Маркус

7 лет

Я ненавижу свои дни рождения.

Они всегда начинаются с одного и того же мрачного напоминания о том, что единственное, чего я хочу больше всего на свете, — это то, чего у меня никогда не будет.

Думаю, мне стоит загадать другое желание. Поудачнее.

Которое не будет крутиться вокруг необходимости получить то, чего у меня быть не может.

Но теперь уже поздно.

Слегка дрожащие пальцы мамы крепче сжимают мою липкую ладонь — а может, это вспотела ее рука. Ее обычно нежное прикосновение кажется измученным, подавленным последствиями моего дурацкого желания.

Я украдкой смотрю на нее снизу вверх, впиваясь зубами в нижнюю губу.

Мама все еще в своей бледно-розовой форме медсестры, ее белые кроссовки перепачканы после прогулки под дождем, а через плечо перекинута потертая кожаная сумка. Ее иссиня-черные волосы собраны в хвост, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо.

Я люблю мамино лицо. Оно круглое и приветливое, с огромными темными глазами, в которых я вижу свое отражение, и кожей теплого оттенка, поцелованной солнцем.

От нее едва уловимо пахнет дезинфицирующим средством — запах, который я люблю столько, сколько себя помню, потому что он означает, что она дома. Мои одноклассники говорят, что больничный запах противный, но для меня — это мамины объятия, как только она переступает порог дома.

Неважно, насколько она устала, мама всегда расплывается в самой широкой улыбке, когда видит меня, падает на колени, чтобы обнять и осыпает поцелуями.

— Как прошел твой день? — спрашиваю я, потому что именно это она всегда спрашивает у меня.

— Теперь намного лучше, — со вздохом произносит она мне в макушку, снова обнимая.

Мама работает в отделении неотложной помощи в местной больнице нашего города, Стантонвилля. И поскольку она берет ночные смены и сверхурочные, у нее под глазами почти всегда темные круги, как у панды.

Как, например, сейчас.

Обычно она оставляет меня с миссис Родригез, которая живет по соседству, но вчера мама попросила папу посидеть со мной.

Потому что таким было мое дурацкое желание на день рождения.

Я прождал у окна, выглядывая из-за штор всю ночь напролет и сжимая в руках шайбу, которую он подарил мне в прошлом году, но потом уснул, а папа так и не пришел.

Сегодня утром мама нашла меня спящим на подоконнике, схватила за руку и привезла нас сюда.

К папиному особняку.

Я никогда здесь раньше не был.

Дом кажется таким же огромным, как и папа. Слишком большим. Похожим на замок. И… каким-то далеким, хотя и находится прямо передо мной.

Он возвышается над землей так, словно проглотил целую улицу, с большим количеством этажей, нагроможденных друг на друга, и бесчисленным множеством окон и дверей. Даже сад здесь шире и ухоженнее, чем парк около нашего дома. И выглядит таким же волшебным, как сады в сказках, которые мама любит мне читать.

Интересно, здесь растут розы, чтобы я мог сорвать их для мамы?

— Меньшее, что ты мог сделать, это сказать мне, что не придешь, — мамин голос звучит язвительно тихо — именно таким тоном она всегда ругается с папой. — Ребенка его возраста нельзя оставлять одного.

— Ему восемь, он уже достаточно взрослый, — говорит папа в своей пренебрежительной манере, его голос разрезает воздух, хотя и звучит сдержанно.

— Семь. Маркусу семь лет, Эндрю.

— Семь. Восемь. Какая разница? Ты драматизируешь.

Я украдкой смотрю на папу, не решаясь поднять на него глаза. Не думаю, что ему это понравится — или что я вообще ему сильно нравлюсь.

Папа высокий и широкоплечий — такой высокий, что и мне, и маме приходится высоко поднимать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Они у нас одинакового цвета облаков, вот только его глаза более узкие, злые и почти не двигаются. А светло-каштановые волосы отражают свет тонкого солнечного луча, пробивающегося сквозь тучи, и кажутся практически светлыми.

Он почти никогда не улыбается и не обнимает меня, как мама. А просто смотрит.

Как сейчас.

Его взгляд скользит в мою сторону, и я пялюсь на свои сине-белые кроссовки, которые мама подарила мне на день рождения в прошлом году.

Мама всегда говорит, что папа занят и у него не хватает на нас времени, и я должен это понимать, но думаю, я ему просто не нравлюсь.

— Драматизирую? — мамина рука сжимает мою еще крепче. — Из-за того, что прошу тебя побыть нормальным человеком и нормально относиться к своему ребенку?

— Я даю тебе деньги на его содержание, Джун. Чего еще ты от меня хочешь?

Мама отпускает мою руку, лезет в сумку, достает несколько долларовых купюр и швыряет их ему в грудь.

— Да пошли в задницу твои деньги! Твоему сыну нужен отец, а не деньги.

— Ну, больше я предложить ему не могу. Я уже говорил тебе, что лучше было сделать аборт. Не моя вина, что ты решила оставить этого ребенка.

Мама закрывает мне уши обеими руками, словно это по волшебству сотрет то, что я только что услышал.

Затем она натягивает улыбку на дрожащие губы и убирает руки, вероятно, понимая, что я все равно слышу — и вижу.

Мама опускается на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и убирает с моего лица волосы — они точно такого же оттенка, как у нее, настолько черные, что кажутся почти синими.

И улыбается, как и каждый раз, когда видит меня, но из-за этих темных кругов под глазами выглядит измученной. Когда мы вернемся домой, я нарежу ей огурцы кружочками, — миссис Родригез прикладывает их на глаза на ночь.

— Маркус, дорогой, ты не подождешь мамочку возле машины? Я скоро подойду, хорошо? Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Хорошо.

— Люблю тебя, милый.

— И я тебя люблю, мамочка, — я бросаю взгляд на папу, но он лишь смотрит на что-то в своем телефоне. — Пока, папочка.

— М-м, — издает он мычащий звук, даже не глядя на меня.

Мама свирепо смотрит на него, затем дарит мне еще одну улыбку и спускает по ступенькам вниз. Именно здесь мы все это время разговаривали с папой — перед его домом. Он ждал нас у входа, как только мы приехали, и так и не пригласил внутрь.

Наверное, не хочет, чтобы его жена и другие дети видели нас. Мама сказала, что у меня есть два брата и сестра, но у них другая мама, и будет лучше, если я не буду с ними знакомиться.

А папа сказал, что я никогда с ними не встречусь.

— Вы из разных миров, и так будет всегда. Ради твоего же блага, — сказал он мне однажды, когда мы сидели в нашей гостиной.

Он помогал мне собирать пазл, пока мама готовила ужин. Это одно из моих любимых воспоминаний.

У папы был странный взгляд, когда он смотрел в сторону мамы.

— И ради блага твоей матери.

А сейчас я заворачиваю за угол и вижу мамину машину, крошечную по сравнению с огромными, блестящими автомобилями, выстроившимися по обе стороны от нее.

И, вместо того чтобы идти к ней, я прячусь за кустами и подглядываю за мамой и папой.

Я знаю, что мои родители не живут вместе, как у большинства детей из моего класса. На днях Чед назвал маму шлюхой и охотницей за деньгами, а я повалил его на землю и ударил так сильно, что у него пошла кровь.

И это было приятно — слышать, как он плачет и умоляет меня остановиться.

Он вообще не должен был этого говорить.

Но потом из школы позвонили маме, и это так раздражало.

Когда я рассказал ей о том, что сказал Чед, она посоветовала его родителям заняться воспитанием своего ребенка, чтобы в будущем его так не избивали.

А потом мама сказала, что люди будут говорить все, что им вздумается, и я не должен принимать это близко к сердцу.

Она не права.

Я никому не позволю оскорблять мою маму.

Даже если это папа.

— Слушай сюда, сукин ты сын, — мама тычет пальцем ему в грудь. — Рожать Маркуса или нет, было моим решением, а не твоим.

Папа все так же смотрит в телефон.

— Тогда не приходи сюда и не ори на весь дом из-за того, что он провел ночь один.

— У него был день рождения!

— Мне плевать, — он поднимает на нее взгляд. — Его дни рождения для меня ничего не значат. Это ты его родила. Вот и бери за него ответственность.

— Ничего себе, — она делает шаг назад. — Мало того, что ты тогда мне соврал, притворяясь холостым, когда у тебя была жена и трое детей…

— Ты раздула из мухи слона, разорвав наши отношения только из-за жены.

Мама делает еще один шаг назад, явно дрожа от гнева.

— Потому что не хотела быть любовницей?

— Так твоя жизнь была бы лучше, чем сейчас, — он смотрит на нее сверху вниз. — Кстати, выглядишь ты ужасно. Уже далеко не так привлекательна, как была. Даже твой язвительный язычок больше меня не забавляет.

— Ну и слава богу, потому что последнее, чего я хочу, это забавлять тебя, мудак. Я здесь, чтобы попросить тебя быть нормальным отцом для твоего сына.

— Нормальный отец дает деньги.

— Банк дает деньги, а не отец!

— Называй как хочешь.

— И зачем я вообще с тобой разговариваю, — с ее губ срывается усталый, надломленный звук, она на мгновение опускает голову, а затем снова ее поднимает. — Знаешь, я правда не хотела вычеркивать тебя из его жизни, раз уж ты пожертвовал свою сперму и все такое, но раз ты собираешься и дальше причинять ему боль, оставаясь вот таким эмоциональным инвалидом, не смей больше к нему приближаться.

Он улыбается, но будто зловеще, как в мультиках.

— Ты не сможешь вычеркнуть меня из его жизни.

— Но я могу попытаться. И оставь эту благотворительность для себя. Я все равно не трачу твои кровавые деньги на своего ребенка.

— Не будь дурой, Джун. Ты предпочтешь сводить концы с концами, чем примешь мою руку помощи?

— Вау, до тебя наконец-то дошло.

Папа поджимает губы, хмурясь, как и всегда, когда находится рядом с мамой.

— Ты совершаешь серьезную ошибку.

— Единственная ошибка, которую я совершила, это то, что встретила тебя, мудак. Хотя нет. Из этой встречи получился Маркус, и он — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, так что пару лет, проведенных с тобой, я буду считать гребаной благотворительностью.

Мои губы дрогнули в улыбке. Мама всегда так говорит — что я лучшее, что случалось в ее жизни, и что она не знает, как жила бы без меня.

Если бы только папе было не все равно, как ей.

Мне многого не нужно.

Достаточно самой малости.

Мне не нужно видеться с ним все время. Только иногда.

Он хватает ее за локоть.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, с какой семьей связываешься, Джун. Оставь свой вспыльчивый характер и прислушайся к голосу разума. Пойдем, поговорим внутри.

Мама что-то говорит, но я ее не слышу, так как он затаскивает ее за огромную дверь.

Я пинаю камешек и иду к машине, опустив голову на грудь. Но останавливаюсь, когда сквозь просветы между идеально подстриженными квадратными деревьями замечаю сад.

Трава такая зеленая, будто живая, усеянная множеством ярких цветов, которые выглядят так, словно их нарисовали.

Я закусываю нижнюю губу. Папа ведь не будет против, если я сорву парочку цветов и подарю их маме?

Она любит цветы, и я всегда собираю их для нее на обочине. А эти гораздо красивее и ярче, может, хотя бы от них ей станет лучше.

Я оглядываюсь по сторонам, затем осторожно пробираюсь между кустами, но замираю, потому что, вау, их тут так много!

Цветы всевозможных форм, цветов и размеров идеально высажены в круглые и квадратные узоры вокруг деревьев и кустарников.

Я перепрыгиваю с одной клумбы на другую, потому что не могу решить, какая из них самая красивая. Я же могу сорвать для мамочки несколько цветов? Их здесь столько, что папа и не заметит.

Я иду по цветочной тропинке меня между деревьями. Приседаю у каждой клумбы и срываю несколько ярких цветков, в основном розы. Мама обожает розы.

Укалываюсь о шип, морщусь, встаю и начинаю сосать указательный палец. Металлический привкус крови взрывается на языке, медленно притупляя боль.

Когда я уже собираюсь продолжить собирать цветы, слышу какое-то движение сверху. Поднимаю взгляд и замираю, ослабляя хватку на охапке собранных цветов.

Ничего себе. У папы в саду живет фея.

Маленькая, прекрасная фея.

Она сидит на ветке надо мной, болтая ногами в перепачканных белых кроссовках. Ветер развевает ее белокурые волосы, сдувая их на шелестящие листья. Солнечные лучи пробиваются сквозь просветы и омывают ее лицо мягким сиянием. Ее глаза такие зеленые, что сливаются с садом, становясь почти желтыми в местах, куда падает свет.

Но подождите-ка. А где же ее крылья?

Я склоняю голову набок, но не вижу их. И блесток на ее лице тоже нет. Эта фея одета в пастельно-зеленые шорты и белую футболку, и сосет леденец, глядя вверх.

Разве феи любят леденцы?

Белка проносится вверх по стволу дерева, и фея широко улыбается, вскакивает, хватается за ветку и лезет вслед за белкой.

— Почему ты не используешь свои крылья? — спрашиваю я, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть еще чего-нибудь.

Фея смотрит на меня сверху вниз, ее зеленые глаза расширяются, и она поскальзывается на ветке.

Теперь уже широко распахиваются глаза у меня, когда она падает, и затем мы вместе валимся на траву. Моя голова ударяется о землю, а цветы, которые я собирал, разлетаются во все стороны.

— Ой, — фея ерзает, лежа на мне, а затем плюхается рядом.

Я тоже сажусь и собираю разбросанные цветы, отряхивая их от пыли. Один цветок, самая красивая красная роза, немного помялся.

Уголки моих губ опускаются. Я хотел подарить маме именно его, а затем поставить в стакан с водой и оставить на ее прикроватном столике.

— А-а-а, мой леденец испачкался! — кричит фея.

Нет, вообще-то это мальчик — или девочка. Не могу сказать наверняка, но думаю, что мальчик. Вблизи он такой же хорошенький, как девочка, с пухлыми щечками и самыми большими, великолепными зелеными глазами, которые я когда-либо видел.

Они зеленее травы и каждого дерева в саду.

Зеленее, чем мамины испорченные комнатные растения.

И живее самой жизни.

Он косится в мою сторону, под его взглядом закипает раздражение.

— Зачем ты вдруг заговорил со мной? Я упал из-за тебя.

Я не могу сказать, что принял его за фею, потому что теперь понимаю, что это звучит слишком глупо.

— Ты испортил мои цветы, так что мы квиты.

Он подползает ко мне на коленях, бросая леденец, покрытый травой. В его глазах вспыхивает неземная искра, губы приоткрываются, словно слова вырываются наружу прежде, чем он успевает их остановить.

— Для кого эти цветы?

— Для моей мамы.

Едва заметная искра вспыхивает в его широко раскрытых глазах.

— Твоей маме нравятся цветы?

— Да.

— А моя обожает бриллианты.

— И ты можешь подарить ей бриллианты?

— Нет, тупень, — с его губ срывается тихий смех, легкий, как ветерок, шуршащий в листьях над головой.

Затем происходит нечто удивительное. Его щеки растягиваются в стороны, и появляются две ямочки, обрамляя его лицо, словно по волшебству.

Но становятся немного менее заметными, когда он произносит:

— Я еще слишком мал.

— А как же твой папа?

Он дуется, и его смех тут же исчезает.

Ну нет! Почему его ямочки исчезли? Мне так нравится, когда он смеется и наполняет воздух красивым звуком своего смеха.

Мальчик придвигается ближе ко мне, трава оставляет на его коленях пятна, такие же зеленые, как его глаза. Нет, траве все-таки не достает яркости и блеска.

Уголки его губ неохотно опускаются вниз, словно он пытается не показывать, как сильно ему больно.

— Мои родители разводятся.

— Почему?

Он придвигается еще ближе.

— Мама сказала, что папочка избавляется от всех, кто ему больше не нравится, и мы двое ему просто разонравились, так что нам придется переехать в новый дом. Мама сказала, что он хочет завести новую семью.

— Мне очень жаль, — говорю я, хотя на самом деле не знаю, что означает это слово. Я слышу, как мама постоянно повторяет его нашим соседям, и, кажется, им от этого становится лучше.

— Все в порядке. По крайней мере, у меня всегда будет мама, — он вскакивает, на его губах появляется широкая улыбка, и он вытягивает обе руки над головой. — Когда я вырасту вот таким большим, я заработаю много денег и куплю ей все бриллианты в мире.

Я смотрю на него снизу вверх, пока небо и плывущие облака обрамляют его лицо и ямочки, делая его таким красивым.

Как принц.

Принцфей.

— Ты сможешь это сделать? — спрашиваю я. — Купить все бриллианты для мамы?

— Конечно смогу. Я буду богаче папочки и никогда не выгоню ее из своего дома.

— Я тоже, — я поднимаюсь, поворачиваясь к нему. — Я буду богаче и больше папы, и заставлю маму мной гордиться.

— Ура! Мы можем стать богатыми вместе, — он закидывает руку мне на плечо, и его лицо озаряется широкой улыбкой.

От него пахнет лесом и розами, чем-то сладким и нежным.

Мои губы растягиваются в легкой улыбке прежде, чем я успеваю себя остановить.

Обычно я почти не улыбаюсь. Мои учителя говорили маме, что я замкнутый ребенок. Смышленый, но тихий. Умный, но необщительный.

Не то чтобы я не хотел улыбаться, просто не люблю делать это без причины, как остальные дети.

Но этот похожий на фею мальчик совсем другой. Его гиперактивность заразительна, и я хочу с ним дружить.

Посмотреть, чем он занимается кроме того, что лазает по деревьям.

Возможно, я смогу чаще улыбаться, если он станет моим другом.

— Ух-ты. Ты такой красивый, когда улыбаешься, — он прикладывает указательный и средний пальцы к уголкам моего рта и растягивает их. — Ты должен улыбаться все время… О, попалась!

Он отпускает меня и гонится за белкой, которая успевает взобраться на дерево до того, как он ее догоняет.

— Ты здесь живешь? — тихо спрашиваю я.

Может, это мой брат.

Папа говорил, что я не смогу с ними встретиться, но этот мальчик сидел в папином саду, на дереве. Я не мог его проигнорировать.

Мальчик качает головой, его взгляд скользит по ветвям над головой.

— Я пришел поиграть с Лео, но он заболел, так что я развлекаю себя сам.

Я иду за ним, пока он медленно обходит дерево.

— Кто такой Лео?

— Сын дяди Эндрю.

Сын папы? Один из моих братьев?

— Ты двоюродный брат Лео?

— Нет.

— Тогда откуда ты его знаешь?

— Папа и дядя Эндрю дружат, поэтому мы с Лео, наверное, тоже друзья. Но в последнее время Лео постоянно болеет, и я не думаю, что он сможет ходить в школу, — он резко останавливается, поворачиваясь ко мне, и я едва успеваю затормозить, чтобы не врезаться в него. — Аты почему здесь?

Я пожимаю плечом, не желая казаться слишком скучным, рассказывая о ссоре родителей.

— Да ладно тебе, — он выпрямляется. — Почему не хочешь рассказать мне?

Мой взгляд скользит к цветам в моей руке.

Мальчик оглядывается по сторонам, а затем наклоняется, чтобы прошептать:

— Это секрет? Да? Я умею хранить секреты. Клянусь.

— Никакой это не секрет.

Его плечи опускаются.

— Тогда ты можешь все мне рассказать.

— Ну, у меня день рождения, и мама привезла меня сюда повидаться с папой. Вот и все.

Его глаза расширяются, в них вспыхивает неистовый восторг.

— Твой папа живет здесь? Ты тоже будешь здесь жить? Я буду видится с тобой, когда мы будем приходить к вам в гости?

— Я… так не думаю. Мои мама и папа не живут вместе.

— Оу, — он мягко похлопывает меня по плечу. — Они тоже развелись?

— Наверное.

— Ничего страшного. Мы ведь все равно можем быть друзьями, да?

Я киваю.

— Ура! — он крепко обнимает меня, сжимая так сильно, что становится даже немного больно, а затем отстраняется. — Не так уж много людей хотят со мной дружить.

— Да быть такого не может. Ты же такой красивый, — после этих слов я закусываю губу и чувствую, как у меня горят уши.

— Красивый, как девчонка, — его губы выпячиваются вперед в преувеличенной обиде, а глаза устремляются вверх, чтобы проверить, смотрю ли я на него. — Ненавижу, когда так говорят.

— Ты не красивый, как девчонка. Ты просто красивый.

Его улыбка растягивается, согревая его лицо.

— Правда?

— Ага.

— Я так рад!

Я переминаюсь с ноги на ногу, покачиваясь взад-вперед, и украдкой смотрю на него, потому что он и правда красивый — возможно, самый красивый, что я когда-либо видел. Красивее, чем девочки из аниме, а я всегда думал, что с ними никто не сравнится.

— Как твой друг… — он роется в кармане шорт, от сосредоточенности высунув кончик языка в уголке рта, прежде чем достает две конфеты. — Та-дам! Вот, я дарю их тебе. С днем рождения!

Когда я не решаюсь забрать их, слишком удивленный, чтобы хотя бы пошевелиться, он сам всовывает их мне в руку.

— Больше у меня ничего нет. Эти — мои любимые. Со вкусом манго. Если ты и дальше будешь со мной дружить, я еще угощу тебя своими любимыми конфетами. Обещаю.

Я не могу оторвать взгляд от шариков на своей ладони, и в груди тихо расцветает легкость.

Еще час назад я ненавидел свой день рождения, потому что мама с самого раннего утра была злой, и они с папой ссорились. В прошлом году они тоже ругались, и в позапрошлом, кажется, тоже. Они всегда ссорятся, потому что маме не нравится, когда папа приходит поздно или не приносит то, о чем она просила.

Мало-помалу я начал ненавидеть свои дни рождения. Я мечтал, чтобы даты моего рождения вообще не существовало. Возможно, если бы ее не было, мама с папой не ругались бы так часто.

Но впервые в жизни я счастлив получить подарок на свой день рождения.

Эта конфета — единственный подарок, который я когда-либо получал без чьих-то ссор.

— Я понимаю, что в них нет ничего особенного, но мой леденец испорчен, иначе я бы поделился им. А конфеты целые. Честно, — он склоняет голову, глядя на меня. — Они тебе не нравятся?

— Нравятся. Спасибо.

— Ура!

— Вот, — я выбираю из своего букета самую красивую оранжевую маргаритку и заправляю ее ему за ухо, пряча между шелковистыми светлыми прядями. — Это мой тебе подарок.

— Ого… какая красивая! — он проводит кончиком пальца по маргаритке, расплываясь в широкой улыбке. — С этого момента мы друзья, хорошо?

— Хорошо.

Да. Конечно.

Друзья.