Весь день я провела в своей мастерской, трудясь как заведённая — разбирала ткани, нарезала образцы, чистила машинку, переписывала списки и даже успела набросать пару новых эскизов для эльфийской свадьбы, хотя глаза уже слипались, а пальцы отказывались держать карандаш, и я то и дело ловила себя на том, что рисую не линии выкройки, а спирали, которые потом приходилось стирать и перерисовывать заново. Лиска время от времени заглядывала с едкими комментариями вроде: «Ты бы ещё иголки зубами затачивала!» или «Настька, у тебя уже лицо цвета той серой нитки, которую мы выкинули, потому что она была слишком тонкая и рвалась при каждом натяжении, как моё терпение!», но я только отмахивалась и продолжала строчить, потому что заказы не ждут, а моя репутация модельерши висела на тонком шёлковом волоске, который мог порваться в любой момент, если я не успею выполнить хотя бы половину обещанного.

К вечеру я была похожа на ожившую куклу портного — вся в мелких обрезках, с ниткой на плече, которая болталась как лишняя конечность, и пятном мелка на щеке, которое я машинально пыталась стереть, но только размазывала его еще больше, так что теперь оно напоминало карту неизведанной страны. Лиска, вздохнув с трагическим видом, который был достоин театральной сцены, чуть ли не силком оттащила меня от машинки, причем оттащила так решительно, что я чуть не упала с табурета, усадила за ужин, который я проглотила, даже не заметив вкуса, потому что мои мысли всё ещё были заняты серебряным шёлком и гномьими манекенами, и проводила в спальню, бормоча что-то о «бессовестных людях, которые не знают меры в работе» и о том, что «если я продолжу в том же духе, то скоро сама стану похожа на вышитую салфетку, которую можно повесить на стену». Я рухнула в постель, даже не сняв верхнее платье — только стянула туфли, которые с облегчённым стуком упали на пол, как два маленьких солдатика, наконец получивших приказ отдыхать, и провалилась в сон, как в тёплую яму.

Но отдохнуть мне не дали.

Ночь началась с того, что мне приснилась моя швейная машинка — но она была ростом с дом, блестела хромированными деталями, сверкала в лунном свете, как новый артефакт из кузницы гномов, и говорила голосом моей матушки, причем говорила с такой строгой интонацией, будто я снова была маленькой девочкой, которая нечаянно пролила чернила на её любимую скатерть. Она нависала надо мной, грозно постукивая иглой размером с копьё, и каждый удар отдавался у меня в висках, как молот кузнеца, и требовала: «А ну-ка, доченька, покажи, как ты будешь шить венчальное платье для тролльей невесты, у которой жених почти слепой и любит вешать на неё свои охотничьи трофеи! У нас, между прочим, зима на носу, а ты всё в облаках витаешь и сказки рассказываешь про горных козлов!» — и я, в ночной рубашке, которая когда-то была белой, а теперь больше напоминала серую тряпку, и с катушкой ниток вместо короны, которая съехала набок и путалась в волосах, пыталась пролезть под её лапку, пригибаясь и шаркая ногами, но машинка норовила застрочить мне подол к простыне, отчего я при каждом шаге спотыкалась и падала в груду молочного шёлка, который тут же превращался в гигантского молочного червя, вязкого и липкого, как заварной крем, и я утопала в нём по самые плечи.

Червь этот, кстати, оказался оборотницей из вчерашнего вечера — она обернулась медведем, огромным, лохматым, с глазами, горящими, как два уголька, и принялась танцевать варкский ход у меня на кровати, при этом её шуба свисала такими длинными ворсинками, что они опутывали мои руки, как паутина, и я не могла вырваться, потому что всё это было завязано на моих же собственных нитках, которые я сама же когда-то купила на базаре. «Заговорённые жилы, — ревела она мне прямо в ухо, и от её рева у меня звенело в голове, как от колокола, — где мои заговорённые жилы? Я принесла шкуру барса, убила его собственными лапами, а ты не вплела ни одной козлиной сухожилия! Ты обманщица, Настька! Ты обещала мне наряд, который не рвётся при трансформации, а я сейчас в медвежьем обличье, и моя шуба уже трещит по швам, и все эльфы смеются!» — и я, пытаясь оправдаться, открывала рот, но оттуда вместо слов вылетали катушки с золотыми нитками, которые с грохотом падали на пол и разматывались бесконечной дорожкой до самого горизонта, уходя в темноту, где, казалось, не было конца и края.

Я побежала по этой нитке — босиком, по холодному каменному полу, который обжигал ступни, как лёд, — и оказалась в своём же салоне, но теперь там вместо манекенов стояли живые аристократки, скованные цепями из сантиметровых лент, которые сжимали их талии и запястья так туго, что они не могли пошевелиться. Эльфийка с высоким воротником, та самая, что заказывала венчальное платье с тысячью жемчужин, кричала мне своим мелодичным, но пронзительным голосом: «Где моя тысяча жемчужин? Я не хочу выходить за тролля без свечения! Он примет меня за вешалку и начнёт вешать свои трофеи, а я не для того готовилась к свадьбе целый месяц!» — и от её голоса жемчужины сыпались с потолка, как град, крупные, холодные, и били меня по голове, оставляя на коже синяки, а я пыталась пересчитать их, но они превращались в иглы и втыкались в мои подушечки пальцев, оставляя крошечные кровавые точки, и я чувствовала боль, как наяву, но не могла проснуться, потому что меня держала эта бесконечная нитка, уходящая в никуда, и я знала, что если я остановлюсь, то всё рухнет — и салон, и заказы, и моя репутация, и даже матушка будет смотреть на меня с тем же укором, что и во сне.

Потом пришла вампирша — та самая, с рубиновой брошью, которую она обещала мне в оплату за платье, и которая теперь, судя по сну, уже была у неё на груди и переливалась кроваво-красными бликами в неверном свете моего кошмара. Она сидела на моей гладильной доске, свесив ноги, которые покачивались с такой грацией, будто она сидела на троне, а не на деревянной подставке для утюга, и смотрела на меня пронзительным взглядом, от которого даже во сне хотелось спрятаться под одеялом и притвориться, что тебя нет, а есть только подушка и тишина. «Ты обещала мне шёлк из паутины горных троллей, — шипела она, поигрывая клыками, которые во сне казались длиннее и острее, чем в реальности, и при этом она щелкала ими, как зажигалкой, — а принесла простой хлопок с ярмарки, который я могла бы купить за три медяка у любого проходимца! Ты думала, я не замечу, что он не переливается лунным светом и не пахнет ночным лесом, как ты обещала? Завтра полнолуние, Анастасия, а я буду на совете клана в обычном платье, и все эти длинноухие сплетницы, которые вечно следят за моим гардеробом, будут надо мной смеяться, и я не переживу этого позора!» — и она вытащила из воздуха утюг, раскалённый докрасна, который светился в темноте, как маленькое солнце, и начала гладить мою простыню прямо на мне, отчего я чувствовала себя блинчиком на сковородке, который вот-вот подгорит с одной стороны, а моя ночная рубашка издавала запах горелого шёлка, и я дёргалась, пытаясь увернуться от раскалённой подошвы, но она следовала за мной, как привязанная.

Тут же, как по волшебству, из-под кровати вылезла гномка с бородкой — та самая, юная, которая просила карманы для молотка и золотые нитки, чтобы блестеть на клановом празднике. Но теперь она была размером с тролля, её голова почти упиралась в потолок, и она держала в руках свои золотые нитки, которые тянула ко мне с такой силой, будто хотела привязать меня к стене, приговаривая голосом, который эхом разносился по комнате: «Ты сказала, что они будут блестеть в шахте, как настоящее золото, и все мои подруги лопнут от зависти! А они тусклые, как моя совесть после налоговой проверки, и даже свечи не могут их оживить! Растяни их, Настька, растяни, чтобы они сияли как звёзды!» — и она наматывала эти нитки на мои запястья, затягивая так туго, что пальцы синели, и я чувствовала, как кровь перестаёт циркулировать, и дёргалась, пытаясь вырваться, но вместо рук у меня оказались сантиметровые ленты, которые гнулись и путались, как змеи, и я не могла ими ничего сделать, только беспомощно дёргаться и смотреть, как нитки впиваются в кожу.

Кульминацией этого ночного кошмара стал момент, когда все мои клиентки выстроились в ряд — эльфийки, вампирши, оборотница, оркша, гномка — и они стояли, как статуи на параде, с перекошенными лицами и горящими глазами, и принялись хором декламировать мой же список заказов, который я составляла днём, но теперь он звучал как заклинание, и они пели его нараспев, с такой громкостью, что люстра начала качаться, а стекла в окнах задребезжали. «Шёлк молочный! Шёлк серебряный! Золотые нитки! Булавки! Манекены! А где челнок? Где челнок⁈» — вопили они, пританцовывая в ритме, который напоминал безумный танец ведьм, а в центре круга стояла Лиска, но не моя домовушка, а её злая версия, с огромной тряпкой в руке, которая была размером с простыню, и она била ею по машинке, приговаривая с такой интонацией, будто читала приговор: «А я же говорила! Говорила, Настька, когда ты раздавала обещания, как конфеты на ярмарке! Не хватает всего! Полкоролевства обещала, а у нас три метра шёлка и одна игла с погнутым ушком, которую я уже три раза пыталась выпрямить, но она всё равно кривая! Спасайся, кто может, а я умываю руки, потому что с такой хозяйкой мне не видать покоя до конца моих дней!» — и она с грохотом уронила машинку, которая взорвалась фейерверком из ниток, иголок и обрезков, и эти кусочки разлетелись по комнате, как осколки моей репутации.

Тут же из этого фейерверка вылетела огромная брошь в виде лилии — но не моя, которую я носила на вчерашнем балу, а чья-то чужая, серебряная, с острыми лепестками, и она приземлилась мне прямо на лоб с такой силой, что я проснулась.

Я села в постели, хватая ртом воздух, и поняла, что на лбу у меня действительно лежит что-то тяжёлое и холодное, причём лежит так основательно, будто решило там обосноваться на постоянное жительство. Это была моя собственная брошь в виде лилии, которую я, видимо, сняла перед сном и положила на тумбочку, а она, проклятая, скатилась на подушку, а потом мне на голову во сне, потому что я так дёргалась, что сбила всё на полу, и теперь эта брошь лежала у меня на лбу, как клеймо, как напоминание о том, что даже мои украшения против меня, когда я не высыпаюсь. Я скинула её на кровать, перевела дух, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и обвела взглядом спальню — тихо, темно, только луна в окно светит, отбрасывая на пол серебристые полосы, а рядом, на стуле, сидит Лиска, скрестив руки и сверкая глазами в полумраке, как две маленькие звезды, готовые вот-вот упасть на мою голову с очередной нотацией.

— Ну что, Настька, — зловеще прошептала она, и я чуть не подпрыгнула до потолка, потому что в этой тишине и темноте её голос прозвучал как раскат грома, — хорошие сны? Или тебе там всякие ужастики снились, связанные с шитьём, клиентками и заговорёнными жилами, которых нет в природе, но ты всё равно обещала их оборотнице?

— Лиска, ты меня когда-нибудь убьёшь своим внезапным появлением! — выдохнула я, хватаясь за сердце, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди и убежать в коридор. — Ты что тут делаешь в такую полночь, вместо того чтобы дрыхнуть в своей кладовке и не пугать меня до инфаркта?

— Слышу, ты стонешь и дёргаешься, — пожала она плечами с самым невинным видом, какой только может быть у домовушки, которая прекрасно знает, что делает, и при этом её глаза сверкнули в темноте с хитринкой. — Вот пришла проверить, не продырявила ли ты себе иголкой сонную артерию, или, может быть, ты случайно зашила себя в простыню, пока спала, потому что я знаю, какие у тебя бывают ночные кошмары, когда ты переутомляешься за машинкой. Но, судя по тому, что ты жива и уже материшься, причём довольно громко и с выражением, всё в порядке.

— В порядке? — я провела рукой по мокрому лбу, который был влажным от холодного пота, и почувствовала, как пальцы дрожат. — Мне приснилось, что моя машинка выросла до размеров дома и хочет меня застрочить, оборотница танцует варкский ход на моей кровати в медвежьем обличье, вампирша гладит меня утюгом, как блин, а гномка душит золотыми нитками, потому что они недостаточно блестят! Какой же это порядок, если мне теперь даже во сне не дают покоя мои заказы?

Лиска хмыкнула, подняла с пола мою брошь, которая, видимо, скатилась с кровати во время моих метаний, и водрузила её обратно на тумбочку с таким видом, будто совершала ритуал успокоения буйных духов, при этом она аккуратно поправила её, чтобы она лежала строго посередине, и даже подула на неё, как будто сдувала пыль прошлых кошмаров, хотя на ней, скорее всего, была только моя испарина и остатки ночного ужаса.

— А ты думала, — философски произнесла она, сложив руки на груди и глядя на меня с высоты своего маленького роста, как строгий наставник, который видал всякое, — что шить на целое королевство — это просто сказки с хорошим концом и яркими картинками? Ночью-то твой мозг и начинает переваривать все твои авантюры, все эти обещания, все эти несуществующие паутины и жилы, и выдаёт тебе такой киносеанс, что ни один режиссёр не снимет. Поэтому в следующий раз, Настька, ври про горных козлов поменьше и не обещай то, чего нет в природе, а то тебе ещё и не такое приснится; например, как ты собственноручно стрижёшь их для шерсти, а они лягаются и требуют модельный договор, с пунктами о гонораре и праве на отпуск в горах каждое лето.

Я попыталась засмеяться, но вместо этого просто рухнула на подушку, которая встретила меня своей прохладной упругостью, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, и как мышцы постепенно расслабляются, отпуская напряжение ночного кошмара. Лиска вздохнула, накрыла меня одеялом — поверх моей всё ещё надетой дневной одежды, которая успела измяться и скрутиться вокруг моей талии, — и подоткнула уголки, как в детстве, когда я боялась темноты и просила оставить свет в коридоре.

— Спи уже, бедовая моя голова, — пробурчала она, и её голос стал мягче, утратив свою обычную строгость. — Завтра закупки, примерки, манекены, снова этот твой список, который уже вырос до размеров свитка, и, возможно, даже приезд тех самых гномов с их деревянными поделками. А если приснится опять что-то ужасное, зови меня, я хоть тряпкой их всех разгоню, этих твоих клиенток-монстров, превратившихся в ночные кошмары, и даже твою машинку-великаншу поставлю на место, если она посмеет явиться к тебе второй раз.

Она вышла, притворив дверь, и я услышала, как её легкие шаги удаляются по коридору, а я долго ещё лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию и вспоминая, как во сне нитки обвивались вокруг моих рук, как паутина, и как звонко падали на пол катушки, и как голос матушки звучал из машинки, но постепенно усталость взяла своё — я перевернулась на бок, подтянула колени к груди, закрыла глаза и, наконец, провалилась в нормальный, глубокий, без снов сон, оставив всех эльфиек, вампирш и горных козлов до утра, когда я, вооружённая списком, свежей кружкой крепкого чая и твердой решимостью не врать про несуществующих животных, снова сяду за машинку и продолжу свою безумную, колючую, но такую желанную модельную сагу, которая уже начала обрастать нитками, тканью и обещаниями.