Престон

22 года

Сегодня вечером мы собрались здесь, чтобы увидеть, как я причиню кому-то боль.

Или этих счастливчиков будетнесколько.

Возможно, целая гребаная команда.

Сегодня мы играем против нашего главного соперника. «Волки» — они же скользкие сукины гады, которые продолжают зариться намой чемпионский титул.

Кое-кто поспорил бы — аименно наш капитан Кейн, — что это наш титул. Если быть точным, титул «Гадюк». Поскольку я всего лишь один из двадцати шести игроков в команде. Но вот что я вам скажу. Без меня они бы хер чего добились, так что, технически выражаясь, этомой титул, сучки.

Вернемся к теме, ну или к дерьмовой арене «Волков», на которой мы сегодня играем.

Свет заливает лед, когда парни выкатываются на свои позиции. Накатывает обычный предматчевый мандраж, гул адреналина скользит под кожей, делая меня еще более гиперактивным, черт подери. Жду не дождусь, когда сегодня растопчу чье-нибудь эго и отправлю их домой в слезах.

Трибуны забиты людьми, которые пришли посмотреть, как Его Высочество смирит парочку крестьян.

Ладно, хорошо, возможно, они пришли посмотреть на Кейна и Джуда. Особенно на Джуда. Он привлекает к себе до хрена внимания, даже не пытаясь, и иногда это бесит меня до скрежета зубов, но эй, ему все простительно, потому что он мой лучший бро.

Упомянутый здоровяк — да, это Джуд, местный халк «Гадюк», — катится рядом со мной под оглушительные крики толпы.

Кричат они «Волкам», а не нам, так как мы играем на их арене, но я все равно театрально кланяюсь нашей стороне трибун.

— Улыбочку, Каллахан, — говорю я Джуду, нацепив свою очаровательную улыбку, дополненную самыми великолепными ямочками — не мои слова, а мнение одной из тех прекрасных дамочек, которых я регулярно трахаю. И раз уж она так сказала, я имею полное право на плагиат.

Джуд останавливается рядом, окидывая меня быстрым взглядом, словно что-то оценивая.

Что именно, я не знаю.

Вообще-то нет, знаю, но давайте притворимся, что я не в курсе. Каждый раз работает просто восхитительно.

Джуд на пару сантиметров выше меня и намного шире в плечах, словно у него миссия возвышаться над всем миром. Он натягивает перчатки, продолжая свое не такое уж незаметное наблюдение, на котором он помешан.

— Сосредоточься, Прес.

— Я сосредоточен — на общественно полезных делах.

— Не будь сегодня слишком агрессивным.

Я оглядываюсь по сторонам, затем прикладываю руку к сердцу.

— Агрессивным? Moi 1?

— Он прав, Прес, — Кейн подъезжает к Джуду.

Капитан заноз в заднице, дамы и господа.

Ладно, хорошо. Он неплох. Просто иногда ведет себя как ворчливая сучка — вообще-то, почти всегда.

Телосложение Кейна — это что-то среднее между мускулами Джуда, как у рестлера, и моим гибким, идеальным телом. А еще у него до ужаса жуткие светло-голубые глаза, которые сейчас кажутся особенно тусклыми, почти отражая лед.

— «Волки» в защите играют агрессивно, — говорит он, одаривая меня серьезным взглядом, который подошел бы дедуле. — Твои провокации добром для тебя не кончатся. Играй чисто.

— Да не парься ты. Они все попадут в мою ловушку, — я присвистываю, кивая в их сторону. — Буду отправлять этих крестьян на скамейку штрафников по одному.

— Просто сбавь обороты, — говорит он.

— Значит, делать этого я не буду.

— Прес…

— Но я превращу их в лазанью из фарша.

Джуд вздыхает.

— Говорят «сделать из них отбивную».

— А я имел в виду лазанью. Звучит вкуснее.

Кейн качает головой, глядя на меня, а затем отъезжает. Джуд хлопает меня по плечу и следует за ним.

— Я прикрою.

— Вот это я и хотел услышать, здоровяк, — я изображаю пальцами пистолеты со звуком «пиу-пиу», а затем снова принимаюсь приветствовать фанатов.

Толпу, кажется, больше отвлекает массивное тело Джуда и его привычное странное поведение, — они перетягивают все внимание на себя.

Фу-у-у Джуду.

Но опять же, это не имеет значения, потому что толпа любит меня больше, чем его, и любой, кто скажет иначе, распространяет ложные обвинения и фейковые сплетни.

Я продолжаю улыбаться, оттягивая момент, когда придется надеть шлем, чтобы иметь возможность подмигнуть любому, с кем встречусь взглядом.

Фанатки сходятс ума.

Я не шучу, — они падают в обморок и ссутся кипятком при виде моего ангельского личика. В переносном смысле, конечно. Хотя однажды это может стать и буквально — кто знает, верно же?

Арена «Волков», расположенная рядом с Университетом Стантон-Ривер (или УСР), абсолютно дерьмовая и едва вмещает три тысячи зрителей, набитых туда как сардины в банку.

Будь это наша арена, один из крупнейших и лучше всего оборудованных университетских комплексов в стране, она могла бы вместить как минимум десять тысяч наших преданных фанатов. Многие из них учатся вместе с нами в Грейстоунском Университете (или ГУ) — элитном учебном заведении, спрятанном в богатом городке Грейстоун-Ридже, где я был рожден, чтобы править.

И быть абсолютной занозой в заднице.

Но это к делу не относится.

Дело во мне.

Престоне Армстронге.

Самом красивом дьяволе, которого вы когда-либо встречали. И нет, это не высокомерие. Спросите кого угодно, особенно прекрасных дам, которые украшают мою постель каждую ночь, и они споют мне дифирамбы.

Я им не плачу, клянусь. Это мой природный дар. Я просто был рожден, чтобы привлекать внимание.

Не всегдахорошее.

Но эту часть я пропущу, потому что у меня есть миссия. Сегодня вечером я собираюсь показать высший класс, чтобы газеты и статьи называли меня лучшим левым нападающим «Гадюк» и Богом хоккея.

Это одна из немногих причин, по которым я играю в эту игру — во-первых, поклонение мне как идолу. Во-вторых, потому что Джуд почему-то увлекся этим дерьмом, когда мы были маленькими, а я отчаянно хотел быть его другом. В-третьих, потому что популярность «Гадюк» в нашем помешанном на хоккее городе позволяет мне, Кейну и Джуду контролировать все дерьмо.

Ну, не то чтобы контролировать. Мы вроде как присматриваем за кампусом, используя свои места в команде как встроенные смотровые вышки. Привилегии рождения в семьях основателей Грейстоун-Риджа — и «Венкора». Тайного общества, которое управляет нашим городом и любыми тенями, выползающими за его пределы.

Армстронг — это я. Каллахан — Джуд. Девенпорт — Кейн. Осборн — никто.

У меня был друг Лео Осборн и его брат Лэнс, но они умерли. Лео был одним из многих моих друзей, кто в итоге покинул меня, даже если не хотел этого. Он всегда выглядел так, будто ему очень больно, бедолага, так что, наверное, хорошо, что его страданиям пришел конец.

С Лэнсом я не был так близок, но он тоже умер пару месяцев назад, так что наследников мужского пола у Осборнов не осталось. Хорошие новости для папы и отцов Кейна и Джуда, потому что это должно было дать им больше преимуществ.

Но тут ошибочка.

Видите ли, у Осборнов все еще есть наследница, и она надирает задницы, в прямом и переносном смысле.

В любом случае, позвольте мне высказаться, как представителю семьи Армстронгов, — вся эта фигня с тайным обществом реально отстой. Но толькопо секрету, потому что папа оторвет мне левое яичко, если я озвучу эти мысли вслух.

Мой рот растягивается в улыбке, но будто застывшей.

А вот и заноза в заднице.

«Волки» вываливаются на каток в этих янтарно-золотых кофтах, которые, по сути, просто оранжевые с проблемами самоопределения. Черно-белые полосы, логотип с рычащим волком — все это слишком очевидная попытка переиграть гадюку на нашей форме.

Их логотип выглядит ужасно, просто, к слову.

Я подъезжаю к номеру сорок восемь, их лучшему защитнику, и ухмыляюсь.

— Эй, Дикки, готов сегодня пойти домой плакаться мамочке?

Он окидывает меня жестким, горящим взглядом и огрызается:

— Меня зовут Ричардсон.

— Диксон, Дикки, какая разница? — я кружу вокруг него, то и дело скребя лезвиями по льду, просто чтобы позлить его. — Слышал, девчонка твоя тебя бросила. Не из-за слухов ли о крошечном Диксоне, а? Она уже нашла Дикки получше?

Я всегда это чувствую.

Ту долю секунды, прежде чем они сорвутся.

Как их глаза выкатываются, словно вот-вот вылезут из орбит, как все их тело напрягается, готовясь к этой реакции «бей, бей, бей».

По спине пробегает дрожь — прямо к моему чертову члену, — когда я вижу, как они заводятся из-за той глупой херни, что я несу.

Это природный талант, знаете ли. Я с отличием выполняю свою домашку перед игрой.

Всегда готовлюсь к нашему противнику. Изучаю двух-трех защитников, с которыми мне предстоит иметь дело, и накапываю на них столько грязи, сколько вообще возможно.

А затем ударяю по самому больному месту.

Вытаскиваю наружу их самые уродливые, самые темные уязвимости или секреты.

Именно это позволяет мне залезть к ним в головы. Мне не нужно выкладываться на все сто на льду, а просто нужно сбить их с толку, и они сами наделают ошибок.

Онивсе ошибаются.

Играй жестче, а не умнее.

Я мастер провокаций и действующий чемпион по выведению людей из себя и давлению на больные места, отчего их буквально парализует.

Вам лучше быть чистенькими и не проблемными, когда сталкиваетесь со мной, потому что я полезу в ваше грязное белье — я залезукуда угодно, — и при этом буду улыбаться.

Хотя быть идеальным невозможно, так что я всегда, и я имею в виду вообщевсегда, залезал в головы своих противников и размазывал их по льду на глазах у всего мира.

Дикки — просто очередное дополнение.

Он поворачивается ко мне, в его глазах лопаются мелкие красные сосуды, кулаки сжаты, и он поднимает руку с клюшкой.

Если сейчас он сильно меня ударит и мы избавимся от него еще до начала игры, «Волки» будут в полной заднице.

Позвольте мне еще самую малость его подтолкнуть.

— Ой, ты злишься? — я склоняю голову. — Я задел тебя за живое, Дикки? Наверное, ты показал слишком дешевое выступление, раз она уже нашла другой чл…

Он бросается на меня, а я улыбаюсь, закрывая глаза. Судьям лучше смотреть в оба, потому что, когда я приму удар, то буду самой драматичной королевой драмы из всех когда-либо существовавших.

При этой мысли кровь закипает в венах. Боль. Хруст костей. Вероятность пролить кровь.

Так я чувствую себя живым.

Но это было так легко, что мне даже немного обидно.

Я жду удара.

И жду.

Но его нет.

Открываю глаза, и да пошло оно все к черту. Кто-то оттолкнул Дикки от меня за мгновение до того, как он успел меня ударить.

Какого черта…

Мои глаза сужаются, когда гора мускулов, сложенная будто как Кейн, но с ростом Джуда, отталкивает Дикки с дороги.

— На свою позицию. Сейчас же.

— Но… — пытается поспорить с ним Дикки.

— Сейчас же, Ричардсон.

Приказ не подлежит обсуждению. Я даже не вижу его лица, но слышу низкий, рокочущий голос, который бьет, словно заповедь. И кто бы это ни был, его слов достаточно, чтобы заставить Дикки — который в два раза шире него и сложен как холодильник — пробормотать проклятие и укатить к чертовой матери.

Осборн. Одиннадцатый номер.

Так написано на его форме.

Значит, я соврал, наследник Осборнов мужского пола все-таки существует. Это вот этот клоун.

Маркус Осборн.

Жалкое ничтожество.

Настоящий бастард.

И происходит из крестьянского сословия.

Знаете Стантонвилль, этот захудалый городишко по соседству с нашим, в котором я предпочел бы никогда не появляться, потому что слышал, что там полно крыс? Да, именно этот Осборн случайным образом живет там, а уж точно не на Рейвенсвуд-Хилл, где над Грейстоун-Риджем раскинулись особняки семей основателей.

Потому что онникто.

Семья отца его не признает, за исключением фамилии, что странно — им следовало бы отобрать и ее.

Ничтожество, которое породил дядя Эндрю, потому что когда-то давно не смог удержать своего дружка в штанах. Не то чтобы я осуждаю, но камон, предохраняться же надо. Презервативы существуют не просто так, и их можно найти в ближайшем продуктовом магазине.

Да, это бесплатная реклама, поскольку я твердо верю в эти резиновые колечки. Болезни? Черта с два. Заделать ребенка? Еще более чертовски категоричноенет.

В любом случае, раз уж презерватив не предотвратил его появление на свет, Осборн остановил мой гениальный план в отношении Дикки еще до того, как он осуществился.

Он поворачивается ко мне, ленивая усмешка растягивает его губы, как будто он меня ждал.

Какая же заноза в заднице.

Он загораживает мне обзор, словно чертова движущаяся стена, его оранжевая форма слепит под огнями катка этим дурацким рычащим волком посередине его груди. Отлично, мы поняли — ты большой, злой хищник. Мои поздравления, хочешь печеньку?

Я уже ранее имел дело с Осборном — в смысле, против него, — но как ни странно, мои провокации не помогли мне забраться к нему в голову. И не потому, что я не пытался.

Он темная лошадка «Волков», которая перемещается всегда и везде, так что мне пришлось его вывести из строя. Когда я играл против него в предыдущих сезонах, он всегда вел себя как какой-то скользкий гад.

Во всяком случае, должен сказать, что это он таскается за мной на льду, а не наоборот. Придурок, кажется, обожает впечатывать меня в ближайшие поверхности.

Эта странная вражда между нами длится еще со старшей школы. Какое-то напряжение, которое скрывается под поверхностью, нависает над нами, но не выплескивается наружу.

Но с тех пор, как три года назад состоялась наша первая университетская игра, я чувствую какую-то… угрозу каждый раз, когда мы сталкиваемся. Как будто он намерен сожрать меня к чертям собачьим. Нет, это просто шутка. Мне невозможно угрожать. Я сам кому хочешь угрожаю.

Во время нашей последней игры на арене «Гадюк» я попытался вывести его из себя, сказав: «Крысы выпустили тебя поиграть, или ты дал им взятку?».

Что? Не лучшая моя реплика, но хорошая же, да ладно вам.

Он просто улыбнулся и укатил прочь.

Улыбнулся.

Какая наглость.

Поэтому я попробовал еще раз со словами: «Твоя мамочка скакала на том члене, но не довела дело до конца. Вот почему ты с крысами, а не здесь. Как грустно».

Да, я же говорил, что залезу везде. Абсолютно, везде.

И он все равноулыбался.

Но потом выполнил такой жестокий, но чистый силовой прием, что я чуть не лишился своих чертовых зубов.

Я сосредоточился на другом его товарище по команде, забравшись к нему в голову так глубоко, что столько раз отправлял его на скамейку штрафников, что в итоге его удалили с площадки.

И мы победили. Конечно же. И все благодаря моей гениальности.

Однако после той игры он увел мою девушку. Ладно, она не была моей девушкой, поскольку я не завожу отношений, но она была девчонкой, которую я тогда трахал, и ему не следовало позволять ей виснуть на нем в ее дурацких сторис.

Не то чтобы мы встречались или что-то в этом роде, и я вообще забыл имя этой цыпочки, но меня поразила саманаглость.

Сегодня вечером, однако, Осборн… хм. Как бы это выразиться не так мягко? В нем слишком много высокомерия. Оно повсюду. От того, как он держится, до того, как говорит и выглядит.

Его шлем сдвинут назад ровно настолько, чтобы были видны резкие черты лица, рот, который, кажется, постоянно кривится в усмешке, и темно-серые глаза, которые не моргают, как у нормальных людей. Они просто наблюдают. Оценивают. Словно он собирает данные о том, как лучше всего вывести меня из себя.

Меня так бесит, что он помешал мне разрушить хрупкое эго его товарища по команде. Никто и никогда не встает между мной и хаосом. И уж тем более какая-то крыса из Стантонвилля, которая вылезла из канавы и решила отрастить скулы настолько острые, чтобы совершать ими преступления.

Единственное, что нарушает все эти резкие линии, — это шрам, рассекающий край его густой брови.

Он выше, чем я помню, сложен так, будто может переломать чьи-то кости и при этом не страдает бессонницей. Выше меня, — ублюдок, — а во мне сто девяносто сантиметров. А в нем сколько? Сто девяносто три? Сто девяносто пять? Кому, блять, сдался такой рост? Великанам?

Он проводит рукой по своим растрепанным черным волосам, затем надвигает шлем на лицо, его губы растягиваются в той же долгой, насмешливой улыбке.

— Привет, принц фей.

Я издаю звук, похожий на цоканье. Я понятия не имею, блять, почему он меня так называет. То есть, да, конечно, я принц, большое спасибо. Так и в газетах пишут. Армстронг — принц лиги такой-то, Армстронг — принц лиги сякой-то.

Но этот дегенерат произносит это так, словно издевается надо мной своим раздражающим глубоким голосом.

— Мы снова встретились, — его голос заглушает шум, неизбежно привлекая к себе внимание.

Но, знаете что? В эту игру могут играть двое.

— Как тебя там? Имя вертится на языке, но никак вспомнить не могу. Хм.

— Забывчивость в твоем возрасте — серьезная проблема, Армстронг. Дать тебе контактик врача?

Вот же ублюдок.

Мне он правда не нравится, как и то, что он всегда машет мне, ухмыляется и кивает, словно мы закадычные друзья.

— Точно, Осборн! — я натягиваю улыбку на лицо, а затем начинаю кружить вокруг него — так я сбиваю их с толку. — Уже разобрался в своих проблемах с мамочкой? Потому что сегодня вечером я снова в них полезу.

— А как насчет твоих собственных проблем, Армстронг? Готов подержаться за ручки и обсудить их? Потому что я тоже много куда могу залезть.

Я спотыкаюсь, и его рука сжимает мой воротник, заставляя остановиться, когда он рывком притягивает меня к себе. Движение такое внезапное и сильное, что у меня перехватывает дыхание.

Потому что, что это, блять, такое?

Мое лицо практически прижато к его шлему, между нами всего один вдох, и, мать вашу за ногу, — это что, голубые крапинки в его глазах? Как осколки неба, застрявшие в грозовых тучах. Они мерцают, почти живые, потухшие.

Да, точно.

Меня всегда бесило лицо Осборна, — видимо, потому что я не могу прочесть его глаза. В них ничего нет. Пусто.

Как человек, который чертовски хорошо умеет читать других, оценивать их реакции, получая фигуральный — а иногда и буквальный — стояк от ярости и гнева в их глазах, в данный момент я не могу найтиничего полезного.

Только море серого цвета, удушающее синеву, без единой искры.

Никакой жизни.

Никакой истории.

И это выбивает из колеи.

— Оставь моих игроков в покое, Армстронг. Это мое первое и последнее предупреждение.

Я склоняю голову, на моих губах появляется легкая удовлетворенная улыбка, и шепчу:

— Или что?

Он замолкает, глядя на меня, и на долю секунды что-то меняется — проскальзывает, — прежде чем он тихо произносит:

— Или ты пожалеешь об этом.

— Угрожаешь мне хорошим времяпрепровождением, крыса?

— Осторожнее, принц, — его голос звучит грубо, с хрипотцой, которая может содрать с вас кожу живьем. — Не хочешь же ты испортить свой маникюр.

— Ой, спасибо за заботу, но не переживай. Коготки у меня острые, чтобы перерезать чужие глотки.

Он смеется, звук получается низким и гортанным, но в нем сквозит снисходительность, а не что-то отдаленно напоминающее веселье.

— И ты придешь замоей глоткой?

Мне не нравится его тон. В нем есть что-то темное и странное, что я не могу точно разобрать.

— Если встанешь у меня на пути, то, может быть, — я пожимаю плечом, незаметно высвобождаясь из его хватки.

Потому что, ну его, находиться рядом с ним слишком тяжело.

Не в смысле «меня сейчас изобьют, и мне будет больно» или «продолжу тратить на него свое время, и меня уложат на лопатки», а что-то более дискомфортное.

Потому что я не люблю, когда другие трогают меня ни с того ни с сего, да и трогают вообще, если честно. Вот почему я всегда связываю девушек во время секса. Если им это не нравится, нам не по пути. Безопасной дороги до дома, красотка.

Но вот в чем дело, которое немного — или взначительной степени, смотря как на это посмотреть, — настораживает. Кажется, только что я на мгновение забыл об этом крошечном, досадном неудобстве.

Чтоб меня.

— И что же нам делать? — он притворяется обеспокоенным, его голос действует мне на нервы. А может, все дело в его манере речи: беспечной, равнодушной и совершенно чертовски раздражающей.

Я единственный, кому позволено так разговаривать.

— У меня в планах как раз преподать тебе урок, — говорит он, объехав меня кругом, прежде чем снова остановиться передо мной так близко, что мне приходится смотреть на него снизу вверх.

Окей, вообще-то, это табу — почти так же, как проснуться и обнаружить, что ты в незнакомом месте.

Это так раздражает, что мне хочется разбить его голову об лед и смотреть, как кровь окрашивает его в красный. По моему скромному мнению, это была бы впечатляющая картина для моей коллекции.

— Тогда удачи, — я пытаюсь обойти его, потому что с ним ни хера не весело. Я предпочитаю Дикки и его друзей, которые краснеют от малейшей фигни, которую я несу.

Осборн — это аномалия, с которой я предпочел бы не связываться.

Он незаметно встает передо мной, преграждая мне путь, и как раз в тот момент, когда я собираюсь оттолкнуть его, он приподнимает мой подбородок указательным пальцем в перчатке, запрокидывая мою голову назад, так что я смотрю на него снизу вверх.

Впервые выражение его глаз меняется, в них проскальзывает свет.

Нет, не свет.

А садизм.

Глубокое желание причинить кому-то боль.

Чему-то.

Чему угодно.

Это точно оно, потому что я сам испытываю эту потребность с лихвой. Но видеть, что оно направлено на меня, — от этого по всей моей гребаной коже бегут мурашки.

Мое горло сжимается, а мозг заполняет гул помех.

Его голова опускается, инстинкт заставляет меня отстраниться, но я не могу — не когда он шепчет так близко к моим губам:

— Сегодня вечером ты весь мой, принц.