Я готовлю этот ужин две недели, и это не просто ужин, это операция, спланированная с точностью часового механизма, где каждая деталь имеет значение, где каждое слово взвешено, где каждый взгляд рассчитан, и я выбираю ресторан не случайно, не тот, куда ходят офисные работники на бизнес-ланч, а тот, куда ходят люди, которые хотят показать, что они могут себе это позволить, ресторан на Патриках, с тяжёлыми бархатными портьерами, с приглушённым светом, с столами, накрытыми белоснежными скатертями, с приборами, которые блестят так, что в них видно своё искажённое отражение, и я бронирую отдельный зал, маленький, на четыре стола, чтобы никто не мешал, чтобы никто не слышал, чтобы мы были втроём, как семья, как та семья, которой мы больше не являемся, но которую мы ещё изображаем, как актёры, которые забыли, что пьеса давно закончилась, но продолжают играть, потому что не знают, как выйти со сцены.

Я звоню Олегу в понедельник, голос ровный, деловой, как у человека, который обсуждает рабочие вопросы, и говорю, что нужно обсудить срыв контракта по второму корпусу, что есть нюансы, которые нельзя решить по телефону, что нужно встретиться, и он соглашается, потому что он профессионал, потому что он не может отказать, потому что он не знает, что это не рабочий ужин, что это засада, что это ловушка, в которую он идёт, как солдат, который не знает, что его ждут. Я звоню Елене во вторник, голос такой же, ровный, деловой, и говорю, что нужно обсудить её ошибки в расчётах, что нужно понять, как минимизировать последствия, что нужно встретиться с подрядчиком, и она соглашается, потому что она боится, потому что она чувствует вину, потому что она не знает, что это не разговор о работе, что это суд, что это трибунал, на котором она будет подсудимой, а я судьёй, а Олег, сам того не зная, свидетелем, который пришёл на собственную казнь.

Я выбираю меню сама, не доверяя никому, заказываю утку по-пекински, которую готовят два часа, заказываю стейки рибай, средней прожарки, заказываю салат с трюфелем, заказываю вино, красное, тосканское, которое стоит столько, сколько стоит хорошая подержанная машина, и я не смотрю на цену, потому что сегодня я не считаю деньги, сегодня я считаю другое, я считаю удары, которые нанесу, я считаю раны, которые открою, я считаю кровь, которая польётся, не настоящая, но та, которая хуже настоящей, кровь души, кровь гордости, крови самолюбия.

Я приезжаю в ресторан за час до назначенного времени, и зал уже накрыт, и я сижу за столом, и смотрю на приборы, на бокалы, на салфетки, сложенные лебедями, и я думаю, что это сюрреализм, что я сижу в ресторане, который стоит как крыло самолёта, и готовлюсь ужинать с мужем и его любовницей, и я не чувствую абсурда, не чувствую боли, не чувствую ничего, кроме холодного, ровного ожидания, как у хищника, который сидит в засаде и ждёт, когда жертва войдёт в его зону, и я знаю, что они войдут, потому что я их позвала, потому что я их пригласила, потому что я расставила сети, и они идут, не зная, что идут в эти сети.

Первым приходит Олег, в костюме, в белой рубашке, без галстука, и я смотрю на него, и думаю, что он красивый, что он всегда был красивым, что я просто перестала это замечать, и он садится напротив меня, и мы здороваемся, сухо, формально, как коллеги, как люди, которые видятся по работе, и он спрашивает, где Елена, и я отвечаю, что она сейчас подойдёт, и он кивает, и смотрит в меню, и я смотрю на него, и думаю, что он не знает, что я знаю, что он не знает, что я видела, что он не знает, что я читаю его переписку, что я знаю про книги, про джаз, про депрессию, что я знаю про резинки, про причал, про руки на перилах, и я думаю, что это несправедливо, что он живёт в иллюзии, что я ничего не знаю, что он думает, что он в безопасности, что он думает, что он контролирует ситуацию, и я думаю, что сегодня он поймёт, что он не контролирует ничего, что сегодня я контролирую всё, что сегодня я держу в руках нити, и я буду дёргать за них, и он будет танцевать, и она будет танцевать, и я буду смотреть, и я буду получать удовольствие, садистское, тёмное, удовольствие, которого я не чувствовала годами.

Елена приходит через десять минут, в сером платье, в туфлях на высоком каблуке, с волосами, собранными в пучок, и я смотрю на неё, и думаю, что она красивая, что она молодая, что она живая, и она здоровается со мной, и здоровается с Олегом, и садится рядом с ним, не напротив, а рядом, и я замечаю это, и я думаю, что это не случайность, что она выбрала место рядом с ним, что она хочет быть ближе, что она хочет, чтобы я видела, что они вместе, что они пара, что они не просто коллеги, и я не говорю ничего, я просто улыбаюсь, и заказываю вино, и мы начинаем ужин.

Первые двадцать минут мы говорим о работе, о поставках, о сроках, о логистике, и я задаю вопросы, и Олег отвечает, и Елена дополняет, и всё идёт нормально, как на обычном деловом ужине, и я пью вино, и я ем утку, и я улыбаюсь, и я думаю, что это только начало, что это прелюдия, что сейчас начнётся настоящая музыка, музыка, которую я дирижирую, музыка, в которой я первый скрипач, и они будут играть по моей нотам, и они не будут знать, что играют, пока не будет слишком поздно.

Я жду, когда официант унесёт основные блюда, и когда принесёт десерт, и когда нальёт ещё вина, и когда я почувствую, что момент настал, что они расслабились, что они думают, что ужин подходит к концу, что они думают, что всё прошло нормально, что они думают, что они вышли из зоны опасности, и в этот момент я начинаю.

— Лена, — говорю я, и голос мой ровный, спокойный, как у человека, который задаёт обычный вопрос, — а ваш муж знает, что вы работаете допоздна?

Я смотрю на неё, и она замирает, и я вижу, как её лицо меняется, как краска сходит с её щёк, как её глаза расширяются, как её пальцы сжимают бокал, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что это первый удар, первый, но не последний, и я жду, что она ответит, что она скажет, что она придумает, и она молчит, и я вижу, как она ищет слова, как она ищет выход, как она ищет ложь, и я думаю, что это неважно, что любая ложь будет прозрачной, что любая ложь будет прочитана, что я уже знаю ответ, что я знаю, что у неё нет мужа, что я проверяла, что я знаю всё, что я знаю про её квартиру, про её машину, про её жизнь, про её одиночество, про то, что она живёт одна, что у неё нет никого, кроме работы, кроме Олега, кроме меня, и я думаю, что это трагедия, что она молодая, красивая, умная, и у неё нет никого, и она выбрала моего мужа, и я думаю, что это не любовь, что это отчаяние, что это поиск, что это попытка заполнить пустоту, которая внутри неё, и я почти жалею её, почти, но не совсем, потому что она выбрала, потому что она знала, потому что она видела кольцо на его пальце, потому что она не остановилась.

— Анна Сергеевна… — начинает она, и голос её дрожит.

— Что? — спрашиваю я, и улыбаюсь, и пью вино. — Вы стесняетесь? Вы не хотите говорить о личном? Вы сказали мне, что личное за скобками, помните? Но сейчас мы не на работе, сейчас мы ужинаем, сейчас мы как семья, и я просто интересуюсь, как ваш муж относится к тому, что вы так много работаете.

Олег смотрит на меня, и я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на тревогу, на понимание, на то чувство, которое бывает, когда ты чувствуешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно, и он говорит:

— Анна, зачем ты…

— Зачем я что? — спрашиваю я, и поворачиваюсь к нему. — Я просто спрашиваю. Или это запретная тема? Или у Лены нет мужа? Или у неё есть кто-то, о ком она не хочет говорить? Или это ты, Олег? Или это ты тот, с кем она работает допоздна?

Я смотрю на него, и он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что это не рабочий ужин, что это не обсуждение контракта, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, что-то, что уже случилось, что уже здесь, что уже между нами, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что он наконец понял, что он наконец осознал, что он наконец почувствовал то, что чувствую я, страх, ужас, панику, ощущение, что земля уходит из-под ног, что воздух кончается, что дышать нечем.

— Анна, хватит, — говорит он, и голос его твёрдый, но я вижу, что он дрожит, что он не уверен, что он не знает, как себя вести, что он не знает, что делать, что он впервые за двадцать лет не знает, как реагировать, потому что он офицер, потому что он привык к приказам, к чётким ситуациям, к понятным правилам, а здесь правил нет, здесь хаос, здесь я, и я не подчиняюсь правилам, я их создаю, я их ломаю, я их переписываю под себя.

— Что, майор, тоже устал? — говорю я, и улыбаюсь, и смотрю на него, и думаю, что это садизм, что это жестокость, что это то, чего я не должна делать, но что я делаю, потому что не могу остановиться, потому что внутри меня что-то сломалось, что-то, что держало меня, что-то, что делало меня нормальной, что-то, что делало меня человеком, и теперь этого нет, теперь есть только я, и моя злость, и моя боль, и моя жажда, жажда отомстить, жажда причинить боль, жажда, чтобы они почувствовали то, что чувствую я, чтобы они поняли, чтобы они осознали, чтобы они увидели, что они сделали, что они разрушили, что они убили.

Елена встаёт. Тихо, медленно, как человек, который не верит, что это происходит, как человек, который хочет уйти, но не может, потому что ноги не слушаются, потому что тело не подчиняется, потому что она в шоке, в ужасе, в панике, и она смотрит на меня, и я смотрю на неё, и я вижу в её глазах слёзы, но она не плачет, она держится, она молодая, она сильная, она не хочет показать слабость, не хочет показать, что ей больно, не хочет показать, что я победила, и я думаю, что она права, что она не должна показывать, что она должна держаться, что она должна быть сильной, потому что если она заплачет, если она сломается, если она упадёт, то я не получу удовольствия, потому что мне нужна борьба, мне нужно сопротивление, мне нужно, чтобы она держалась, чтобы я могла её сломать, чтобы я могла её добить, чтобы я могла почувствовать, что я сильнее, что я лучше, что я победила.

— Анна Сергеевна, — говорит она тихо, и голос её ровный, несмотря на слёзы, — я не понимаю, о чём вы.

— Не понимаете? — спрашиваю я, и смеюсь, коротко, зло, без веселья. — Хорошо. Тогда я объясню. Вы носите резинки для волос, чёрные, с бусинами. У меня короткая стрижка, мне они не нужны. Но они есть у моего мужа, в его рюкзаке, и я нашла их месяц назад, и я думала, что это ваши, но потом я поняла, что у вас волосы до плеч, вам не нужны резинки, и я подумала, что это чьи-то ещё, и я подумала, что у моего мужа есть другая женщина, не вы, а кто-то ещё, и я думаю, что это даже хуже, что он изменяет мне не с вами, а с кем-то, кого я даже не знаю, и я думаю, что вы просто его коллега, которая просто приносит мне кофе, и я думаю, что я была неправа, что я подозревала вас, и я хочу извиниться, и я хочу, чтобы вы знали, что я ценю вашу работу, и я хочу, чтобы вы остались в компании, и я хочу, чтобы вы простили меня за этот странный вопрос про мужа.

Я смотрю на неё, и она смотрит на меня, и я вижу, как она понимает, как она осознаёт, что это не извинение, что это не комплимент, что это пытка, что это игра, в которой она не знает правил, в которой она не знает, как выиграть, в которой она уже проиграла, и я думаю, что это прекрасно, что это именно то, чего я хотела, что она страдает, что она мучается, что она не знает, что делать, и я поворачиваюсь к Олегу, и он смотрит на меня, и в его глазах то, что я не могу разобрать, то, что я не хочу разбирать, потому что если я разберу, если я пойму, если я осознаю, то я не смогу продолжать, то я сломаюсь, то я упаду, то я заплачу, и я не хочу плакать, я не хочу падать, я не хочу ломаться, я хочу побеждать, я хочу мстить, я хочу, чтобы они чувствовали то, что чувствую я.

— Олег, — говорю я, и улыбаюсь, — ты не хочешь что-то сказать? Ты не хочешь защитить свою коллегу? Ты не хочешь объяснить мне, что я неправа, что я всё придумала, что резинки — это не то, о чём я думаю, что причал — это не то, что я видела, что переписка — это не то, что я читала?

Он молчит. Смотрит на меня. И я вижу, что он всё понимает, что он знает, что я знаю, что он знает, что я всё знаю, что игра кончилась, что маска упала, что иллюзия разрушена, что правда вышла наружу, и он не может её спрятать, не может отрицать, не может лгать, потому что я уже всё видела, всё слышала, всё знаю, и он сидит, и смотрит на меня, и молчит, и я думаю, что это его приговор, что это его капитуляция, что это его поражение, и я получаю удовольствие, садистское, тёмное, удовольствие, которого я не чувствовала годами, удовольствие, которое не делает меня счастливой, которое не делает меня радостной, которое просто заполняет пустоту, которая внутри меня, на мгновение, на секунду, на миг, а потом пустота возвращается, и я снова чувствую боль, снова чувствую усталость, снова чувствую, что я не хочу продолжать, что я не хочу мстить, что я не хочу побеждать, что я просто хочу, чтобы всё это кончилось, чтобы я могла уйти, чтобы я могла забыть, чтобы я могла начать заново.

Но я не ухожу. Я сижу. Я пью вино. Я смотрю на них. И я думаю, что это не конец, что это только начало, что впереди ещё много всего, что впереди развод, дележ, Кирилл, одиночество, пустота, и я думаю, что я готова, что я справлюсь, что я выдержу, что я железобетонная конструкция, и железобетон не трескается, железобетон выдерживает, железобетон стоит, даже когда внутри всё рушится.

Елена уходит первой. Тихо, не прощаясь, и я смотрю ей вслед, и думаю, что она плачет, что она рыдает, что она проклинает меня, и я думаю, что она имеет право, что она молодая, что она не заслужила этого, что она просто полюбила, что она просто хотела быть счастливой, что она просто искала тепла, и я думаю, что я жестокая, что я беспощадная, что я монстр, и я думаю, что это правда, что я монстр, что я стала монстром, что я превратилась в монстра, и я не знаю, как вернуться, как стать снова человеком, как снова чувствовать, как снова любить, как снова жить.

Олег уходит вторым. Он не говорит ни слова. Он просто встаёт, кладёт на стол деньги за ужин, и уходит, и я смотрю ему вслед, и думаю, что это конец, что наш брак кончился, что наша семья разрушена, что наша жизнь кончилась, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это справедливо, что мы оба заслужили это, что мы оба устали, что мы оба хотим, чтобы всё это кончилось, и я думаю, что теперь я свободна, что теперь я могу дышать, что теперь я могу жить, и я сижу одна в ресторане, и пью вино, и смотрю на пустые стулья, и думаю, что это сюрреализм, что я сижу в ресторане, который стоит как крыло самолёта, и что я только что разрушила свою жизнь, и что мне всё равно, и что я счастлива, и что я несчастна, и что я не знаю, что я чувствую, и что я не хочу знать, и что я просто хочу, чтобы всё это кончилось.

Кирилл убегает через три дня.

Я не замечаю сразу, я прихожу домой поздно, в десять вечера, и я думаю, что он уже спит, что он закрылся в своей комнате, что он играет в компьютер, что он не хочет меня видеть, что он не хочет со мной разговаривать, и я думаю, что это нормально, что он имеет право, что он устал, что он зол, что он обижен, и я иду в свою комнату, и я снимаю одежду, и я иду в душ, и я стою под горячей водой, и я думаю об ужине, о Елене, о Олеге, о том, что я сделала, о том, что я разрушила, о том, что я больше не могу вернуться, и я думаю, что это правильно, что это справедливо, что я заслужила это, и я выхожу из душа, и я иду в комнату Кирилла, чтобы посмотреть, спит ли он, и я открываю дверь, и комната пустая, и кровать не заправлена, и компьютер выключен, и я думаю, что он в ванной, что он в кухне, что он где-то в квартире, и я иду искать, и я не нахожу, и я думаю, что он у друзей, что он у одноклассника, что он просто остался ночевать, и я не паникую, потому что я не знаю, что это побег, что это не просто ночёвка, что это не просто каприз, что это что-то другое, что-то страшное, что-то, от чего нельзя убежать, что-то, что уже случилось.

Я звоню его друзьям, и никто не знает, где он, и я звоню его одноклассникам, и никто не видел его, и я звоню Олегу, и он не берёт трубку, и я думаю, что он на объекте, что он занят, что он не может говорить, и я думаю, что я одна, что я должна сама, что я должна найти его, что я должна спасти его, что я должна вернуть его, и я не сплю всю ночь, и я хожу по квартире, и я смотрю в окно, и я думаю, где он, что с ним, жив ли он, цел ли он, в безопасности ли он, и я не знаю, и я не могу ничего сделать, и я просто жду, и я молюсь, и я думаю, что если он вернётся, если он будет в безопасности, если с ним всё будет хорошо, то я изменюсь, то я стану другой, то я буду лучше, то я буду любить его, то я буду слушать его, то я буду рядом, то я буду матерью, а не функцией, а не начальником, а не железобетонной конструкцией.

Он возвращается через два дня, и я нахожу его в подъезде, на лестничной клетке, между третьим и четвёртым этажом, он сидит на ступеньках, с бутылкой пива в руке, в куртке, без шапки, с красными глазами, с грязным лицом, и я смотрю на него, и я не знаю, что чувствовать, я не знаю, радоваться ли мне, что он жив, что он цел, что он в безопасности, или злиться, что он убежал, что он заставил меня волноваться, что он заставил меня бояться, что он заставил меня думать, что я его потеряла, и я подхожу к нему, и я смотрю на него, и он смотрит на меня, и мы молчим, и я думаю, что я должна сказать, что я должна сделать, что я должна его обнять, что я должна его простить, что я должна его любить, и я не могу, потому что я устала, потому что я измотана, потому что я потратила все силы на то, чтобы найти его, на то, чтобы бояться, на то, чтобы ждать, и теперь у меня нет сил на любовь, нет сил на прощение, нет сил на что-либо, кроме злости, кроме усталости, кроме пустоты.

— Пойдём домой, — говорю я, и голос мой ровный, спокойный, как у человека, который не чувствует ничего, как у человека, который уже всё решил, как у человека, который просто хочет, чтобы всё это кончилось.

Он встаёт. Медленно, неохотно, как человек, который не хочет идти, который не хочет возвращаться, который не хочет домой, и я думаю, что я понимаю, что я понимаю, почему он не хочет, потому что дом это не место, где его любят, где его ждут, где его принимают, дом это место, где его ругают, где его контролируют, где его не видят, и я думаю, что он прав, что он не хочет, что он имеет право, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что он уже не мой, что он уже чужой, что он уже живёт свою жизнь, в которой меня нет.

Мы идём домой, молча, и я думаю, что я должна сказать, что я должна сделать, что я должна его простить, что я должна его обнять, что я должна его любить, и я не могу, потому что я устала, потому что я зла, потому что я обижена, потому что он заставил меня волноваться, потому что он заставил меня бояться, потому что он заставил меня думать, что я его потеряла, и я думаю, что я имею право злиться, что я имею право обижаться, что я имею право на свои чувства, и я думаю, что я хочу его ударить, что я хочу его наказать, что я хочу, чтобы он почувствовал то, что чувствую я, и я не знаю, откуда эта мысль, откуда эта злость, откуда это желание причинить боль, и я думаю, что я монстр, что я стала монстром, что я превратилась в монстра, и я не знаю, как вернуться, как стать снова человеком, как снова чувствовать, как снова любить.

Мы входим в квартиру, и я закрываю дверь, и я поворачиваюсь к нему, и я смотрю на него, и он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не страх, не раскаяние, что-то другое, что-то похожее на вызов, на то чувство, которое бывает, когда ты устал защищаться, устал оправдываться, устал быть тем, кем тебя хотят видеть, и ты просто делаешь то, что считаешь нужным, даже если это неправильно, даже если это плохо, даже если это приведёт к последствиям, потому что тебе всё равно, потому что ты устал, потому что ты больше не можешь, и я поднимаю руку, и я думаю, что я ударю его, что я ударю его впервые, что я никогда не поднимала на него руку, что я всегда считала, что это неправильно, что это жестоко, что это то, чего я никогда не сделаю, и я думаю, что я сделаю это, что я ударю его, что я причиню ему боль, что я отомщу ему за всё, за его побег, за его пиво, за его молчание, за его вызов, за его глаза, за его жизнь, за мою жизнь, за всё, что случилось, за всё, что разрушено, за всё, что потеряно, и я замахиваюсь, и я думаю, что я ударю, и я не ударю, и я не знаю, что я сделаю, и я не знаю, что я хочу, и я просто замираю, и я смотрю на него, и он смотрит на меня, и я вижу, как он не отстраняется, как он не закрывается, как он не боится, как он просто стоит, и ждёт, и я думаю, что он знает, что я не ударю, что он знает, что я не способна, что он знает, что я не монстр, что я не жестокая, что я не беспощадная, что я просто устала, что я просто зла, что я просто обижена, и я думаю, что он прав, что я не монстр, что я не жестокая, что я не беспощадная, и я опускаю руку, и я думаю, что я не могу, что я не хочу, что я не буду, и я стою, и смотрю на него, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать.

И тогда он говорит.

— Бей.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И его глаза не глаза мальчика, не глаза подростка, это глаза человека, который видел слишком много, который устал, который не верит, который потерял надежду, и он говорит:

— Бей. Все бьют.

Я стою. Слушаю. И внутри тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь.

— Отец бьёт тебя изменой, — говорит он, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который констатирует факт, как у человека, который давно всё понял, как у человека, который живёт с этим знанием, и который устал от этого знания. — Ты бьёшь меня работой. Я бью всех мордой.

Он смотрит на меня. И я смотрю на него. И я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это формула нашей семьи, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — разрушение, и что мы все разрушаем друг друга, что мы все причиняем друг другу боль, что мы все бьём, и что мы все биты, и что мы все в этом вместе, и что это называется семьёй.

— Мы семья, — говорит он.

И я опускаю руку. Полностью. И я стою, и смотрю на него, и я не знаю, что сказать, что сделать, что чувствовать, и я думаю, что это самый сильный момент в моей жизни, что это момент, который определит всё, что будет дальше, что это момент, после которого ничего не будет, как было, что это момент, который разделит мою жизнь на до и после, и что я не знаю, что будет после, и что я боюсь, и что я не хочу бояться, и что я просто хочу, чтобы всё это кончилось, чтобы я могла дышать, чтобы я могла жить, чтобы я могла любить, чтобы я могла быть матерью, а не функцией, а не начальником, а не железобетонной конструкцией.

Я подхожу к нему. И я обнимаю его. Впервые за много лет, впервые с тех пор, как он стал подростком, с тех пор, как он перестал быть маленьким мальчиком, с тех пор, как он перестал нуждаться во мне, с тех пор, как он перестал бежать ко мне, когда ему страшно, с тех пор, как он перестал прятаться за мою спину, с тех пор, как он перестал плакать, когда больно, и я обнимаю его, и он не отстраняется, и он не отталкивает меня, и он просто стоит, и позволяет мне обнимать его, и я чувствую, как он дрожит, как он плачет, тихо, без звука, как он устал, как он измотан, как он потратил все силы на то, чтобы нести этот груз, на то, чтобы быть сильным, на то, чтобы не показывать слабость, и я думаю, что я плохая мать, что я не справилась, что я не смогла, что я потеряла его, что он уже не мой, что он уже чужой, и я думаю, что я хочу его вернуть, что я хочу его спасти, что я хочу его любить, что я хочу быть матерью, и я думаю, что я попробую, что я буду стараться, что я изменюсь, что я стану другой, что я буду лучше, и я думаю, что это обещание, которое я даю себе, которое я даю ему, которое я даю нашей семье, и что я не знаю, смогу ли я его выполнить, но что я попробую, что я буду стараться, что я не сдамся, что я не отступлю, что я буду бороться, и что я буду любить его, и что я буду рядом, и что я буду матерью.

Мы стоим в прихожей, и я обнимаю его, и он плачет, и я плачу, и мы оба устали, и мы оба измотаны, и мы оба потратили все силы на то, чтобы нести этот груз, и теперь у нас нет сил на что-либо, кроме этого объятия, кроме этих слёз, кроме этой тишины, и я думаю, что это всё, что у нас есть, что это всё, что осталось, что это всё, что мы можем дать друг другу, и что этого достаточно, и что этого слишком мало, и что этого слишком много, одновременно.