Престон

Я соврал. Я даже близко не святой, потому что что это, блять, такое?

Пытка. Вот что.

Слушайте, я бы предпочел зализывать раны, играя в приставку с Джудом и смотря «Тома и Джерри» — эй, не осуждайте, они забавные.

А еще лучше — донимать Джуда и Кейна, как тот еще чертов паразит, которым я и являюсь, но мой отец сказал: «Не сегодня, сучка».

Ну, не дословно, поскольку он робот и говорит только монотонными фразами, но намерение было именно таким, потому что я вижу его машину с шофером, ожидающую меня на парковке арены.

— Блять, — говорю я, делая самый плавный разворот, известный человечеству, но затем меня блокирует буквальный гигант, который качает головой.

Ленин. Мускулы дорогого папочки, так сказать.

— И снова блять, — шепчу я.

Ленин никак не реагирует и выглядит так, словно вылез с налоговой проверки. Высокий, деревянный, перманентно невозмутимый — человеческий эквивалент синяка, о котором вы забыли. Он мало говорит, просто стоит с этим взглядом «время для наказания», как будто я его постоянное разочарование. Честно говоря, если бы на людей была гарантия возврата, я бы сдал его в утиль.

Со вздохом я тащусь на заднее сиденье машины и приветствую водителя:

— Йоу, Нелли.

Она кивает мне через зеркало заднего вида, но не убирает руки с руля, ее белые перчатки такие же свежие, как ночной воздух.

— Не повезло тебе сегодня.

— Лучше молчи. Сегодняшнюю игру мы обсуждать не будем, — я пялюсь на Ленина. — Если только я могу выйти сейчас из машины?

Он не отвечает.

Если бы у призрака, тюремного надзирателя и зануды родился ребенок, это был бы Ленин.

Моя персональная проблема.

— Твой отец хочет тебя видеть, — с виноватым видом говорит Нелли, плавно выезжая с парковки.

— Можешь высадить меня у Джуда? Спасибо. Я куплю тебе мороженое. Или, может, новейшие наркотики на рынке. Знаком с одним парнем, который в этом шарит.

Ленина и Нелли это не забавляет, хотя Нелли мне улыбается, потому что она классная. А вот что не классно, так это то, что, как и Ленина, ее нельзя подкупить, и, к сожалению, мои бодрые предложения она пропускает мимо ушей. Ну, и что же мне тогда делать прикажите?

То, что я умею лучше всего, конечно же. Бесить их до одури.

Всюдорогу я ною и без умолку болтаю о самой разной херне.

А что? Если вы решили усложнить мне жизнь, будьте чертовски уверены, что я отвечу тем же. Око за око и все это поэтическое дерьмо.

К сожалению, мы прибываем в это ужасное место, и именно так я оказываюсь в аду на земле.

Шучу. Это всего лишь поместье Армстронгов.

Раскинувшееся на вершине Рейвенсвуд-Хилл, — место, где мои предки решили основать ковен ведьм после иммиграции из Европы.

Простите, семью. Они решили основатьсемью. Глупый я, всегда считал это крутым клубом ведьм.

Я опускаю взгляд на черное кольцо на правом указательном пальце. Выгравированный на нем символ солнца и полумесяца выглядит зловеще в свете ночных фонарей.

Армстронг.

Правящие короли и пионеры в энергетическом секторе — вот что означает этот символ, которым меня сковали с рождения.

У каждого наследника мужского пола в моей семье есть такое кольцо — у дедушки, папы, дяди Атласа и, наконец, у меня.

У Кейна и Джуда такие же кольца, только с другими семейными гербами. У Кейна — роза ветров, потому что Девенпорты, по сути, управляют мировым чит-кодом импорта и экспорта. У Джуда — кадуцей, задушенный колючими лозами, очень тонкий намек на то, что Каллаханы владеют всей фармацевтической ареной.

У Осборнов — голова льва в обрамлении шестеренок, что вполне уместно, так как они вонзили свои когти в каждый сантиметр городской застройки в этом городе и за его пределами.

Это кольцо — олицетворение клятвы на крови, которая выпала на мою долю только из-за какого-то глупого права по рождению — очень даже без моего согласия, к слову. И теперь мне приходится подчиняться правилам как будущему наследнику империи. Не будь мне уже до невозможности плевать, то я признался бы в этом сейчас. Что в моем теле не нашлось бы ни капли небезразличия.

Я бы наконец освободился от этого фиаско и этой семьи.

Но я не могу.

Именно поэтому захожу в дом бок о бок со старым добрым Лениным.

— Я могу идти сам, Ленино, — говорю я с ухмылкой. — Думаю, не потеряюсь, раз уж я здесь живу.

Официально, по крайней мере. В основном я ночую у Джуда. Я думал о том, чтобы купить собственный пентхаус, но потом вспомнил, что одиночество и я — самые заклятые враги, поэтому проголосовал против этой идеи.

В типичной для Ленина манере он ничего не говорит. Я знаю этого чувака с самого детства, учитывая, что он правая рука папы и все такое, но не думаю, что я ему нравлюсь.

Я предпочитаю Хейза. Своего рода папин секретарь и отчасти управляющий домом. Не уверен, как звучит его официальная должность, но он всегда был рядом, чтобы вытаскивать меня из дерьма «Венкора».

«Венкор» — это влиятельное тайное общество, основанное четырьмя могущественными семьями в Грейстоун-Ридже. Оно используется для обеспечения нашего полного контроля и влияния над важными секторами общества.

И хотя эти четыре семьи сотрудничали всю свою жизнь, чтобы сохранить запятнанную кровью власть, в последнее время наблюдается некоторая нестабильность.

Поколение моего папы едва держится, подрываемое на каждом шагу следующим поколением. Дядей Атласом, Джулианом — старшим братом Джуда, Кейденом — дядей Кейна, и Сереной Осборн.

Не то чтобы меня это волновало. Они все должны поубивать друг друга. Пожалуйста и спасибо.

— Невежливо меня игнорировать, Ленино, — воркую я, надувая губы. — Разве ты не должен хотя бы попытаться утешить меня из-за сегодняшнего проигрыша? Или собираешься меня наказать?

Он издает хриплый звук.

— Это значит «нет»? Да? Как-то не понял.

И на этот раз тишина. Ни звука.

Думаю, мы снова притворяемся, что меня не существует. Любимое хобби папы и Ленина — наравне с гольфом.

Поэтому вместо этого я концентрируюсь на окружении, театрально вздыхая, просто чтобы вызвать у Ленина сенсорное раздражение.

Мелочный, самый мелочный из мелочных. Это я.

Особняк Армстронгов — это не дом. Это божественный комплекс с центральным отоплением.

Повсюду мрамор, который так икричит о том, что был привезен из-за рубежа, потому что моя семья считает, что местный камень — для крестьян. С потолка свисает настолько огромная люстра, что вызовет легкое землетрясение, если упадет, а стены приемной увешаны портретами мертвецов, которых я должен делать вид, что знаю.

Все они смотрят на меня сверху вниз, словно ждут, когда я окажусь таким же разочарованием, как и предсказывала бабушка. Внимание, спойлер: миссия выполнена.

Каждая комната пахнет старыми деньгами и более свежим чувством вины. Стены бежевые, потому что ничто так не кричит об «эмоциональном подавлении», как этот цвет. Библиотека забита книгами, которые никто не читал, к пианино не прикасались с момента последнего нервного срыва моей мачехи, а за обеденным столом могут поместиться до пятидесяти человек, которые нам даже не нравятся.

А еще здесь есть зеркала. Ониповсюду. Дедушка говорит, что они визуально увеличивают пространство. Я же говорю, что они просто не дают не заметить пустоту и делают мое лицо еще красивее.

Когда мое отражение приветствует меня, губы рефлекторно растягиваются в улыбке, даже когда что-то сжимается у меня внутри.

— Пресси! — кричит тоненький голосок, когда моя младшая сестренка сзади врезается мне в ноги, крепко обнимая.

— Мими! — я оборачиваюсь и подхватываю ее, подбрасывая в воздух, пока она безудержно хихикает.

Ее золотистые хвостики разлетаются в стороны, и когда она приземляется в мои объятия, то цепляется за меня изо всех сил.

Майли семь лет, но она еще не сильно выросла. Я буду подбрасывать ее до тех пор, пока ей этого хочется, потому что папа уж точно не балует ее такими невинными жестами.

На ней нежно-розовая ночнушка, усыпанная картинками с Дораэмоном2, ее любимым мультиком, который она заставила меня выучить наизусть.

— Разве тебе не пора уже спать, Проблема?

— Ш-ш-ш, — она понижает голос, оглядываясь по сторонам, и слава богу, что Ленин исчез. — Я сбежала. Не говори мамочке.

— Ни за что. Но почему ты сбежала?

Ее огромные голубые глаза мерцают в тусклом свете, пока она играет с лацканом моей куртки «Гадюк».

— Я слышала, как няня сказала, что ты сегодня проиграл, и хотела поднять тебе настроение. Смотри, — она лезет в свой огромный карман и достает завернутое пирожное, затем снимает обертку и подносит его к моему рту. — Я стащила для тебя с ужина пирожное.

— Оу, и все это время хранила его для меня?

— Ага! Спрятала под подушкой. Оно немного помялось. Прости, Пресси.

— О, все в порядке, — я откусываю кусочек. — Так сладко.

— Правда? — ее глаза расширяются, она смотрит на меня, громко сглатывая, и чуть ли не пуская слюни. — Тебе стало лучше?

— Намного. Но я так наелся, лучше съешь его ты, Мими.

— Честно-честно?

Я пододвигаю пирожное к ее рту, и она проглатывает его за секунду. Это ее любимое пирожное, и она явно сомневалась, съесть ли его самой, но моя младшая сестренка сохранила его для меня.

Аж жутко от того, насколько Майли отличается от своей змеи-матери. Можете не сомневаться, я заказал тест ДНК, чтобы убедиться, что она действительно дочь Лилит, но, к сожалению, он оказался положительным.

Скажем так, моя ангельская сводная сестра пошла в меня, а не в своих родителей. И внешне она тоже похожа на меня. Ее светлые вьющиеся волосы немного темнее, чем были у меня в ее возрасте, и глаза другие, но она такая же красивая, как и я.

Нет, не как я.

Никто и никогда не должен быть наказан таким проклятием. Она намного лучше.

Другая.

Она определенно будетдругой.

— Ты был сегодня потрясающим! — говорит она, доев пирожное.

— Да?

— Ага!

— Но я проиграл.

— Ничего страшного. Ты все равно был очень крутым. Я немного посмотрела игру с папочкой, перед тем как мамочка уложила меня спать, и ты потрясающе двигался! Бах! В следующий раз, когда поведешь меня на каток, я возьму свои блестящие коньки, и ты научишь меня этим движениям.

Это предвзятость, Майлз. Хотя прощаю. Разве можно ее винить?

Затем я цепляюсь за одну ее фразу и хмурюсь.

— Папа смотрел игру?

Это на него не похоже — по крайней мере, я такдумаю, — он появляется только на финалах ради имиджа.

Майли энергично кивает.

— Да. И мамочка тоже.

Аж тошнит.

— Майли!

Помяни черта.

Любовница Сатаны, она же Лилит Армстронг, бросается к нам в облаке шелка и пуха, ее волосы собраны в пучок, а глаза стреляют в меня воображаемыми лазерами.

Лилит — вторая жена папы, но она не была его первой девушкой после мамы. Нет, наверное, пятой, с кем он меня познакомил. Всех предыдущих мне удалось отвадить, но от этой заразы оказалось невозможно избавиться.

— Ты должна быть в постели, Майли! — кричит любовница Сатаны, пытаясь вырвать сестру из моих объятий, и я опускаю ее на ноги, тяжело дыша, чтобы сохранить спокойствие и не проломить этой женщине голову.

Это мать Майли. Она мать Майли. Майли будет убита горем.

Сохраняй спокойствие.

Поймай дзен, ублюдок.

Моя сестра смотрит на свои ноги.

— Я хотела увидеть Престона.

— Вот, увидела. Теперь пора спать.

— Пресси, — нижняя губа Майли обиженно выпячивается, когда она смотрит на меня.

— Увидимся завтра, — я глажу ее по макушке. — Я заберу тебя после школы, и мы поедем гулять, хорошо?

— Хорошо! — надутые губы Майли превращаются в широкую улыбку за долю секунды.

Лилит хватает ее за руку и начинает тащить к лестнице, но затем останавливается и смотрит на меня, ее губы изгибаются в злобной улыбке.

— На эту игру было стыдно смотреть, дорогой сынок.

Я незаметно показываю ей средний палец, чтобы Майли не видела, и она поджимает губы, уводя мою сестру.

Однажды я увижу, как эту каргу сожгут на костре.

Или, возможно, просто вышвырнут на улицу, чтобы Майли не страдала.

Да, у меня действительно есть проблемы. Да, мама научила меня ненавидеть всех, кого приводил отец, потому что он пытался заменить нас ими, но Лилит — обыкновенная сучка.

Мне было, наверное, девять, когда она впервые познакомилась с папой, и в отличие от остальных, она не казалась лгуньей. Она сказала, что была бы счастлива, если бы я смог ее принять, потому что она всегда мечтала о сыне.

И яповерил этой сучке.

Знаю, очень по-дилетантски с моей стороны. Уже мысленно прикончил того мелкого себя за его наглость.

Едем дальше.

В то время любовница Сатаны готовила мою любимую еду и вела себя мило, даже если папы не было рядом. Она была такой заботливой и внимательной, что я думал, как же мне повезет, если после маминой смерти у меня будет она.

На уроке я даже нарисовал ее на картинке вместе с папой и мамой. Хотел показать ей рисунок, но именно тогда подслушал ее разговор по телефону с лучшей подругой, примерно через три месяца после нашего знакомства.

— Да с этим мальчишкой все проще простого. Сначала он пытался вести себя как говнюк, но я знала, как с ним сладить. Этому мелкому засранцу не хватает материнской любви, так что я просто сыграла эту роль, и он быстро ко мне привязался. Мужчины. Немного с ними поиграть, и они становятся как шелковые. Возраст не имеет значения.

Она сделала глоток кофе, глядя в сад.

— Говорю тебе, Габби. Я выйду замуж за Лоренса и сорву джекпот. И никакой его чертов сынок с проблемами из-за мамочки меня не остановит. Я правда ненавижу, когда он меня обнимает. Фу. Он так за меня цепляется, что аж жутко становится, еле держусь, чтобы сохранить образ.

Пауза, она что-то послушала, затем кивнула.

— И не говори. Этот малый реально с приветом. Иногда пялится на меня, как маленький психопат. С его головой реально что-то не так. В любом случае, я отправлю его в школу-интернат и избавлюсь от этой обузы, чтобы Лоренс достался только мне.

Я просто стоял возле двери, пока ее маска падала на пол и разлеталась вдребезги, и увидел Лилит такой, какой она была на самом деле, — любовницей Сатаны.

Я сжег тот рисунок и решил с тех пор превратить ее жизнь в ад, чего и добиваюсь с блестящим успехом.

В любом случае, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Ленин ушел, так что у меня нет причин выслушивать отцовские нотации…

— Ой, да блять. Ты вообще спишь, мужик? — бормочу я, когда обнаруживаю Ленина прямо за своей спиной. Клянусь, этот чувак иногда передвигается как призрак.

Вместо ответа он указывает на коридор, ведущий к кабинету отца.

— Ладно, ладно, иду я.

Я направляюсь к кабинету, стучу в дверь, а затем жду ворчливого: «Войдите».

Мои мышцы напряжены, когда я захожу внутрь, — так бывает всегда, когда мне приходится оставаться один на один с дорогим папочкой.

Кабинет моего отца выглядит так, будто деньги и кризис среднего возраста решили завести ребенка.

Кожаные кресла, которые скрипят, стоит на них сесть, книги, которые никто не открывал со времен холодной войны, и этот стол из красного дерева — огромный, блестящий и притворяющийся, будто у него есть индивидуальность. Он стоит прямо перед окном, которое, вероятно, стоило дороже всего моего существования. Отличный вид на Грейстоун-Ридж с вершины холма, потому что, конечно же, отец любит смотреть на людей свысока, пока работает.

Сейчас он стоит за ним, осанка прямая, а галстук душит его в оттенке мудака — извините, зеленовато-синем. Тот же оттенок его глаз, который благо, меня обошел стороной — холодный, вероятно, потому что он запатентовал эмоциональное обморожение.

Его волосы стали больше пепельными, чем блондинистыми, уложенные таким же эмоционально неразвитым парикмахером. Он смотрит на меня, как на треснувшую ценную вазу — настолько дорогую, что проще купить новую, чем пытаться починить старую.

Он обходит стол и опирается на него, скрестив лодыжки и сложив руки на груди. Я делаю то же самое, прислонившись к стене. Ну, знаете, зеркально повторяя его позу, как в каком-то странном брачном ритуале превосходства Армстронгов.

— Престон.

Мое имя повисает в воздухе, идеально дополненное запахом сигарного дыма и травмы поколений.

Я смеюсь, потому что что еще делать, когда отец смотрит на тебя так, словно решает, посадить тебя под домашний арест или отречься?

— Привет, пап. Отличный разговор. Рад был послушать краткий обзор игры.

Он не улыбается. Никогда этого не делал. За нас обоих скорее я отрабатываю все улыбки. И принимаю эту работу с честью, спасибо большое.

Зато отец хмурится. Оченьчасто, кстати. Особенно в моем присутствии. В голове у отца я аккуратно втиснут в категорию для хмурых взглядов.

— Я уже говорил, что мне нравится декор этого кабинета? — я присвистываю. — Травма-шик.

— Что случилось сегодня на игре, Престон?

— Все как обычно. Развлекал толпу.

— Ты превратил игру в драку. Это на тебя не похоже.

— Это называется хоккей, а не синхронное катание.

— Ты никогда не теряешь контроль на льду. Никогда.

— Может, в этом и проблема.

Он выдыхает, хмурясь еще сильнее. Я почти побил свой рекорд по количеству времени, как долго смогу заставлять отца хмуриться. Почти.

— Не начинай разговаривать со мной таким тоном.

— О, тон тут не при чем, пап. Это моя индивидуальность. Ну, та, с которой я родился.

Еще один хмурый взгляд — тяжелее. Да, дерьмо, бывает, случается, а, если конкретнее, именно я.

— Все из-за того, что ты перестал принимать таблетки?

— Я продолжаю пить эту хрень, пап.

— Но не в той дозировке, что в последний раз одобрил Джулиан.

Абсолютно верно, поэтому у меня перерывчик небольшой, так сказать. Джулиан — старший брат Джуда и дьявол, ответственный за то, чтобы собирать меня по кускам с помощью синтетических наркотиков.

Из-запроблем.

В частности, я начинаю творить полную херню — больше, чем обычно, — когда не затыкаю своих демонов зельями Джулиана.

Я драматично вздыхаю.

— Вы двое сплетничаете больше, чем женушки в загородном клубе.

— Это не шутка, Престон.

— Очевидно. Потому что шутки должны быть смешными. Кстати о юморе, твоя жена наорала на Майли. Разве это несмешно? Вообще-то, нет. Ей стоит следить за языком, пап. Если я еще раз увижу, что она так разговаривает с Майли…

— И что тогда?

— Давай подождем и узнаешь, — я приподнимаю плечо.

— Узнаю? Или снова найду тебя истекающим кровью в какой-нибудь дыре?

— Эй, это было всего раз, и Хейз нашел меня типа спящим, так что это не считается…

— Хватит. Я видел это уже бесчисленное количество раз. Все начинается с мелких инцидентов, а затем ты скатываешься по наклонной и рушишь все вокруг себя.

— Не парься. От тебя и так мало что осталось, так что ты вне зоны бедствия.

— Я серьезно, Престон. Выпей таблетки.

— Хм-м. Может быть, но только если ты скажешь «пожалуйста».

— Пожалуйста.

Еб твою мать. Моя привычная ухмылка сползает с лица. Он даже не думал.

Я растягиваю свои губы в привычной манере мудака-провокатора.

— Вау. Прозвучало почти по-человечески.

— Раз закончил паясничать, может, пойдешь и выпьешь уже таблетки?

— Неважно, — я выпрямляюсь, готовый пулей выскочить отсюда, потому что не знаю, что чувствовать рядом с отцом, а он не знает, как со мной справляться.

Пропасть между нами возникла давным-давно, когда он развелся с моей мамой, а я этого так ему и не простил.

Да, мелочно до безумия.

— Это из-за слов Осборна?

Я замираю, положив руку на дверную ручку, а затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Осборн? Это еще кто?

— Маркус Осборн. Ты резко изменился после того, как он что-то тебе сказал.

— Он-то? Умоляю тебя. Я даже не помню его лица, не говоря уже о его каких-то там словах. Он — никто. Кстати, об этом, тебя устраивает, что Осборны притащили к нам чужака? Отец Кейна против, так что, может, у тебя есть какая-нибудь информация, которой ты соизволишь со мной поделиться?

— Это не наше дело, приведут они Маркуса или нет.

— А должно быть нашим. Он вырос среди крыс и нищих. Ему здесьне место.

Я откашливаюсь, потому что отец наблюдает за мной тем самым взглядом, который приберегает для моментов, когда собирается меня раскусить.

— В общем, au revoir, Papa3. Приятный был разговорчик. Я прям насладился отцовской любовью, волнами ее чувствую. Так трогательно, что я прямо сейчас расплакаться готов.

Я ухожу прежде, чем он успеет задержать меня своими вопросами или продолжит анализировать тем взглядом, которым, кажется, успешно читает меня сегодня вечером.

Когда наконец выхожу на улицу, я выдыхаю, и воздух сворачивается в облако холодного пара.

Ленин ждет у машины, которая привезла меня сюда, но Нелли внутри нет.

Прилив ужаса ударяет меня глубоко в горло.

— Блять, да ладно тебе.

Мы же уже поговорили. Зачем отцу снова посылать Ленина? Из-за того, что я заставил его сказать «пожалуйста», да?

Ладно, хорошо, возможно, я перегнул палку. Не в первый раз уже такое случается.

Мой мозг вечно придумывает какую-то херню, чтобы проверить отца на прочность.

— Окей, мы можем все обсудить, — я пытаюсь говорить в своей обычной саркастичной манере, но мои руки дрожат. — Где Хейз? Давай поболтаем с ним за попкорном и твоим любимым кровавым фильмом.

Ленин не двигается.

И этого мудака Хейза, который обычно помогает мне сбежать из дома незамеченным, нигде не видно.

Я поднимаю большой палец, проводя им по нижней губе и прикусывая уголок.

Затем опускаю руку, и мои плечи никнут.

— Я не хотел проигрывать, — шепчу я, не то чтобы конкретно Ленину, а просто в никуда. — Я не хотел разочаровывать его.

— Но сделал это, — говорит Ленин, и его голос звучит как более грубая версия отцовского. — У тебя была одна задача — достойно представлять семью, но сегодня ты опозорился, не так ли, Престон?

— Мне ты больше нравился немым, — ворчу я, а мое сердце колотится о грудную клетку так сильно и быстро, что кажется, будто сейчас выскочит.

Голос Ленина разносится в воздухе подобно удару хлыста.

— Садись в машину. Прокатимся.

— Пожалуй, откажусь. Но спасибо за предложение.

— Садись в машину, Престон. Либо так, либо Майли отправляется в школу-интернат.

Я судорожно сглатываю, мое горло сжимается так, что становится трудно дышать.

Сука.

Сука.

Возможно, мне не следовало так быстро уходить из отцовского кабинета, или, типа, меньше язвить, чтобы он не отправлял меня с Лениным.

Я смотрю вверх на темное окно, где мирно спит Майли, и никто не прерывает ее сон, и понимаю, что решение очевидно.

Со вздохом я забираюсь в машину и еду с Лениным в его любимую камеру пыток.

Ту самую, где онисправляет меня по приказу отца.

Избивает немного, — пару ударов тут и там, чтобы хватило вправить мне мозги.

Потому что я облажался.

Я не то чтобы против боли. Нет, она мне даже нравится. Удары, кровь, которая хлещет и наполняет мой рот.

Так я чувствую себя живым.

Но мне не нравится, что отец теперь видит во мне только разочарование, которое нужно наказывать и исправлять.

Ты же знаешь, чья это вина, шепчет один из моих демонов.

Точно. Конечно, знаю. Это из-за того капитана «Стантонвских Волков», который раздражал меня всю ночь.

Я заставлю его заплатить за это.

Маркусу Осборну лучше считать свои гребаные дни.