Престон

КЕЙН

Это правда, что ты сжег машину своего отца прошлой ночью, Прес?

Я

Возможно.

ДЖУД

Что произошло?

Я

Проблемы с папашей, как всегда. И надо же, ты реально живой, Здоровяк? Я думал, ты занят бесконечным нытьем после того, как мы просрали последнюю игру из-за тебя.

ДЖУД

Не съезжай с темы. В последнее время ты сам не свой.

Я

Ты тоже сам не свой, но что-то я не ною по этому поводу.

КЕЙН

Тебе нужно выпустить пар, Прес? Могу кое-что устроить.

Я

Не-а. Не хочу марать свои ухоженные ручки.

ДЖУД

Отказываешься от охоты? Серьезно, что за херня происходит?

Я

Я думал, вам, сучкам, не нравится, когда я устраиваю кровавые бойни. А теперь вы злитесь, что я делаю то, что вы хотите? Мудаки, ДА ЕЩЕ И нерешительные? Определитесь уже со своими проблемами.

КЕЙН

На тебя это просто не похоже.

ДЖУД

Я не злюсь, Прес. Просто переживаю за тебя.

Я

Щас блевану. Больше никогда не говори эту сопливую херню, Здоровяк. У меня от нее такие рвотные позывы пошли, что придется таблетосом закинуться. В любом случае, я в полном порядке. Увидимся позже.

Вранье.

Я вообщене в порядке.

И, скорее всего, позже с ними сегодня не увижусь. В принципе, я мог бы встретиться с ними до моего приключения в дурку, но тогда они что-то точно заподозрят. Джуд попытается подраться с моим отцом, чтобы не дать ему меня увезти, а это приведет к проблемам уже с его собственным отцом, а эта драма уже мало кому нужна.

Кроме того, я иговорить-то толком не могу.

Слова застревают в горле, словно груда камней, не желая сдвигаться с места.

Прямо как в тот раз — стоит мне попытаться заговорить, как я не могу дышать.

А если я не дышу, то чувствуювсе.

И яэто ненавижу. Лучше быть безэмоциональным овощем.

К чему я очень близок, — когда на какое-то время перестаю существовать.

Становлюсь частью звезд.

Но пока должен твердо стоять на ногах.

Потому что есть кое-что, что я ненавижу больше, чем чувствовать все, — это когда меня жалеют.

Или когда смотрят как на безнадежный случай. Как теперь отец, и я не хочу добавлять в этот список Джуда и Кейна.

Мне действительно нравилось проводить с ними время. Ну, до того, как отец передаст меня своему любимчику доктору Фенвику, чтобы тот снова препарировал мне мозг.

Снова копался у меня в голове.

Привязал меня к кровати, исколол всего иголками, выкачал кровь и подсовывал мне всякие разные головоломки.

И мне снова придется через все это проходить? В последний раз, когда меня препарировали как лабораторную лягушку, я был еще ребенком, так что, может, будем завязывать уже с этой хреновней в стиле «LEGO»?

Ну, подождем и узнаем.

Хотя, возможно, идея неплохая. Я бы при любом раскладе выбрал «LEGO» вместо унылой личности доктора Фенвика.

Интересно, одумается ли наконец-то доктор Дюре и скажет ли своему боссу, Фенвику, что яв полном порядке.

Ладно, не в порядке, но я не опасен.

Ладно, опасен.

Последние пару дней я медленно, но верно ощущал, как распадается мой разум. Звуки начинают заглушать мои мысли; я едва слышу самого себя.

Сегодня утром я посмотрел в зеркало и не узнал, что за мудак смотрел на меня в ответ. У него были впалые глаза и из носа текли сопли, пока по лицу безмолвно катились слезы.

— Ты никогда мне не помогал, — прошептал он, и мне пришлось отвести взгляд, пока я не разбил головой свое же отражение.

Он должен был сдохнуть. Какого хера он все еще жив?

В общем, мой мозг уже некоторое время пребывал в дерьмовом состоянии, но кардинально все ухудшилось с той ночи, когда я душил Маркуса, а он сделал вид, будто ничего не произошло.

Мой разум помутился, чертовски растянулся и в конце концов порвался.

А прошлой ночью разлетелся вдребезги окончательного после того, как отец извинился за свои жестокие намерения.

И что же я сделал? Убить парочку никчемных душ или перерезать глотки обычно было моим проверенным решением. Или провоцировать отца, чтобы он натравил на меня Ленина, дабы тот избил меня до полусмерти.

Но нет, все это в таком состоянии полного отчаяния просто бесполезно.

Вместо этого я сделал кое-что весьма нехарактерное для себя.

Провел всю ночь, сочиняя письмо.

Да. Яписал письмо. Богохульство при любых обстоятельствах, и нет, доктор Дюре не получит за это лавры, потому что она пиздаболка.

Проще мне от этого не стало. Скорее уж я поймал себя на том, что бьюсь затылком о стену с такой силой, что был уверен — пойдет кровь.

Или я вырублюсь.

Но, к сожалению, ни один из этих вариантов не сбылся.

Зато меня накрыла бешеная дрожь и бесконтрольный поток слез. Надо узнать, нет ли у Фенвик лекарства от этой херни.

Но я в конце концов закончил это гребаное письмо и сегодня утром отдал его Хейзу с четкими указаниями лично доставить его сегодня, но позже.

После того как меня запрут в темнице доктора Фенвика — простите, в его кабинете.

Но, возможно, это все-таки была плохая идея, и мне стоит попросить Хейза сжечь его, потому что к тому времени меня уже не будет, и… какой в этом тогда смысл?

Типа, последнее слово? Что я снова повел себя как эгоист по отношению к человеку, который всегда был по отношению ко мне очень терпелив?

А я такой конченный мудак, что не пожелал бы себя и злейшему врагу. Самый кошмарный любовник, которого только можно представить.

Но Маркус захотел меня. Даже если только ради моей внешней оболочки, он все равно постоянно терпел мой тяжелый характер.

Меньшее, что я мог сделать, — это отпустить его, но нет, мне снова захотелось побыть эгоистом.

Наверное, я хотел, чтобы он узнал правду, до которой все пытался докопаться, прежде чем меня заберут в место, где уничтожат мою душу.

Я знаю, что не смогу с этим справиться.

Все эти годы единственная причина, по которой я полностью не сошел с ума и не оказался погребенным в белом шуме или черной дыре, которая вечно пытается меня сожрать, заключалась просто в том, что я был свободен.

У меня был хоккей и возможность убивать, что позволяло мне выплескивать хаос, растущий в моей голове. Была Майли и даже отец. Доктор Дюре, которая слушала мое постоянное нытье без осуждения. Был Кейн и особенно Джуд, которые держали меня в узде, когда мои демоны становились слишком громкими.

И какое-то время у меня был Маркус.

А в психушке со мной будет только профессиональная, бесчувственная рожа доктора Фенвика.

Только я и моя голова.

И… ябоюсь своей головы.

Этот ублюдок ненавидит меня и будет разыгрывать всевозможные трюки и игры, чтобы сделать меня настолько несчастным, насколько это вообще возможно.

Как прошлой ночью.

Он заполнит мои мысли травмирующими флешбэками, скрежетом и образами липкой крови.

Морем крови.

Всю ночь мой разум царапался, стонал и лишал меня возможности дышать.

Разум других людей помогает им жить дальше; мой же саботирует меня на каждом шагу.

И если меня запрут, он просто будет меня пытать.

А яустал от пыток.

Чертовски устал.

Отвсего.

Но все же умудрился сегодня утром принарядиться и напялить на себя красивую укладку, потому что в это место я отправлюсь с шиком.

И знаете, какой лучший способ это сделать? Пикник.

Именно на нем я присутствую сегодня утром вместе с Вайолет и Диор, притворяясь, будто моих проблем не существует.

Проблемы? Что это такое? Никогда о них не слышал.

В общем, Вайолет, будучи отличной хозяйкой, приготовила сэндвичи и самые милые тарелки с нарезанными фруктами, которые я пожирал как прожорливая ублюдочная тварь. И все это время поливал дерьмом Даниллу.

Слушайте, я все еще самая мелочная сучка из всех существующих на этой земле, и я никогда не смирюсь с тем фактом, что она встречалась с Маркусом до меня.

Мысль о Маркусе разжигает огонь в моей груди и устраивает настоящий бунт в моей голове.

Я всегда думал, что его интенсивность вызывает у меня дискомфорт, но только по одной причине. Рядом с ним моя голова оживает, как никогда.

До Маркуса я часто чувствовал себя так, словно потерялся среди тех звезд в своей детской спальне. Словно моя душа все еще парила там, а тело было лишь пустой оболочкой в реальном мире.

Большую часть времени я верил, что меня не существует.

Вот почему я люблю боль. Она означает, что я живой.

Но прикосновения Маркуса все изменили. Было больно даже, когда он не причинял мне прямую боль, потому что он касался меня глубоко и до самой души. Настолько интимно, что это разрушало всю иллюзию и уничтожало меня изнутри.

Он так меня касался, что я ощущал свое существование в реальности, а не просто дрейфовал в неизвестности.

И в те моменты я как никогда был самим собой.

А теперь боюсь, что больше никогда подобного не испытаю.

Мне нужно перестать думать о нем, потому что, блять, у меня горит в груди и щиплет глаза, и я совершенно точно не собираюсь реветь как маленькая сучка.

Иначе это будет настоящий позор, и эта Дисней будет стебать меня до конца жизни.

Я концентрируюсь на том, чтобы улыбаться и веселиться с девочками. Если кто-то увидит, как я шучу и пытаюсь наладить отношения Ви с Джудом, они ни за что не догадаются, что я держусь на последнем издыхании.

На одном проценте заряда.

Недосыпание, эмоциональное истощение от написания письма и отчаянный ужас от потери доктора Дюре, Маркуса и отца одновременно вконец взорвут мне голову.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Звук громкий, но не оглушительнее демонов, живущих на халяву в моей голове.

Ты же знаешь, что никто тебя не любит, да? Даже твоя мать, которая любила тебя больше всех, покончила с собой, чтобы сбежать от тебя.

Лилит была права. Когда Майли вырастет, она возненавидит тебя. Каким примером ты для нее будешь? Не думаешь, что лучше тебе исчезнуть из ее жизни прямо сейчас?

Как долго Джуд и Кейн смогут терпеть твое дерьмо, прежде чем устанут от тебя?

Всем станет только проще, если ты просто исчезнешь, Престон.

Я сглатываю напор голосов, пока горло затопляет тошнота.

Блять.

Я уже хочу уйти только ради того, чтобы со всей дури долбануться головой о стену, но тут замечаю браслет на запястье Вайолет. В моей голове что-то щелкает, и не знаю, хочу ли я быть прав или все-таки ошибаться.

Это то, о чем я думаю?

Я, как настоящий мудак, попросил ее его снять, что она нерешительно и делает.

Порыв ветра отбрасывает мои волосы назад, пока я переворачиваю браслет и вращаю механизм, удерживающий пластину с обратной стороны, пока она не открывается.

Когда две пластины ложатся рядом, мои подозрения подтверждаются. Внутри выгравированы полумесяц и солнце — точь-в-точь как символ на моем кольце.

Я обвожу пальцем инициалы, вырезанные рядом с символом. У.Дж. А.

Этот старик?

— Господи Иисусе. Что это, черт возьми, такое?

— Не знаю, — шепчет Вайолет, сидя рядом со мной, и ее тело дрожит. — Я впервые это вижу. Я… даже не знала, что его можно открыть.

— Это многое объясняет, — я смотрю на нее. Я всегда думал, что она кажется мне знакомой, и все дело было в ее глазах. Они абсолютно того же оттенка синего, что и гетерохромные сине-зеленые глаза дедушки и отца.

Сначала я думал, что она внебрачная дочь отца, но это как-то совсем не в его стиле. Он не настолько безответственен, чтобы плодить детей вне брака.

Потому что Лилит изо всех сил пыталась привязать его к себе ребенком в те годы, когда они встречались, но ни одна из ее попыток не увенчалась успехом. Майли родилась ровно через полтора года после их свадьбы.

Дедушка, однако, всегда любил пристроить свой член, и он не такой осторожный, как отец.

Есть причина, по которой Империя Армстронгов процветала сильнее под управлением отца, а не дедушки. Роботы справляются лучше.

Они должна знать об этом. Может, отец хоть раз в жизни будет мной гордиться, если я сообщу ему эту новость.

Принятие желаемого за действительное, знаю.

Я встаю, сжимая браслет в руке.

— Мне нужно идти.

— Подожди, — Вайолет тоже встает, и Детройт следует за ней, хмуро глядя на меня.

— Я позже его верну, — говорю я. — Если смогу.

— Дело не в этом, — Вайолет встает передо мной. — Этот символ много где используется? Если этот браслет действительно ценный, мама могла его украсть…

— Она бы ни за что не смогла украсть браслет моего деда. А значит, он сам добровольно отдал его ей.

— Д-деда?

— Да, Уинстона Джеймса Армстронга. Когда-то он принадлежал ему, и здесь его инициалы. У моих отца и дяди есть такие же. Обычно отец дарит такой браслет своему наследнику, так что я должен получить такой же после окончания учебы. Дедушка сказал, что свой потерял давным-давно, но, похоже, соврал.

— Ви, осторожно! — крик Далии разносится эхом вокруг нас, и следом слышится громкий рев двигателя.

Я первым его замечаю. Человека на мотоцикле, одетого во все черное и в подходящем по цвету шлеме.

Нет, их двое, но я смотрю только на первого парня.

Потому что на мгновение, на какую-то долю секунды, я игнорирую пистолет, который он наставил на нас.

На мгновение я верю, что это Маркус.

Он пришел за мной?

Если на этот раз он меня простит, я больше не буду вести себя как мудак. Нет, зная меня, это, конечно, перебор, но я постараюсь.

На этот раз серьезно.

Конечно же, я в гребаном бреду, потому что парень на байке собирается пристрелить Вайолет.

Не уверен, как или почему это происходит.

Нет. Знаюпочему.

Мама стоит прямо рядом с Вайолет и мягко улыбается мне, пока по ее лицу текут слезы.

— Прости меня, mon trésor.

— Ты не виновата, мам, — говорю я, но не уверен, слышит ли она меня и двигаются ли вообще мои губы. — Это я виноват, что был распутным ребенком.

Я не думаю. Мое тело просто… двигается.

Секунду назад Вайолет стояла передо мной — ее глаза широко распахнуты, она тяжело и отрывисто дышит, — а в следующую мои пальцы ложатся ей на плечи, я дергаю ее на себя, разворачивая нас и подставляя свою спину туда, где должна быть ее грудь.

Раздается выстрел.

Вокруг разносится резкий, уродливый треск, который пробивает воздух, а затем и мои легкие.

Тепло взрывается в моей груди, словно кто-то пробил ее кулаком прямо сквозь кости, разрывая меня на части одним жестоким ударом.

Мои ноги подкашиваются, и земля уходит из-под ног.

Я падаю… падаю и продолжаю, блять, падать еще долго после того, как мое тело ударяется о что-то твердое.

Звуки сливаются воедино — визг шин, вопли и крики. Много криков, но я не могу разобрать, кому принадлежат эти звуки, пока в моем рту пузырится кровь, металлическая, теплая и… успокаивающая.

Мое сердце замирает, когда легкие отказывают.

И вот так просто… звуки в моей голове затихают.

Никакого белого шума.

Никаких шепчущих демонов.

Никаких комментариев от ненависти к себе.

Никаких несуществующих шагов в коридоре.

Никаких призраков, никакого шума, никаких мыслей, сжирающих меня заживо изнутри.

Просто… ничего.

Ох.

Так вот как ощущается тишина.

Покой приходит не в мягкой постели, не в кабинете психотерапевта и не в объятиях Маркуса, прижавшись к его груди.

А на холодной траве, с дырой в груди и чужой жизнью, прижатой к моим ребрам.

Как поэтично.

Как печально.

Если бы знал, что это заткнет разом все звуки в моей голове, подставился бы под пулю намного раньше.

Перестал бы так изо всех сил грести, чтобы оставаться на плаву.

Просто… перестал бы дышать.

Тогда почему какая-то часть меня бунтует против этого приближающегося финала? Почему мое сердце цепляется, тянется, пытается удержаться на плаву?

Пришло время отказаться от жизни, которой так больно жить.

Мое зрение размывается по краям, окружающие меня очертания смазываются в длинные полосы. Мир кренится, становясь мягким и таким далеким, словно я смотрю со стороны, как истекает кровью кто-то другой.

Один силуэт становится четче.

Маркус.

Или последняя дешевая галлюцинация моего мозга.

У него на голове беспорядок, глаза дикие, какими я их никогда раньше не видел, а губы двигаются так быстро, что я не могу разобрать слов.

Он выглядит до смертинапуганным.

Именно так я и понимаю, что это фантазия. Маркус не бывает до смерти напуганным.

Он словно крепость.

Затем я чувствую, как его сильные, мускулистые руки обнимают меня.

Он ощущается… реальным.

— Престон! Держись, ладно? Я здесь… слышишь? Прямо здесь.

Почему его голос звучит так сдавленно?

Не надо, Маркус. Ты должен… дышать. Я избавился от себя, так что… так что у тебя в жизни должно стать на одну проблему меньше, да?

Я тянусь к нему — или мне кажется, что тянусь, — потому что в его глазах блестят слезы.

Из-за меня.

Почему он плачет из-за меня?

— Малыш… пожалуйста… — умоляет он, его голос сорванный и хриплый. — Не оставляй меня, прошу…

Не плачь.

Мои пальцы касаются чего-то — воздуха? Его куртки? Лица?

Не знаю.

— Нам о стольком нужно еще поговорить, не забыл? Ты не можешь… просто уйти. Малыш, пожалуйста…

На одно крошечное, самое подлое мгновение сожаление разрезает это спокойствие.

Не о Вайолет.

Не о пуле.

О нем.

О том, что я не боролся за него.

Что не остался.

Что не протащил всего себя — сломанного и бракованного — через еще одну ночь рядом с ним.

Мне нужно было напоследок с ним потрахаться. Как следует. И потом не сбегать.

— Прости, — пытаюсь сказать я, но язык кажется тяжелым, а рот склеен вкусом железа.

Прости, я любил тебя.

Слова остаются запертыми за моими зубами, пока зрение расплывается, а по краям темнеет.

— Престон, нет! Малыш… малыш… малыш… нет!

Прости.

Мне так жаль.

Кажется, это у меня лучше всего получается. Просто извиняться, как мои родители.

Прости, что я разрушил твою жизнь точно так же, как разрушил свою, Маркус.

Оказывается, в итоге именно я говорю прощай.