Престон

Маркусу,

Не знаю, зачем пишу тебе это письмо после того, как ты явно меня отпустил.

Ладно, знаю. Мой психотерапевт посоветовала рассказать тебе «кое-какие подробности», и поскольку я в жизни не смогу произнести их вслух, письмо — неплохой компромисс.

Можешь насладиться моим прекрасным почерком. Не многим выпадает честь его увидеть. Не за что, наверное.

Кстати, я пишу его уже в пятый раз. Меня накрыла небольшая паническая атака, пока я писал предыдущие четыре, прежде чем разорвал их в клочья.

Все потому, что мой мозг мне сопротивляется. Постоянно борется, саботирует и сводит меня с ума. А я просто делаю вид, что у меня все под контролем, потому что иного выбора нет. Если я этого не сделаю, придется признать свое поражение.

А в случае проигрыша я сделаю то, чего мой мозг всегда желал — шагну со скалы вслед за мамой.

Но, хм, думаю, ты бы хотел, чтобы я начал с самого начала.

Блять.

Мне тяжело дышать, слова расплываются, и хочется все бросить и разорвать этот лист к чертям собачьим.

Но при таком раскладе это будет значить, что я тебя отпустил, а я слишком эгоистичный сукин сын, чтобы так поступить. Так что начнем.

Если в процессе чтения тебе станет ужасно скучно, можешь сжечь это письмо.

В детстве я был странным. Мне нравилось гулять по садам, лазить по деревьям и есть много сладостей. Я разговаривал с птицами и белками, притворяясь, что они мои друзья.

Мне хотелось, чтобы у меня их было много. В смысле, друзей. Будучи единственным ребенком в доме, полном взрослых, и сыном родителей, которые никогда толком не ладили, я чувствовал себя немного одиноко.

Но жил я все равно хорошо. Даже если мама с папой ссорились, они так или иначе меня любили. Укладывали спать и читали сказки про чудовищ и далекие королевства, которые я на следующий день пересказывал своим друзьям-белкам. Эй, без осуждения. Я был ребенком.

В любом случае, все изменилось, когда родители развелись. Мама до ужаса ненавидела одиночество и постоянно твердила мне, что отец бросил нас, потому что мы больше не вписывались в его идеальную картину мира.

Позже я узнал, что она пыталась увезти меня во Францию втайне от отца, просто ему назло.

Теперь, повзрослев, я понимаю, что они оба не виноваты.

Мама была эмоциональной, а отец — сам знаешь, настоящий РОБОТ. У них бы все равно ничего не вышло. Как бы сильно я ни презирал любовницу Сатаны, то есть его нынешнюю жену Лилит, она подходит ему куда больше, потому что ей плевать на его эмоциональную холодность.

А маме было не плевать.

Она слишком сильно любила и, возможно, слишком легко выходила из себя, что, думаю, безумно раздражало отца — отсюда и развод. После него он купил ей особняк, чтобы мы жили там вдвоем, недалеко от поместья Армстронгов.

Но он был слишком большим для нас, а мама, как и я, была мечтательной натурой, склонной к одиночеству и злоупотреблению вином. Теперь-то я понимаю, что она просто была алкоголичкой. Люди первым делом с утра пьют кофе, а она выпивала бокал вина.

А поскольку мама очень просто могла почувствовать себя одинокой, у нас дома постоянно толпились ее какие-то друзья — художники, режиссеры, французские светские львы. Она обожала быть в центре внимания и вести светскую жизнь, даже если никому до нее не было дела.

Наверное, в этом мы с ней похожи. Что грустно, на самом деле.

Мои воспоминания о маме барахтаются где-то между веселыми прогулками по магазинам, посиделками у озера, когда она курила, а мы ели и кормили уток, и попытками научиться засовывать пальцы ей в горло, чтобы ее вырвало.

Я так ненавидел ощущение ее горла на своих пальцах. Знал, что за этим склизким, влажным рвотным позывом последует только запах блевотины и жалкое зрелище ее заплаканного лица.

Но, по крайней мере, у меня была мама.

Она все повторяла: «Твой папа больше не живет с нами, потому что мы не такие, как он. Он не может справиться с такими красивыми людьми, как мы, но не волнуйся, mon petit trésor20, я никогда тебя не брошу».

И я верил ей. Верил, что мы есть только друг у друга.

Но это было враньем.

После отца у мамы было несколько ухажеров — возможно, из жалкой попытки отомстить ему, но они никогда не были достаточно красивыми, достаточно богатыми или просто… достаточными. В этом и заключалась мамина проблема — ей всегда было мало.

В основном эти хахали надолго не задерживались, и я даже не помню их имен или лиц.

Кроме одного.

Его звали Клод Лавуа.

Он был для мамы кем-то вроде постоянного бойфренда. Работал в финансовой сфере в качестве партнера в фирме по управлению капиталом и очень много говорил о чужих деньгах.

И маме это нравилось. Но еще больше ей нравилась вновь обретенная роскошная жизнь и привилегии, которые она потеряла после развода. Клод часто говорил ей, что она заслуживает гораздо большего, чем то, что давал ей отец.

Он был высоким, с хорошей внешностью и телом фитнес-тренера. Говорил вкрадчивым голосом, носил правильную одежду, произносил правильные слова и ел правильную еду.

Но он мне никогда не нравился.

При нашей первой встрече, когда мама привела его к нам домой, в его тусклых карих глазах было странное выражение. Он смотрел на меня совсем не так, как другие ее ухажеры. Те либо проявляли полное безразличие, либо фальшивый интерес; один из них даже пытался строить из себя заботливого папашу.

Но только не Клод.

При первой же встрече он даже не пытался ломать комедию. Он просто оценивал меня.

После этого рядом с ним мне становилось… страшно, и я сам не понимал почему.

А вот мама его обожала. Она была с ним счастлива, и все ее друзья перед ним лебезили. Он был очаровательным и привлекательным, ему доставались всеобщее внимание и доверие.

Но не мои.

Я просто ненавидел, когда он меня касался. Его рука слишком долго лежала на моем плече, или он пытался усадить меня к себе на колени, когда мамы не было рядом, отчего у меня возникало мерзкое ощущение.

Когда он вроде как переехал к нам, я закатил истерику и сказал маме, что хочу вернуться к отцу. Она напилась и начала рыдать.

— Ты совсем как твой папаша, Престон! Ты стал таким же бесчувственным, как и он. У тебя хватит духу бросить мамочку совсем одну?

Нет, духу у меня так и не хватило.

К тому же, отец в то время встречался с одной бесячей дамочкой, и я думал, что буду ему обузой.

Он никогда не предлагал мне переехать к нему, поэтому я верил, что он действительно бросил нас, как и говорила мама.

Все эти годы я думал, что, наверное, должен был тогда настоять на своем. Когда Клод переехал к нам, мне следовало съехать.

Потому что именно тогда все и началось.

Его случайные прикосновения становились все навязчивее, и он часто заходил в мою комнату, пока я делал уроки.

Сжимал мои плечи и прижимался сзади. Убирал волосы с моих глаз и говорил, что я такой хорошенький. Как милая маленькая девочка.

От этого меня тошнило.

Но я ничего не говорил маме, потому что до жути боялся, что она снова начнет рыдать или скажет, будто это из-за меня она вечно такая грустная и несчастная.

И что она бросит меня, как отец.

Поэтому, когда Клод пробирался ко мне в комнату по ночам, когда я слышал тихий скрип двери и половиц под тяжестью его шагов, я до крови кусал губы. Когда он трогал мое лицо и издавал эти мерзкие звуки, я притворялся спящим.

Когда он шептал: «Ты такой чертовски красивый, Престон», пока мое лицо было измазано горячей липкой спермой, а мои губы дрожали, но я их не разжимал.

— Ты ведь помолчишь ради меня, да? — он вытирал мое лицо пальцами, которые обжигали кожу везде, где ее касались. — Это твое личико виновато, что я не могу сдержаться.

После этого Клод приходил ко мне в комнату каждую ночь больше месяца подряд.

Он дрочил на меня, иногда заставлял сосать его член, а потом кончал мне прямо на лицо.

Всегда.

Я не мог дышать. Не мог двигаться. Все, что мне оставалось — делать вид, будто это происходит не со мной. Я улетал к звездам на потолке своей комнаты и оставался там, наблюдая за тем, как мою сломанную версию насилуют, пока она задыхается.

— Тш-ш, Престон.

— Молчи, Престон.

— Не говори мамочке, ладно? Она возненавидит тебя, если ты разрушишь ее счастье, и бросит точно так же, как твой папочка.

— Родители тебя не любят, Престон. Ты родился только потому, что им был нужен наследник.

— Я люблю тебя, Престон. Я единственный, кто когда-либо тебя любил. Ты ведь это понимаешь?

— Ты сам во всем виноват.

— Я ведь не делаю тебе больно, видишь? Хотел бы я тебя трахнуть, да не стану так портить. Просто учу тебя доставлять мне удовольствие. А пока ты немного не подрастешь, я буду продолжать представлять твое смазливое личико, пока трахаю твою мамашу в задницу.

— Она терпеть не может, когда ты молчишь во время еды. Если будешь и дальше шарахаться и устраивать драмы, она от тебя избавится.

И я верил ему.

После того как брак родителей рухнул, я не мог рисковать, что мама тоже меня бросит.

Мысль остаться в полном одиночестве приводила меня в ужас.

И пугает до сих пор.

В моей голове все было просто — чтобы не потерять маму, нужно было молчать.

Однажды я провел несколько дней у отца и был безумно счастлив, что не вижу Клода. Хоть раз меня не будет придавливать его тяжелое тело и подступать к горлу тошнота от резкого запаха мускуса, смешанного с удушливым запахом табака.

Но я все равно плохо спал. Почти каждую ночь смотрел на дверь, представляя, как она скрипит и в проеме появляется его силуэт. В последнюю ночь у отца, перед тем как мне нужно было возвращаться домой, у меня скрутило желудок, а к горлу подкатила желчь.

Меня пару раз вырвало, и я изо всех сил вцепился в отца, рыдая как маленькая сучка, когда он привез меня к маме.

Когда он спросил, что случилось, мне захотелось закричать: «Помоги мне, папочка! Там дядя, который постоянно делает мне больно, и мне это не нравится».

Но в дверях появилась мама, вырвала меня из его рук, и я просто заткнулся.

И мне приходилось бесконечно себе повторять:

«Молчи».

«Терпи».

«Тогда мама тебя не возненавидит».

«Тогда рядом всегда кто-то будет, и ты не останешься в полном одиночестве».

«Все хорошо, Престон. Если ты будешь смотреть на звезды, сохранять спокойствие и не сопротивляться, в конце концов ты снова сможешь дышать».

Хуже всего было, когда я сопротивлялся. Клод становился еще более жестоким и яростным. Прижимал подушку к моему лицу и удерживал ее, пока я брыкался, а мои приглушенные крики повисали в воздухе.

Весь мой мир становился черным, бездушным и холодным. Я звал маму и папу, но они меня не слышали.

Я чувствовал себя таким одиноким.

Моими единственными друзьями были звезды на потолке, но я даже их не видел, когда он давил подушкой мне на лицо.

Я думал, что умру.

Он говорил, что убьет меня, если я продолжу быть непослушным.

— Ты хочешь бросить свою бедную мать совсем одну, Престон? — спрашивал он меня. — Единственная причина, по которой я до сих пор остаюсь с такой истеричкой, как она, — это ты. Если продолжишь так себя вести, я избавлюсь от тебя, брошу ее и скажу, что это из-за тебя. И она возненавидит тебя точно так же, как твой отец.

Все, о чем я тогда мог думать — ее слова, когда я попросил проводить больше времени у отца, когда она крепко обнимала меня и рыдала.

— Хочешь бросить меня так же, как твой отец? Ты меня больше не любишь, Престон? Я такая плохая мать? Я и в этом потерпела неудачу?

Она не была плохой матерью. Она была всем моим миром. Поэтому я больше не сопротивлялся.

Лежал неподвижно и терпел.

Все равно это скоро закончится. Боль, дискомфорт и невозможность дышать.

Уж это я мог сделать ради своей мамы.

Но это не сработало.

Однажды ночью она вошла в мою комнату и увидела Клода на мне, с его вялым членом у меня во рту.

Мама словно… отключилась. Она закричала так громко и ударила его лампой с такой силой, что он потерял сознание, а потом обняла меня так крепко, что я не мог вздохнуть.

Мама наконец-то услышала мои внутренние крики.

Она наконец-то мне помогла.

Со слезами на глазах она успокаивала меня, искупала в душе и уложила в постель. Впервые за многие годы она легла со мной в одну кровать и спела мне колыбельную на французском.

Это был первый раз, когда я спокойно спал с тех пор, как Клод появился в нашем доме.

На следующий день я проснулся от крепких объятий отца.

— Прости меня, — сказал он тем же виноватым тоном, каким говорила она. — Я должен был заметить. Мне так жаль, сынок.

«Папа тоже услышал мои крики о помощи», — подумал я. «Теперь все наконец-то закончилось? Теперь у меня могут быть и мама, и папа?».

Почти.

В ту же ночь мама покончила с собой.

Неважно, рассказал я ей или нет — она все равно меня бросила.

После этого я больше никогда не видел Клода. Думаю, отец его убил. Никогда не спрашивал его об этом да и не хочу.

Неважно, был этот мудак жив или нет. Он все равно сломал мне жизнь и лишил меня матери.

Несколько лет спустя, когда мне было одиннадцать, учитель в школе-интернате снова меня домогался. А я и не сопротивлялся, когда он запихивал свой член мне в рот, потому что именно так всегда и делал.

Молчал, чтобы он не наплел отцу какой-нибудь бред, из-за которого и он меня возненавидит и бросит.

Но когда он кончал мне на лицо, появились Кейн и Джуд. Они стащили его с меня, а Джуд протянул мне канделябр и велел убить его.

Я даже не думал, что способен на такое.

Но когда проламывал ему череп, почувствовал такое освобождение, которого никогда прежде не испытывал.

Я бил, бил и бил, пока не увидел перед собой лицо Клода, пока мои органы чувств не затопила кровь вместо резкого запаха мускуса и сигарет.

И впервые со дня смерти мамы я улыбнулся.

К сожалению, мое первое убийство сопровождалось психиатрическим диагнозом и славной чередой разочарований со стороны отца.

Он хотел нормального наследника, который получит его состояние, но вот он я — гремучую смесь из хреновых решений и проблем с башкой. Думаю, он всегда ненавидел, насколько сильно я похож на маму.

Он развелся с ней, потому что они не ладили, но от собственного сына так просто не избавиться.

Иногда мне его жаль. Когда я не веду себя как мудак, вечно создающий проблемы, мне хочется быть больше похожим на него — бесчувственным, отстраненным и методичным, — чтобы он мной гордился.

Хотел бы я не быть таким… ходячим кошмаром из эмоций с бракованным мозгом.

А нормальным сыном.

Я знаю, что отец по-своему обо мне заботится. Он правда пытался сблизиться со мной после смерти мамы. Даже повез меня в поездку в горы на целое лето и пытался разговаривать со мной, но я боялся.

И боюсь до сих пор.

Где-то на подкорке я постоянно думаю, что однажды он поймет, что с него хватит, как это было с мамой, и тоже меня бросит.

Именно поэтому я творил все возможное и невозможное, лишь бы привлечь его внимание. Драки, убийство, саботаж, поджоги. По крайней мере, пока он меня наказывает — значит, ему не все равно.

Пиздец как хреново, правда, но, как ты теперь знаешь, со мной все пиздец как хреново. Просто до ужаса.

Я настолько конченный, что крушу чужое эго на льду (или за его пределами), потому что представляю на их месте Клода. Мне доставляет огромное удовольствие видеть, как таких же высокомерных ублюдков, как он, ставят на место.

Что специально калечу себя, лишь бы почувствовать себя живым. Без боли мне трудно существовать в моменте.

Вот почему я ни черта не понимаю, что ты во мне нашел, Маркус.

Как… ты можешь постоянно смотреть на меня этим нежным взглядом? Как у тебя на лице автоматически появляется эта теплая улыбка просто потому, что я рядом?

Как ты можешь радоваться мне, когда я едва собираю себя по кусочкам?

Я не понимаю этого. Просто не понимаю.

Ты должен быть с кем-то полноценным, а не с теми сшитыми в стиле Франкенштейна кусками меня, которые я каждое утро собираю воедино, чтобы притворяться нормальным.

А притворяюсь я часто. Очень часто.

Притворяюсь самым красивым, самым шикарным парнем на земле с самым здоровым членом, хотя на самом деле эта красота вызывает у меня отвращение.

Клод и тот учитель постоянно называли меня хорошеньким.

И я НЕНАВИДЕЛ это. Презирал свою смазливость, потому что вместе с ней приходили только мерзкие прикосновения и удушье.

Я думал, что если бы не был таким смазливым, ничего бы со мной не случилось.

Делаю вид, что мне нравится, когда хвалят мою внешность, но на самом деле у меня от этого мурашки по коже. Я смотрю в зеркало и натягиваю улыбку, хотя все, чего мне хочется — это разбить чудовищный образ, смотрящий на меня в ответ.

Потому что это все, что я вижу — уродливого монстра со сломанным черепом и выпученными глазами. Демона, который занял место моего детского отражения.

Тогда я позволил Клоду убить меня настоящего.

Позволил ему отнять все, когда трусливо перестал сопротивляться, и теперь застрял с этой собственной тенью. С кем-то, у кого красивая оболочка, но гнилая начинка.

И я… не хочу, чтобы ты видел эту мою сторону, Маркус. Никогда.

Иначе ты возненавидишь или бросишь меня, а я этого не переживу.

С семи лет я в совершенстве овладел искусством забывать и делать вид, будто все в порядке.

Ну и что с того, что меня подвергли сексуальному насилию? Такое случается со многими другими людьми, и порой в их случаях все куда хуже. Я НЕ какой-то особенный. Я приказывал себе сжать зубы и быть мужиком. Говорил себе не быть слабаком и перестать тонуть в своих чувствах или жалеть о том, что не смог дать отпор.

Все закончилось, и я вырос, проводил лучшее время в своей жизни, играя в хоккей и устраняя других игроков.

Я ненавидел саму мысль об уязвимости во время секса, поэтому связывал девчонок и трахал их исключительно на своих условиях. Это было круто, и со мной все было в порядке.

Но потом появился ты, и в порядке я больше не был.

Потому что на самом деле я обожаю уязвимость в сексе. Не думаю, что дело в поле, — дело во власти, и мне нравится отдавать ее. И я даже не подозревал об этом, пока ты впервые не зажал меня в том штрафном боксе.

Я даже представить не мог, насколько исцеляющим может оказаться наслаждение тем, что разрушило мою жизнь, когда знаешь, что у тебя есть власть в любой момент это остановить.

Но я бы ни за что не смог признаться тебе в этом вслух, потому что для меня это никогда не было просто сексом, Маркус. С самого начала наши встречи были пугающими откровениями и устрашающей потребностью в глубокой связи.

Ты увидел мои сломанные осколки и все равно остался, и я хотел этого, но мысль о том, что однажды ты уйдешь, наводила на меня ужас. Поэтому мне пришлось оттолкнуть тебя раньше, чем ты оттолкнешь меня.

Пришлось бросить тебя раньше, чем ты бросишь меня.

Даже если это причиняло боль.

Даже если… я на самом деле не могу держаться от тебя подальше.

Я мог притворяться, но ты постоянно воскрешаешь ту версию меня, которую я, как мне казалось, давно убил.

Которая хочет бороться, исцеляться, перестать пытаться кровью заполнить дыру внутри.

Иногда я ненавижу тебя за это, но эта ненависть быстро уходит. Просто надеюсь, что я не настолько сильно тебе противен.

Но ничего страшного, если с этой надеждой я опоздал — знаю, что был тем еще ублюдком, и не собираюсь оправдываться.

Когда ты получишь это письмо, меня уже запрут в психушке с врачами отца.

Потому что я снова упомянул имя доктора Дюре при отце.

Доктор Дюре была моим психотерапевтом со дня смерти мамы. Но ее не существует.

Я однажды заговорил о ней, когда мне было одиннадцать, после чего меня всевозможными способами обследовали. Я, кстати, забыл об этом, что, в общем-то, нормально. У моего мозга есть привычка удалять какие-то воспоминания по собственному желанию. Доктор Фенвик (этот настоящий, клянусь) называет это защитным механизмом.

Эти игры разума настолько засрали мне мозги, что сыграли злую шутку уже со мной.

Вернее, с моей головой, как одна из тех звезд на потолке моей детской спальни.

Она похожа на маму и носит ее девичью фамилию, потому что мне нравилось думать, будто я разговариваю с матерью.

Я часто забываю, что она лишь плод моего воображения, и сегодня вечером вслух жаловался на нее. Отец услышал мое нытье, и ему пришлось вмешаться. Теперь мне выписали талончик в психушку.

Я еще и про Ленина сказал. Правую руку отца, который избивает меня по его поручению.

Прозвучит безумно, но, кажется, его тоже не существует. Потому что на днях я видел записи с камер видеонаблюдения, и, судя по всему, я сам спустил себя с лестницы, когда думал, что меня избивает Ленин.

Больше копаться в этом не стал, потому что и так понятно, что его тоже не существует.

У меня настолько беда с башкой, что я выдумал двух совершенно воображаемых людей, чтобы они заняли места мамы и папы в моей жизни.

Разве ты не рад, что избавился от такого психа еще и с сорванной вишенкой?

Не смешно, знаю.

Как-то письмо затянулось, и я к этому моменту уже ничего не чувствую.

Не знаю, зачем пишу тебе все это, Маркус. Я не прошу об еще одном шансе, которого явно не заслуживаю, и уж точно не прошу тебя меня ждать.

Может, мне просто хотелось рассказать тебе всю правду. Как и когда ты обнимал меня перед сном или спрашивал, что случилось, но слова просто застревали в горле.

Надеюсь, это ответит на некоторые твои вопросы, каким бы неприглядным ни было это откровение. И надеюсь, ты знаешь, что ты самый лучший любовник, о котором только можно мечтать.

А я — худший.

Прости, что потратил твое время.

Давай будем теми, кем никогда не смогли бы стать.

Друзьями.

Престон