Прошло восемь дней.

Восемь утренних осмотров, восемь процедур и почти две сотни знаков в моей таблице. Бастиан различал самые мелкие буквы, если подходил вплотную. Узнавал людей по лицам с трёх шагов. Мог найти серую пуговицу на чёрной ткани и всё равно терпеливо отвечал Ардену, что видит только смутное пятно.

Физически глаза восстановились.

Печать оставалась.

Она вела себя коварно. В полутьме отпускала зрение, при ярком свете затягивала дымкой. После усталости сжималась вокруг нерва и возвращала боль. Любой магистр объявил бы лечение завершённым чудом. Мне этого было мало.

Утром девятого дня я разложила на столе схему, нарисованную после канала Гигейи. Рядом поставила зеркало, три лампы с регулируемыми заслонками, миску со льдом и пузырёк сонного настоя на случай судорог.

Бастиан вошел и сразу заметил пузырёк.

— Ты говорила, что сонная магия мешает контролировать источник.

— Это запасной вариант, — ответила я. — Надеюсь, он не понадобится.

Он взял пузырёк, прочитал подпись и поставил на прежнее место с излишней осторожностью. Обычно Бастиан просто требовал убрать всё лишнее.

— Обнадёживает.

Он попытался усмехнуться. Не получилось.

За прошедшие дни Бастиан ни разу не спросил, когда начнём последнюю процедуру. Каждый раз садился, выполнял указания и уходил разбирать донесения. Я думала, он давал мне время подготовиться.

Теперь увидела, что время нужно было ему.

Я закрыла дверь. В коридоре осталась Сэнди с приказом никого не впускать. Про беременность и Гигейю она знала лишь необходимое: ребёнок здоров, ритуал не навредил. Моего имени при ней Бастиан пока не произносил.

— Метод рискованный, — начала я. — Повреждённые ткани зажили. Если бы дело было только в ранах, ты уже видел бы нормально. Остаётся замок вокруг зрительного нерва.

Я показала рисунок. Бастиан наклонился над ним и провел пальцем по чёрному узлу.

— Ты собираешься пропустить мою силу через печать к себе.

— Да. Украденная магия принадлежит этому телу и узнаёт его. Пока я лечила снаружи, узел защищался. Если направить поток от твоего источника к отпечатку, он может открыться.

Последнее слово повисло между нами. На схеме всё выглядело почти просто: две стрелки и узел. Бумага не показывала ни боли, ни нервов, которые можно обжечь одним неверным движением.

— Может?

— Гигейя показала принцип. На людях его никто не проверял.

Я не стала смягчать. Бастиан слишком долго жил среди людей, которые обещали вернуть зрение за один ритуал, ещё одну боль, ещё одну выжженную полосу на лице. Он имел право знать цену до того, как ляжет на кушетку.

— Если замок разомкнётся неправильно, нерв снова пострадает, — продолжила я. — Возможны сильная боль, судороги, кровоизлияние. В худшем случае улучшение исчезнет окончательно.

Бастиан посмотрел на схему.

— Сколько времени есть на решение?

— Сколько нужно. Замок больше не разрушает глаза. Можем отложить на неделю, месяц или навсегда.

Он отошел к окну. Шторы были закрыты, но по краям пробивался утренний свет. Бастиан видел эти полосы, стол, меня, собственную руку. Мало — и неизмеримо больше, чем в день возвращения.

— В первой комнате я потребовал вернуть мне глаза, — произнес он. — Думал, что согласен на любую цену.

— Тогда ты держался на ярости и заражённой ране. Сложно принимать разумные решения в таком состоянии.

Я вспомнила его меч у самого горла. Тогда страх принадлежал мне одной; Бастиан оставлял себе только ярость, потому что больше держаться было не на чем.

— Сейчас решение разумное. Поэтому я и боюсь.

Признание застало меня врасплох. Бастиан говорил о боли, плене, вине. Страх он всегда прятал за приказом.

Я подошла ближе, но не коснулась его.

— Чего именно?

Он прижал ладонь к стеклу. За ним сад был залит светом, деревья уже сбросили половину листьев.

— Я научился жить в темноте. Ненавидел каждую минуту, но научился. Потом ты вернула движение, цвета, лица. Если потеряю это сейчас, второй раз может оказаться хуже первого.

— Да, — ответила я.

Бастиан обернулся резко.

— Ты должна сказать, что всё получится.

— Не должна. Я врач, а не уличная гадалка. Могу сказать, что подготовилась, ткани выдержат нагрузку лучше, чем восемь дней назад, и я остановлюсь при первых признаках повреждения. Гарантии нет.

Он рассердился. Я увидела знакомое напряжение в челюсти и ждала приказа. Бастиан пошел к кушетке, сел, но не лег.

— А если получится? — спросил он. — Что я увижу первым?

Моё лицо…

Нет.

Лицо Вивиан.

Я взяла со стола чистую салфетку и сложила её дважды, хотя она уже была сложена.

— Приглушённый свет лампы. Потом мои пальцы. Я проверю реакцию зрачков.

— Ты поняла вопрос.

Я провела большим пальцем по краю салфетки. Ещё немного — и ткань расползлась бы по сгибу.

— Поняла.

Он ждал. Я должна была признать, что тоже боялась. В полутьме Бастиан научился узнавать меня по походке, голосу, привычке трогать его лоб раньше, чем задавать вопросы. Полное зрение вернуло бы лицо женщины, которую он любил и оплакивал. Возможно, каждый раз рядом со мной он видел бы потерю.

— Ты увидишь Вивиан, — сказала я. — А потом решишь, сможешь ли видеть меня.

Бастиан встал. Подошел так близко, что схема лечения осталась между нами только на столе.

— Я уже различаю твоё лицо.

— Размытое.

Бастиан нахмурился. Даже сейчас его раздражало, что я могла превратить важный разговор в уточнение диагноза.

— Достаточно, чтобы знать, когда ты снова решаешь за меня.

Он коснулся моего подбородка. За эти дни мы почти не прикасались друг к другу. Сейчас большой палец лег возле губ, и я забыла о лампах, схеме и закрытой двери.

— Я могу испугаться лица, — сказал Бастиан. — Могу вспомнить Вивиан. Могу злиться на тебя. Но выбор всё равно мой.

Я кивнула.

— Твой.

— Тогда начинай.

Бастиан лег. Я проверила пульс, дыхание, реакцию на свет, заставила выпить сладкий отвар. Он поворчал, что не собирается падать в обморок. Я напомнила, как он уже обещал не падать в лесу, и получила первый настоящий смешок за восемь дней.

Потом закрепила ладони у его висков и открыла поток.

Голубая магия вошла медленно. Я прошла через зажившие ткани, нашла зрительный нерв и чёрный узел. Он стал тоньше, чем в канале Гигейи, но по-прежнему держал крепко.

— Не двигайся, — предупредила я.

— Я и не собирался.

Его плечи уже были напряжены. Я поправила валик под шеей и нарочно задержала ладонь, пока мышцы не расслабились.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как сделать что-нибудь героическое и глупое.

— Значит, у тебя есть опыт.

Диалог нужен был нам обоим. Пока Бастиан спорил, дыхание оставалось ровным.

Я нашла его источник возле груди — горячий, тёмно-золотой, с драконьими вспышками. Раньше не касалась так глубоко. Осторожно отделила тонкую нить и направила вверх, к глазам.

Чёрный узел отреагировал сразу.

Бастиан выгнулся. Я удержала его голову и остановила поток.

— Боль?

— Терпимо.

— По шкале от одного до десяти.

Он молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы придумать неправильный ответ. Пальцы тем временем сжали край кушетки.

— Четыре.

— Врёшь.

Бастиан медленно разжал руку. На ткани остались глубокие складки.

— Семь.

Я подождала, пока пульс замедлится, и начала снова. На этот раз повела силу не в центр узла, а вдоль первого витка. Драконье золото коснулось украденной голубой магии.

Раздался звук, похожий на треск тонкого стекла.

Бастиан резко схватил меня за запястье.

В глубине печати появилась первая трещина.