Бастиан не наклонился сразу. Дал мне время отойти, потребовать закончить осмотр или напомнить, что глаза после процедуры должны отдыхать.

Я ничего не сделала.

Он провел пальцем по щеке, словно проверял линию, которую видел размытым светлым пятном. Потом коснулся виска, края брови и остановился у волос.

— Я почти вижу тебя.

— Почти? — усмехнулась я.

Голос прозвучал тише, чем я рассчитывала. Бастиан улыбнулся и скользнул ладонью к моему затылку.

— Тогда скажи, если не хочешь.

Никакой случайности. Он понимал, насколько близко стоял, и спрашивал не врача о процедуре. Я должна была остановить его до того, как всё станет ещё сложнее.

Вместо ответа я приподнялась на носки.

Бастиан поцеловал меня медленно, будто зрение зависело от того, успеет ли он запомнить прикосновение. Первое движение было осторожным. Потом я вцепилась в его рубашку, и осторожность закончилась.

Он провел ладонью по спине, прижал крепче, и я забыла, что ещё недавно считала удары его пульса только как врач. Теперь я считала паузы между поцелуями, потому что в каждую Бастиан проверял, не передумала ли я. Я отвечала раньше, чем он успевал отстраниться.

Он притянул меня ближе. Я чувствовала тепло его тела, запах кедра и слабую горечь лечебного настоя. Бастиан целовал уже требовательнее, но каждый раз оставлял мне возможность отстраниться. Я не воспользовалась ею. Столько дней спорила с ним, останавливала, приказывала лежать и не геройствовать, а сейчас сама забыла обо всех разумных ограничениях.

Раненый бок напомнил о себе раньше совести. Бастиан резко втянул воздух, когда я случайно коснулась повязки.

— Больно? — Я сразу отстранилась и прижала ладонь к его боку, проверяя, не разошлись ли швы.

— Если сейчас скажу «терпимо», ты снова начнёшь спорить? — спросил Бастиан, перехватывая мою руку.

Большим пальцем он коснулся моего запястья, и я на мгновение забыла, зачем вообще проверяла повязку. Пульс под его пальцами выдавал меня быстрее любого признания.

— Я прекращу тебя целовать и уложу в постель, — едва слышно произнесла я.

Бастиан посмотрел на меня с таким серьёзным интересом, будто оценивал оба варианта. Я всё ещё держала ладонь на повязке и чувствовала под ней ровное тепло — швы выдержали.

— Угроза не работает, — решил он и снова наклонился.

Он снова нашел мои губы, однако теперь я удерживала расстояние, чтобы не задеть рану. Бастиан заметил это и тихо рассмеялся прямо в поцелуй. От этого простого звука всё стало слишком настоящим.

В дверь постучали. Мы отступили друг от друга так быстро, что я задела кресло. Арден сообщил из коридора, что принесли донесение от людей, отправленных к северной заставе.

Бастиан надел повязку, а я поправила волосы. Полковник вошел только после разрешения, сделал вид, что не замечает опрокинутое кресло, и передал запечатанный лист.

— Женщину нашли в доме бывшего смотрителя, — доложил он. — Двое охранников задержаны, третий погиб при попытке скрыться. Её везут в безопасное место, выбранное пленником. До поместья сообщение не отправляли.

Обещание Бастиана было выполнено. Я выдохнула и только тогда поняла, что всё ещё держала ладонь возле губ.

— Пленный должен узнать первым, — сказала я. — И сестру нельзя привозить к нему, пока мы не уверены, что печать не отреагирует на встречу.

Арден записал распоряжение. Бастиан велел после этого усилить охрану трёх камер и отдельно проверить связного на знание кода «7/14/К», не показывая жетон. Полковник впервые услышал о коде, но вопроса не задал.

Когда он ушел, комната показалась другой. На столе стояли те же чаши, кресло лежало на боку, за окном гремели экипажи. Только я уже знала, как Бастиан целует женщину, которую считает Вивиан.

Я подняла кресло и начала складывать инструменты.

— Ты жалеешь? — спросил он.

— Я думаю, — призналась я, не оборачиваясь.

Крышка футляра никак не попадала в паз. Я поправила её второй раз, хотя отлично видела, что мешала перекосившаяся застёжка.

— Плохой знак.

Бастиан хотел сказать это легко, но я услышала в его голосе напряжение. Он стоял в нескольких шагах и не видел моего лица достаточно чётко, чтобы понять реакцию.

— Я не жалею о поцелуе, — ответила я. — Жалею, что всё происходило сейчас.

— Когда вокруг нас заговор, у меня нет зрения и ты носишь моего ребёнка?

Он произнес последнее тише. В короткой паузе я услышала, как за стеной кто-то катил тележку по коридору, и этот будничный грохот окончательно разрушил остатки вчерашней безопасности.

— Список можно продолжить, — сказала я. — И он весь будет состоять из причин, по которым стоило остановиться.

Он нашел опрокинутую салфетку, положил на стол и подождал. Раньше Бастиан потребовал бы прямого ответа. Сейчас оставил мне время самой выбрать слова.

— Я не та женщина, которую ты любил до похода, — произнесла я.

— Я уже понял, — ответил Бастиан без раздражения.

От неожиданности я перестала закрывать футляр.

Бастиан подошел ближе, ориентируясь на синее пятно платья.

— Вивиан до разрыва не спорила со мной из-за каждой повязки. Она знала правила этого мира и не называла родовой совет сборищем стариков, которым полезно научиться мыть руки. Не пыталась накормить пленника после допроса и не закрывала меня собой от собственной ярости.

— Я тебя не закрывала. Это ты закрыл меня в лесу, — поправила я.

Он едва заметно улыбнулся. От этой реакции защита, приготовленная для очередного спора, оказалась ненужной.

— Вот. — Он чуть склонил голову. — Ты даже сейчас исправляешь.

Он говорил о привычках, поступках и голосе. О женщине, которую узнавал по движению. Но имя для него оставалось прежним.

— Люди меняются после горячки, — напомнила я свою ложь.

— Меняются. — Бастиан коснулся края футляра рядом с моей рукой. — Я тоже изменился.

Он не просил вернуть прежнюю Вивиан и не сравнивал нас. Это должно было успокоить. Вместо этого стало страшнее: Бастиан тянулся уже ко мне, а я позволяла ему любить меня под чужим именем.

Раньше ложь спасала от Инквизиции и меча. После поцелуя она начала красть чужое право выбирать.

Я убрала руки от футляра.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Бастиан напрягся.

— О Дэмиане?

— Обо мне, — ответила я и впервые не скрыла, как страшно было произнести продолжение.

Можно было снова сослаться на память, отложить разговор до возвращения в поместье или до полного прозрения. Каждый день приносил бы новую разумную причину молчать. Только тогда Бастиан выбирал бы близость с женщиной, которой я никогда не была.

Я подошла к двери и проверила, плотно ли она закрыта. В коридоре стоял Арден; я попросила никого не впускать, даже Дэмиана. Потом вернулась к Бастиану.

Ещё час назад я боялась, что он не захочет целовать меня. Теперь боялась, что этот поцелуй окажется первым и последним.

— Не сейчас, — сказала я, заметив, как устало он держал плечо. — После сна. И прежде чем я начну, ты должен пообещать, что дослушаешь до конца.

— Это настолько плохо?

Он спросил без насмешки. На лице оставалась усталость, и мне пришлось напомнить себе: обещание дослушать не означает обещания простить.

— Для человека, который однажды хотел вызвать Инквизицию, — да, — ответила я. — И для женщины, которую ты вчера целовал, тоже.

Бастиан снял повязку. Увидел мой тёмно-синий контур и долго смотрел, хотя я уже запретила напрягать глаза.

— Хорошо. Я дослушаю.

Я кивнула, зная, что утром назову ему имя, которое не принадлежит этому телу.