что я должна очистить дом, очистить жизнь, очистить себя, и я начинаю вытаскивать вещи, одну за другой, и я кладу их на пол, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного желания, желания уничтожить, желания стереть, желания начать с чистого листа.

Я вытаскиваю рубашки, брюки, носки, нижнее бельё, и я кладу их на пол, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, и я вытаскиваю его рабочую одежду, его куртки, его ботинки, и я кладу их на пол, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, и потом я добираюсь до формы, до его старой формы, до той, которую он носил, когда был майором, до той, которую он хранит, как реликвию, как память, как то, что делает его им, и я вытаскиваю её, и я вижу, что под ней что-то есть, что-то спрятано, что-то, что он не хотел, чтобы я видела, и я думаю, что это важно, что это то, что он прятал, что это то, что он не хотел, чтобы я нашла, и я достаю это, и я вижу, что это коробка, старая, картонная, с выцветшей надписью, и я открываю её, и я вижу фотографии, наши свадебные фотографии, те, которые я думала, что потеряла, те, которые я искала, те, которые я не могла найти, и я смотрю на них, и я вижу себя, молодую, счастливую, с косой до пояса, с улыбкой, которая означает, что я верю, что я надеюсь, что я люблю, и я вижу его, молодого, красивого, в форме, с шрамом над бровью, с улыбкой, которая означает, что он любит, что он верит, что он надеется, и я думаю, что это сюрреализм, что я стою в спальне, и смотрю на фотографии, которые он прятал, которые он хранил, которые он не выбросил, и я думаю, что это значит, что это то, что он не хотел забыть, что это то, что он любил, что это то, что он потерял, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать.

Я беру фотографии, и я иду на кухню, и я достаю ножницы, и я кладу фотографии на стол, и я смотрю на них, и я думаю, что я должна их разрезать, что я должна их уничтожить, что я должна стереть всё, что напоминает о нём, о нас, о том, что было, о том, что мы были, и я беру ножницы, и я начинаю резать, и я режу фотографию, где мы стоим у ЗАГСа, и я режу фотографию, где мы танцуем первый танец, и я режу фотографию, где мы целуемся, и я режу, и режу, и режу, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного желания, желания уничтожить, желания стереть, желания начать с чистого листа.

Но потом я останавливаюсь.

Я смотрю на разрезанные фотографии, и я думаю, что это неправильно, что это не то, что я должна делать, что я не должна уничтожать, что я не должна стирать, что я не должна начинать с чистого листа, потому что чистый лист это пустота, а пустота это смерть, а я не хочу умирать, я хочу жить, я хочу помнить, я хочу чувствовать, я хочу быть, и я думаю, что я должна сохранить, что я должна сшить, что я должна собрать, что я должна сделать из этих кусочков что-то новое, что-то, что будет напоминать о том, что было, но что будет другим, что будет новым, что будет моим, и я беру иголку, и я беру нитки, и я начинаю сшивать, и я сшиваю кусочки, один за другим, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я сшиваю, и сшиваю, и сшиваю, и я не чувствую боли, не чувствую злости, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного желания, желания сохранить, желания собрать, желания создать что-то новое из того, что было разрушено.

Я сшиваю до утра, и когда солнце встаёт, и свет проникает через окно, и падает на стол, на фотографии, на мои руки, на иголку, на нитки, я смотрю на то, что получилось, и я вижу, что это не то, что было, что это другое, что это новое, что это моё, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна была сделать, и я беру фотографии, и я иду в спальню, и я кладу их на тумбочку, рядом с кроватью, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что будет напоминать мне о том, что было, о том, что я потеряла, о том, что я разрушила, о том, что я создала заново, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать.

Через три дня совет директоров, и я иду на него, как иду на войну, как иду на бой, как иду на то, что определит всё, что будет дальше, и я думаю, что я готова, что я справлюсь, что я выдержу, что я железобетонная конструкция, и железобетон не трескается, железобетон выдерживает, железобетон стоит, даже когда внутри всё рушится. Я одеваюсь в свой лучший костюм, чёрный, строгий, тот, в котором я хожу на самые важные встречи, тот, в котором я выгляжу как броня, как защита, как функция, как железобетонная конструкция, и я крашу губы, тёмно-красной помадой, тем цветом, который я не носила десять лет, и я смотрю в зеркало, и я вижу женщину, которая выглядит как королева, как хищник, как тот, кто контролирует ситуацию, кто видит, кто знает, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, кем я должна быть, и я выхожу из дома, и я сажусь в машину, и я еду на работу, и я думаю о том, что я скажу, как я это скажу, как я это покажу, и я не знаю, как они отреагируют, но я думаю, что они отреагируют, что они поймут, что они увидят, что это то, что должно случиться, что это то, что я должна сделать, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что должно случиться.

Я прихожу в зал заседаний за десять минут до начала, и я сажусь за стол, и я достаю папку, которую я готовила, которую я собирала, которую я хранила, и я открываю её, и я проверяю, всё ли на месте, всё ли готово, всё ли так, как должно быть, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я жду, и я думаю о том, что я скажу, как я это скажу, как я это покажу, и я не знаю, как они отреагируют, но я думаю, что они отреагируют, что они поймут, что они увидят, и я жду.

Приходят члены совета директоров, Виктор Сергеевич, главный бухгалтер, юрист, два внешних директора, и я здороваюсь с ними, и я сажусь, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я жду, и я думаю о том, что я скажу, как я это скажу, как я это покажу, и я не знаю, как они отреагируют, но я думаю, что они отреагируют, что они поймут, что они увидят, и я жду.

Виктор Сергеевич открывает заседание, и он говорит о повестке, о срыве сроков по второму корпусу, о том, что нужно принять меры, о том, что нужно наказать виновных, и я слушаю его, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и когда он заканчивает, и он смотрит на меня, и он говорит, Анна Сергеевна, ваше слово, я встаю, и я подхожу к проектору, и я подключаю свой ноутбук, и я открываю презентацию, и я начинаю говорить.

— Уважаемые члены совета, — говорю я, и голос мой ровный, спокойный, как у человека, который контролирует ситуацию, как у человека, который видит, кто знает, — я хочу доложить вам не о срыве сроков, а о более серьёзной проблеме, о взломе нашей системы безопасности, о краже конфиденциальной информации, о промышленном шпионаже.

Я вижу, как они переглядываются, как они понимают, что это не то, что они ожидали, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, что-то, что уже случилось, что уже здесь, что уже между нами, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я продолжаю.

— Я обнаружила это случайно, проверяя логи сервера, и я увидела, что один из наших сотрудников, руководитель проекта, систематически скачивал конфиденциальную информацию, базу поставщиков, контакты подрядчиков, финансовые условия контрактов, и я думаю, что это не случайность, что это не ошибка, что это намеренное действие, что это кража, что это промышленный шпионаж.

Я переключаю слайд, и я показываю логи, скрины, даты, время, размеры файлов, и я вижу, как они смотрят, как они понимают, как они осознают, что это серьёзно, что это преступление, что это то, что может уничтожить компанию, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я продолжаю.

— Я провела расследование, и я выяснила, что этот сотрудник действовал не один, что у него был соучастник, что он передавал информацию конкурентам, что он получал за это деньги, и я думаю, что мы должны принять меры, что мы должны отдать их под суд, что мы должны защитить компанию, и я подготовила все документы, все доказательства, все улики, и я прошу совета одобрить мои действия.

Я переключаю слайд, и я показываю имя сотрудника, и я вижу, как они читают, как они понимают, и я говорю.

— Сотрудник, который совершил эти действия, Елена Александровна Соколова.

И я вижу, как Виктор Сергеевич поднимает глаза, как он смотрит на меня, как он понимает, и он говорит.

— Анна Сергеевна, вы уверены? Это серьёзные обвинения.

— Я уверена, Виктор Сергеевич. У меня есть все доказательства. Логи сервера, скрины скачиваний, свидетельские показания.

— Но почему она это сделала? Какая мотивация?

И я думаю, что это момент, что это то, что я ждала, что это то, что я готовилась, что это то, что я должна сказать, и я говорю.

— Я полагаю, что она стала жертвой фишинговой атаки, что её взломали, что её заставили, что она не понимала, что делает, что она была введена в заблуждение, и я думаю, что мы должны учесть это, что мы должны быть милосердны, что мы должны дать ей шанс, что мы должны уволить её по статье, но не отдавать под суд.

Я вижу, как они переглядываются, как они понимают, как они осознают, что это не то, что они ожидали, что это что-то другое, что это милосердие, что это сострадание, что это то, чего они не ожидали от меня, от Анны Сергеевны, от железобетонной конструкции, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я жду, и я думаю, что они согласятся, что они поймут, что они увидят, и я жду.

Виктор Сергеевич смотрит на меня, и он говорит.

— Анна Сергеевна, это ваше решение?

— Да, Виктор Сергеевич. Это моё решение.

— Хорошо. Мы одобряем ваши действия. Увольте её по статье. Но если это повторится, если это случится ещё раз, я не смогу вас защитить.

— Я понимаю, Виктор Сергеевич. Спасибо.

Я отключаю ноутбук, и я возвращаюсь на место, и я сижу, и я думаю, что это правильно, что это то, что нужно, что это то, что я должна сделать, и я жду, и я думаю о том, что будет дальше, что я скажу Елене, как я это скажу, как я это покажу, и я не знаю, как она отреагирует, но я думаю, что она отреагирует, что она поймёт, что она увидит, и я жду.

После заседания я иду в свой кабинет, и я сажусь за стол, и я жду, и я думаю о том, что я скажу Елене, как я это скажу, как я это покажу, и я не знаю, как она отреагирует, но я думаю, что она отреагирует, что она поймёт, что она увидит, и я жду.

Через десять минут стучат в дверь.

— Войдите.

Входит Елена, и я вижу сразу, что что-то не так, она бледная, губы сжаты, в руках папка, которую она прижимает к груди, как щит, и я смотрю на неё, и думаю, что вот оно, что вот что-то случилось, что вот что-то изменит всё, что вот что-то сдвинет эту хрупкую конструкцию, которая ещё держится, но держится на волоске.

— Анна Сергеевна, меня вызывали?

— Да, Лена. Садись.

Она садится напротив, и я смотрю на неё, и я думаю, что она красивая, что она молодая, что она живая, и я думаю, что я должна ей сказать, что я должна ей показать, что я должна ей объяснить, и я достаю папку, и я кладу её на стол, и я открываю, и я показываю ей документы, и я говорю.

— Лена, совет директоров принял решение. Ты уволена по статье за нарушение конфиденциальности.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её лицо меняется, как краска сходит с её щёк, как её глаза расширяются, как её пальцы сжимают папку, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это первый удар, первый, но не последний, и я жду, что она скажет, что она придумает, и она молчит, и я вижу, как она ищет слова, как она ищет выход, как она ищет ложь, и я думаю, что это неважно, что любая ложь будет прозрачной, что любая ложь будет прочитана, что я уже знаю ответ, что я знаю всё, и я продолжаю.

— Я не отдала тебя под суд, Лена. Я сказала совету, что ты стала жертвой фишинга, что тебя взломали, что тебя заставили, и я думаю, что ты должна это знать, что ты должна это понимать, что я спасла тебя, что я дала тебе шанс, что я не уничтожила тебя, и я думаю, что ты должна быть благодарна.

Она смотрит на меня, и я вижу, как она понимает, как она осознаёт, что это не милосердие, что это не сострадание, что это пытка, что это игра, в которой она не знает правил, в которой она не знает, как выиграть, в которой она уже проиграла, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что она страдает, что она мучается, что она не знает, что делать, и я жду, что она скажет, что она придумает, и она молчит, и я вижу, как она ищет слова, как она ищет выход, как она ищет ложь, и я думаю, что это неважно, что любая ложь будет прозрачной, что любая ложь будет прочитана, что я уже знаю ответ, что я знаю всё, и я продолжаю.

— Подпиши обходной лист. Сегодня. И больше я тебя не хочу видеть в этой компании.

Она смотрит на меня. Долго. Молча. И потом она говорит, тихо, ровно, как человек, который уже всё решил, как человек, который уже всё обдумал, как человек, который живёт в другой реальности.

— Ты не спасла меня, Анна.

Я смотрю на неё. И я не понимаю, что она говорит, что она имеет в виду, почему она говорит, и я спрашиваю.

— Что?

— Ты не спасла меня. Ты сохранила свою репутацию. Тебе плевать на людей, Анна. Тебе плевать на меня. Тебе плевать на Олега. Тебе плевать на Кирилла. Тебе плевать на всех, кроме себя. Поэтому Олег выбрал меня.

Я смотрю на неё. И я вижу, что она права, что она частично права, что в её словах есть доля правды, что мне плевать, что мне всё равно, что я не чувствую, что я не люблю, что я не живу, что я просто функционирую, что я просто существую, что я просто железобетонная конструкция, и я думаю, что это невыносимая правда, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что я должна признать, что я должна согласиться, что я должна сказать, что она права, что я виновата, что я была неправа, что я была жестока, что я была слепа, что я была глупа, но я не признаю, не соглашаюсь, не говорю, я просто смотрю на неё, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

И потом я говорю.

— Он выбрал не тебя, Лена. Он выбрал слабость. А я ошиблась в его силе.

Она смотрит на меня. И я вижу, как она понимает, как она осознаёт, что это не ответ, что это не оправдание, что это приговор, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и она встаёт, и она берёт обходной лист, и она подписывает его, и она кладёт его на стол, и она разворачивается, и она идёт к двери, и я смотрю ей вслед, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и она выходит, и дверь закрывается, и я сижу одна в кабинете, и я смотрю на обходной лист с её подписью, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.