Трещина расходилась по чёрному узлу.

Я видела каждое ответвление. Одно тянулось к левому глазу, второе — к правому, третье впивалось в источник Бастиана. Если узел распался бы сразу, осколки магии прошли бы по нерву, как стекло по сосуду.

— Не отпускай поток, — сказала я.

— Ты остановилась.

— Я думаю.

Чёрный край дрожал возле нерва. Мне нужно было увидеть, куда уйдёт трещина, а его золотая нить уже нагревала канал.

— Делай это быстрее.

Страх вернул ему привычку командовать. Мне — привычку злиться.

— Ещё одно распоряжение, и я накрою тебя пледом, позову Сэнди и скажу всем, что генерал уснул во время лечения.

Бастиан ослабил хватку на моём запястье.

— Жестокая женщина.

— Работает же.

Я поменяла направление. Вместо того чтобы расширять трещину, провела золотую нить вдоль неё и собрала края чёрной магии. В хирургии нельзя вытаскивать осколок, не увидев, что он задел. Здесь был тот же принцип. Сначала отделить от живого, затем удалить.

Печать сопротивлялась. На коже Бастиана проступила багровая линия, старая метка пленения. Пульс ускорился до опасного. Я уменьшила поток и приложила лёд к виску.

— Смотри на меня.

— С закрытыми глазами?

— Представляй. Это помогает удерживать зрительный путь активным.

Совет прозвучал странно даже для меня. Обычно пациенту показывают точку на стене; мой пациент пока мог смотреть только изнутри.

— Что именно представлять?

— Синее платье. Мои руки.

Я назвала самое безопасное и знакомое. Бастиан, конечно, выбрал другое.

— Твоё лицо!

Я едва не сбилась. Чёрная нить воспользовалась мгновением и затянула трещину. Пришлось снова искать край.

— Лучше платье, — пробурчала я.

Бастиан улыбнулся с закрытыми глазами. Пульс выровнялся.

Я повела золотой поток по второму витку. Теперь понимала устройство узла: украденная магия Вивиан получила приказ не пропускать зрительный импульс к источнику. Для неё Бастиан всё ещё был пленником, которого нужно было удерживать в темноте. Чужой заклинатель заставил врачующую силу причинять боль всякий раз, когда глаз пытался работать.

Отменить приказ мог источник той же силы.

Моё тело.

Я открыла собственный канал. Голубая магия потекла от ладоней навстречу золотой. Узел сжался между ними. Боль ударила через связь, и на секунду я увидела камеру, цепи, раскалённую иглу возле лица Бастиана. Чужая память печати пыталась напугать меня тем, что делала с ним.

— Я здесь, — сказал Бастиан.

Теперь он удерживал меня голосом.

— Знаю.

— Ты перестала дышать.

Я выдохнула. Посчитала до четырёх, как учила пациентов перед болезненной процедурой. Голубой поток дрогнул, но не порвался.

Золото и голубой свет встретились в центре узла.

Печать узнала силу Вивиан.

Тёмные витки раскрылись один за другим. Я не стала вырывать их — сняла с нерва, собрала в пустой участок канала и закрыла там, чтобы остаток не вернулся. Слева. Справа. Возле источника.

Последний слой держался за старый ожог.

Бастиан застонал и повернул голову. Тонкая струйка крови пошла из носа.

— Останавливаемся, — решила я.

— Нет.

— Я не спрашиваю.

Кровь уже дошла до верхней губы. Я стерла её краем салфетки и ещё раз проверила проводимость нерва.

— Если остановишь сейчас, узел снова закроется.

Он был прав. Я ненавидела это сильнее, чем его упрямство.

Проверила зрачок через магию: кровоизлияния не было, нерв проводил сигнал, давление повышено, но пока допустимо. У нас было несколько секунд.

— Не шевелись. Сейчас я серьёзно.

Бастиан попытался ответить, но в этот раз только кивнул. Даже ему не хватило воздуха на спор.

Я уперлась коленом в кушетку. Под каблуком хрустнул кусок льда; миска давно опрокинулась, вода добралась до подола. Потом пришлось бы объяснять Сэнди, почему лечебная комната выглядела так, как если бы здесь дрались ведром.

Голубой поток вошел в последний виток.

Бастиан вскрикнул — коротко, зло — и закусил губу. С ближайшей лампы слетела заслонка. Свет ударил мне в глаза, зеркало за спиной лопнуло, по столу покатился пузырёк настоя и стукнулся о ножку кушетки.

Я ничего не подняла. Удерживала его голову локтем, одной ладонью вела золотую нить, второй собирала чёрную магию. Она прошла через пальцы с мерзким холодом, от которого онемели ногти.

Сопротивление исчезло раньше, чем я ожидала.

Я едва успела оборвать поток, чтобы собственная сила не ударила по открытому нерву. Узла больше не было. На его месте осталась чистая золотая линия.

— Всё, — выдохнула я. — Бастиан, слышишь?

Он лежал слишком тихо.

Я уронила салфетку, прижала пальцы к шее, потом зачем-то наклонилась к груди, хотя пульс уже нашла. Сердце билось ровно. Дыхание глубокое. Зрачки под веками отвечали на приглушённый свет. Обычный обморок — и всё же я пересчитала удары два полных раза.

Пока ждала, вытерла кровь с его губы, подсунула валик под ноги и собрала с пола пузырёк. Руки были заняты, значит, не успевали дрожать.

Бастиан пришел в себя, когда я меняла мокрую ткань у виска. Поморщился, попробовал сесть и уперся в мою ладонь.

— Лежать. Печати нет. Глаза пока держи закрытыми.

— Получилось? — всё равно спросил он.

— Получилось. А теперь лежать.

Он провел языком по пересохшим губам и попытался прислушаться к собственному зрению, как раньше прислушивался к шагам.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Я зажгла одну лампу на самом слабом уровне, прикрыла заслонку и проверила комнату. Зеркало разбито, на полу лёд и вода, инструменты раскиданы. Сама дрожала так, что едва застегнула футляр.

Бастиан лежал тихо. Слишком тихо.

— Теперь? — спросил он.

Я села рядом и подняла лампу. Свет направила в стену, оставив лицо в мягкой тени.

— Открывай медленно. Если будет резкая боль — сразу закрыть. Не пытайся смотреть в окно.

Он медлил.

Человек, который требовал вернуть глаза, боялся поднять веки. Я взяла его за руку и забыла о роли лекаря. Он не должен был проходить последнюю секунду один.

— Я здесь, — сказала я.

Бастиан открыл глаза.

Сначала зрачки резко сузились. Он моргнул, прищурился, посмотрел в стену, на лампу, на наши сцепленные руки. Потом поднял взгляд к моему лицу.

Я перестала дышать.

Бастиан смотрел долго. Видел тёмные волосы Вивиан, её серые глаза, родинку возле губ, которую сам наверняка помнил лучше меня. Его лицо оставалось неподвижным.

— Что ты видишь? — спросила я.

— Тебя.

— Сколько пальцев?

Я подняла два. Он поморщился.

— Виктория.

— Ответь на вопрос.

Я не могла удержать пальцы от дрожи. Опустила их, снова подняла и заставила замереть.

— Два.

— Теперь следи за пальцем. Головой не двигать. И не смотри на лампу, я ещё не проверила адаптацию.

Он начал смеяться. Сначала тихо, потом закрыл лицо ладонью и смеялся так, что мне пришлось снова проверять пульс. В смехе срывалось что-то больное, накопленное за месяцы темноты.

— Что? — спросила я, уже сердясь от страха.

— Первое, что я вижу после слепоты, — лицо женщины, которую оплакивал. А она запрещает мне смотреть на свет и тычет пальцами.

Я опустила руку.

— Мне выйти?

Бастиан перестал смеяться. Сел, хотя я снова попыталась удержать его, и коснулся моего лица обеими ладонями. Теперь пальцы не искали линию вслепую. Он видел, куда касался.

— Нет. Я вижу её лицо. Но узнаю тебя.

— Откуда?

Я задала вопрос раньше, чем успела защититься. Сейчас мне важнее диагноза было услышать, что моё имя выдержало встречу с этим лицом.

— Ты сердишься, когда боишься. Вивиан замолкала. Ты сначала считаешь мой пульс, потом разрешаешь мне чувствовать. И только ты способна вернуть человеку зрение, чтобы сразу запретить им пользоваться.

Я смеялась и плакала одновременно. Бастиан вытер слезу большим пальцем, рассмотрел её, моё лицо, волосы, складки синего платья. Жадно и медленно, как в тот день, когда впервые различил цвет.

Потом перевел взгляд на комнату. На схему, треснувшее зеркало, собственную чёрную повязку возле кушетки.

— Никто не должен узнать, — сказал он.

Радость оборвалась.

— Полное зрение может вывести Дэмиана на ошибку, — продолжил Бастиан. — Он уверен, что контролирует мои слепые зоны. Пусть будет уверен и дальше.

В дверь постучала Сэнди. Я спрятала испорченную схему под чистые листы, потушила лампу и только потом открыла. На пороге стоял Арден с дорожной запиской.

— Перехвачено у южной заставы, — сказал он. — Лорд Дэмиан выехал из столицы ночью. Будет здесь к рассвету.

Бастиан поднял с кушетки чёрную повязку.

— Значит, к рассвету я снова ослепну.