Престон

Что-то не так.

В моей голове. В моем теле. В моей гнилой душе.

Я пытался изменить свой мозг с помощью этих химических зелий — то есть таблеток, — но они почти не помогают. Я все равно чувствую этот, знаете, «скрежет-скрежет-скрежет» внутри моего разума.

Уже несколько дней я кусаю губы и пытаюсь держать себя в руках, но рано или поздно оно переполнит меня и выплеснется наружу.

Искореженная химия в моей голове устроит бунт, который никак будет не остановить.

Но мне нужно как-то это исправить.

Сделатьхоть что-то.

Вот почему я лежу в одном из своих любимых мест — на кушетке доктора Дюре. Она сидит напротив меня, выглядит тепло и уютно в полосатом черно-белом кардигане с золотыми пуговицами и бежевых брюках.

В руке у нее блокнот в кожаном переплете, и она просто неподвижно сидит и ждет, не торопя меня.

Потому что именно так, наверное, и должны делать психотерапевты.

— Я не ходил вчера к Маркусу, — я поднимаю руку. — Знаю, знаю. Я практически каждый вечер заваливался к нему с тех самых пор, как больше двух недель назад нас застукала его мама, но… в общем, мне нехорошо. Позавчера ночью я душил его во сне. Потому что он проснулся с отпечатками пальцев на своей шее, когда до этого их не было. И это точно не призраки, как пытается меня заверить мой мозг — это был я. И я чувствовал такое сильное сожаление, но вместо того чтобы извиниться, как нормальный человек, взял и сделал все с точностью да наоборот. То есть сорвался на него и ушел.

Я тяжело дышу, звук резко разносится в тишине, подчеркиваемый громким тиканьем старых часов на стене. Подождите. Они всегда там висели? Нет, я бы тогда их заметил, разве нет?

И вообще, где звезды? Почему она убрала их с потолка?

— Хочешь рассказать мне, почему ты сорвался? — поза и выражение лица доктора Дюре не меняются.

— Он соврал мне, — я встаю и начинаю ходить из угла в угол, нервно запуская руку в волосы. — Я спросил, не сделал ли я ему больно во сне, а он ответил, что это неважно. Почему неважно-то? Почему? А что если… что если…

— Что если?

Я останавливаюсь и прикусываю щеку изнутри так сильно, что во рту взрывается металлический привкус крови.

— Что если я его убью?

— Но ты же не хочешь его убивать, так?

Я один раз качаю головой.

— Я… я бы не смог себя простить. Вот почему я решил, что мне нужно держаться от него подальше. Вы… вы же знаете, каким нестабильным я становлюсь.

— Поэтому ты просто сбегаешь? Думаешь, ему это понравится?

Я плюхаюсь обратно на кушетку, ворча:

— Это ради его же блага.

— Это не отвечает на мой вопрос.

— Не понравится. Ине нравится, — я шумно выдыхаю. — Потому что он сказал мне одно короткое «пока».

— Поэтому ты расстроен?

— Дело не в том, что я не хочу. Мне… мне нравится проводить с ним время, понимаете? Поначалу я думал, что это вызвано удовольствием, но моя привязанность к нему держится не только на сексе. Не поймите меня неправильно, я обожаю наш секс. Кажется… кажется, я впервые получаю от него настоящее удовольствие. Я думал, что мне нравится связывать своих партнеров, но на самом деле мне нужен был не контроль, а боль и подчинение, но…

— Но только, когда ты в безопасности?

Едва заметная дрожь касается моих губ.

— Ага. И я… кажется, с самого начала чувствовал себя в безопасности рядом с Маркусом.

— Думаю, да. Тебе нравится эротизировать то, что когда-то использовалось против тебя как оружие, и в этом нет ничего плохого, Престон.

— Правда?

— Правда.

— Но почему Маркус? Я просто… не понимаю.

— С твоим характером ты бы никогда не признался, что жаждешь подчинения, если только…

Я подаюсь вперед, садясь на самый край.

— Если только?

— Не знаешь точно, что можешь эмоционально уничтожить человека, которому подчиняешься физически.

Мои губы приоткрываются. Оу. Так вот что это был за игнор и противное поведение? Я проверял, есть ли у меня власть над Маркусом в эмоциональном плане?

Мне нужно было знать, что он всегда будет сильнее меня хотеть, больше обо мне заботиться и любить настолько, что никогда не сумеет меня бросить?

Но он уже это сделал.

— Но почему дело тогда не только в сексе? Так было бы намного проще, — бормочу я, проводя рукой по лицу.

— Когда все изменилось?

— Не знаю.

— Примерно, когда ты согласился на ваши отношения?

— Возможно. Мне просто… нравится проводить с ним время в его крошечном, но теплом доме. Нравится, что, несмотря на свою напряженность, он внимательный и заботливый. Всегда готовит мне невероятно вкусную еду и дает эти нелепые конфеты со вкусом манго, от которых я теперь зависим, словно снова вернулся в детство. А еще я провожу много времени с его мамой. На днях мы втроем ходили кататься на лыжах, и она купила мне горячий шоколад. Она невероятно крутая — обнимает меня и говорит, как рада, что у Маркуса есть я. Я? Можете в это поверить? Уж поверьте, я не вру. В общем, мне очень нравится Джун, и я завидую, что у меня никогда не было такой мамы, как она. То есть, да, я… я правда хочу быть с ним, ноне могу.

Доктор Дюре что-то записывает в свой блокнот, но не задает ни одного из своих привычных неприятных вопросов.

Просто продолжает строчить, строчить и строчить, и этот скрежет ручки по бумаге ощущается так, словно она скребет ею прямо по моему черепу.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

— Скажете хоть что-то? — огрызаюсь я.

Она замирает, поднимая на меня взгляд.

— А что ты хочешь от меня услышать?

— Не знаю, вашу эту психотерапевтическую чушь. Спросить, почему я слетаю с катушек сильнее обычного? Почему… глушу себя таблетками больше, чем когда-либо в жизни?

— И почему?

— Потому что… потому что… Маркус считает меняидеальным прекрасным принцем, которого ему все мало, но лишь потому, что я прячу свою уродливую сторону взаперти под семью замками.

— Почему тогда ты открыто не расскажешь ему о своем прошлом, Престон? Если тебе тяжело говорить об этом с ним лично, ты можешь отправить письмо, написать на электронную почту или сообщение. Если изложишь все на бумаге, может стать легче.

— Блять, нет! Я… я лучше сожру те же самые таблетки, которыми покончила с собой моя мать, чем позволю ему это увидеть.

— Увидеть что?

— Гниль внутри меня.

— Думаешь, он испугается?

— Нет. Он испытаетотвращение.

— И тебя это пугает? Что он заглянет тебе в душу?

— Нет, — я давлюсь этим словом. — Меня этодо смерти пугает.

— Почему?

— Потому что тогда он уйдет, — я резко вскакиваю и шагаю к ней. Она даже не шевелится, когда я встаю прямо перед ней, сверху вниз глядя в ее темные, ничего не выражающие глаза. — Как мама.

— Думаешь, он покончит с собой? — ее голос звучит как у робота, словно скрежет пробирается прямо в мой череп.

— Нет. Но самоубийство — не единственный способ уйти из чей-то жизни. Отец жив, но он бросил меня уже очень давно, — я медленно протягиваю к ней руку, но она не отстраняется. — Вы ведь тоже однажды уйдете, верно?

— Только если ты сам этого захочешь, не…

— Замолчите, — я прижимаю ладонь к ее лицу. — Думаю, будет лучше, если я прикончу вас всех прямо сейчас и положу конец этой паранойе. Тогда больше никто меня не бросит.

— Ты и Маркуса убьешь? — говорит она сквозь мои пальцы, ее голос звучит слегка приглушенно. — Чтобы избавиться от него раньше, чем он избавится от тебя?

— Хороший план. Когда твоя жизнь висит на волоске, в голову приходят гениальные идеи.

— Вот тебе еще одна, — говорит она все тем же неизменным тоном. — Или, скорее, мысль. Непрофессиональная, но тебе все равно нужно ее услышать. Хочешь знать, почему ты слетаешь с катушек сильнее обычного, Престон? Потому что ты больше начал себя подавлять. Ты пытаешься слепить из себя того, кого, по твоему мнению, хочет видеть Маркус, но это оказывает обратный эффект на твою психику. Твой мозг бунтует против тебя, потому что ты загоняешь его в то же самое состояние, в котором находился, когда подвергался насилию.

— Заткнитесь, — шепчу я.

— Молчи, Престон, — ее голос становится ниже, подражаю моему. — Ни слова, Престон. Если будешь смирно сидеть, молчать и притворишься послушной статуей, никто ничего не узнает.

— Заткнитесь!

— Разве не это ты твердишь себе прямо сейчас? В эту самую секунду? Разве ты не убиваешь ту часть себя, которая хочет, чтобы ее услышали и приняли такой, какая она есть? И причина, по которой ты это делаешь, проще некуда. Ты впервые после того случая чувствуешь себя уязвимым, и сопротивляешься этому всеми фибрами души. Идешь против этого. Пытаешься убить это чувство любыми возможными способами, — она мягко улыбается. — Ты скорее убьешь Маркуса, чем разберешься в тех сильных чувствах, которые к нему испытываешь. Похоронишь его вместе с ними на глубине двух метров, чем расскажешь ему о своих демонах, потому что если ты это сделаешь, если выплеснешь все это перед человеком, который тебе так небезразличен, тебе придется столкнуться с ними лицом к лицу.

— Я сказал. Заткнитесь нахуй! — я отшатываюсь, ее слова обжигают мне кожу и горло, растекаясь по позвоночнику неконтролируемым пламенем.

Она встает, кладет блокнот на кресло и одергивает край кардигана, расправляя его.

— Думаю, пришло время тебе разобраться с этим самостоятельно.

— О чем вы?

— Я не буду снова смотреть, как ты занимаешься саморазрушением, — она разворачивается и уходит, громкий стук ее каблуков эхом разносится по деревянному полу.

— Погодите! — кричу я. — Вам платят за то, чтобы вы меня слушали! Вы не можете уйти!

Она открывает дверь, и внутрь врывается ледяной порыв ветра, пробирая меня до костей.

Доктор Дюре исчезает, но я не двигаюсь с места.

Не могу.

Мир вокруг меня расплывается, и я понимаю, что мои глаза наполнены слезами.

— Только не снова, пожалуйста, — шепчу я, падая на колени перед креслом и прижимая к дрожащей груди блокнот. — Мама… не уходи.

В общем, к черту доктора Дюре. Пусть катится в ад, мне плевать.

Нервный срыв? Ничего подобного.

И нет, я не просидел у нее почти всю ночь в ожидании, пока она вернется. А она вернется, когда ей понадобится очередной чек от отца.

Кстати об отце — думаю, Ленин был прав.

Он решил от меня отказаться.

Сейчас глубокая ночь, и я только что поджег его любимую тачку сразу после того, как вернулся из депрессивно пустого дома доктора Дюре.

Это был винтажный «Бентли», за который он выложил целое состояние и привез откуда-то с Ближнего Востока.

Отец видел, как его деньги, усилия и любовь к этой машине, на которой он выезжает покататься всего раз или два в год, горят прямо у него на глазах. Но он ничего не сказал — просто вернулся в свою пещеру… простите, в кабинет.

И даже не послал Ленина меня забрать.

Вы, блять, можете в это поверить? Трагическое отсутствие Ленина подтверждает теорию, которая крутится у меня в голове уже несколько недель.

Отец больше меня не наказывает, потому что от тех жалких крупиц небезразличия к моей персоне, что у него были, не осталось и следа.

Так что теперь я стою под дождем прямо напротив входа в гараж, пока персонал тушит пожар.

И жду.

Чего именно — сам не знаю.

Хотя, нет, знаю. Я жду, когда Джуд придет в себя, потому что он тоже потерял связь с реальностью после того, как узнал кое-какую пугающую правду.

И из-за этого оттолкнул единственный светлый лучик в своей жизни — Вайолет. Я чувствую с ней некое родство. У нее такой грустный взгляд, что он напоминает мне семилетнего меня. Грусть, от которой я не мог избавиться, что бы ни делал.

А еще она бы стала идеальным членом клуба «Проблем с мамочкой», который нам с Ви и Джудом точно нужно основать.

В любом случае, Джуд ведет себя как мудак, отталкивая всех вокруг, включая Вайолет, и это не круто.

Если мы оба слетим с катушек, кто тогда удержит меня от случайного самоубийства?

Я жду, когда вернется доктор Дюре, когда объявится Ленин.

Но больше всего жду, когда мне ответит Маркус.

Достаю телефон, глядя на него, пока дождь размывает экран. И нет, никаких новых сообщений. Все, что я вижу — это наша переписка после того, как я ушел.

МАРКУС

Ты в порядке? Просто скажи, что да, и я оставлю тебя в покое.

Да, я переименовал его обратно.

И нет, я не ответил на это сообщение, потому что что, черт возьми, я должен был сказать, когда сам от себя шарахался из-за того, что причинил ему боль?

А его беспокойство только усилило мое чувство вины в сотню раз.

И я, возможно, даже думал о том, чтобы отправиться в свободное падение с крыши собственного дома навстречу смерти. Такое уже раньше случалось, вот только я выжил, но со второй попытки же должно повезти?

Маркус, будучи Маркусом, снова написал мне на следующий день.

МАРКУС

Я приготовил тако. Придешь сегодня вечером?

Я

Нет.

МАРКУС

Почему?

Я

Потому что нам не обязательно видеться каждый день.

МАРКУС

Ты уверен, что дело не в твоем недавнем побеге?

Я

С какого черта мне от тебя сбегать?

МАРКУС

Вот и ты мне и скажи, Престон. Каждый раз, когда мне кажется, что я достучался до тебя, что-то происходит, и ты прячешься от меня. Я старался быть терпеливым, и уж точно старался не давить на тебя и ждать, пока ты сам мне откроешься, но это явно не работает.

Я

Что значит, блять, «не работает»?

МАРКУС

Именно то и значит. В таком виде, как сейчас, это не работает. Ты не можешь постоянно сбегать и думать, что я буду бегать за тобой.

Я

Ты что… бросаешь меня?

МАРКУС

А ты этого хочешь?

Я

Не ты, блять, бросаешь меня, Маркус. А я — тебя! Пошел ты нахуй, мудак. Я уделил тебе пять минут своего внимания, и ты сразу решил, что можешь меня заполучить? МЕНЯ? ТОГО САМОГО Престона Армстронга?

МАРКУС

Да, выдал желаемое за действительное. Прости, что вообще посмел об этом мечтать. Прощай, Престон.

И он меня заблокировал.

Я тихо усмехаюсь, потому что, знаете ли, идея, которую мы обсуждали с доктором Дюре, не так уж и плоха. Мне стоит найти его и перерезать, блять, глотку.

Раз не достанется мне, то не должен достаться никому.

Ого. Звучу как настоящий псих. В смысле, да, я знаю, что я псих, но тут прямо в точку.

Внимание: кровожадный, токсичный психопат.

Черт.

В реальности я бы никогда его не тронул — по крайней мере, не больше, чем уже.

Я просто блефую, потому что если бы у меня в руке был нож, а передо мной стоял Маркус, я бы развернул лезвие к себе и вонзил его в собственное сердце.

В груди болит. Так сильно, что я едва могу дышать.

Что это за хуйня такая?

Разбитое сердце, наверное.

У меня просто сердце разрывается от того, что Маркус сказал мне «прощай». Неужели он правда больше не станет меня слушать?

Пока ты не расскажешь ему все. И я имею в виду вообще все, — шепчет в моей голове голос, слишком уж похожий на голос доктора Дюре.

— Ты совсем из ума выжил, — говорит Лилит, стоя рядом со мной.

Она держит зонт и даже не пытается укрыть меня, — слишком увлеченно с ног до головы меня оглядывает.

— Ты превратился в опасную пороховую бочку. Твоя бабушка с радостью избавилась бы от тебя, и даже Майли в конце концов начнет тебя бояться.

— Держи ее подальше от меня, — шепчу я, наклоняя голову в ее сторону, пока дождевая вода струйками стекает по моему лицу. — И ты, Лилит, тоже держись от меня подальше. Не хотелось бы случайно свернуть тебе шею.

Она поджимает губы.

— Как ты смеешь мне угрожать?

— Никогда тебе этого не говорил, но единственная причина, по которой ты все еще дышишь — это потому, что я не хочу, чтобы Майли росла без матери. Это уничтожит ее психику. Но ты и сама прекрасно это знаешь. Даже сама видела, как из-за этого один такой ребенок становитсяпугающе прилипчивыми к фальшивым незнакомцам только потому, что те сказали пару ласковых слов и разыграли спектакль.

Ее губы дрожат, когда она пятится назад.

— Ты…

— Съебись, блять, с глаз моих!

Она спотыкается и едва не падает, но разворачивается и практически бежит к дому, а я продолжаю смотреть, как гаснет огонь.

И продолжаю проверять телефон каждую минуту, постоянно на что-то надеясь.

Маркус мне не ответит. Скорее уж он должен радоваться, что избавился от меня.

Персонал постепенно расходится, остатки машины грузят на перевозчик и увозят на свалку, и вскоре площадка перед гаражом пустеет — здесь остаемся только я и мой окончательно севший телефон.

Дождь прекращается.

Нет, он все еще идет.

Но на меня капли больше не попадают, потому что кто-то рядом со мной накрыл меня зонтом. Сначала я думал, что это Хейз, по затем раздается голос отца.

— Тебе стоит зайти в дом.

Я с трудом сглатываю, боль в груди удваивается и утраивается, но я все равно выдавливаю из себя улыбку.

Он выглядит таким собранным в своем бежевом костюме-тройке, с аккуратно причесанными волосами и безмятежным лицом. Ох, как бы мне хотелось унаследовать его холодность. Жить было бы куда проще.

— Наконец-то решил меня наказать?

— Ты вытворяешь эти выходки, чтобы я тебя наказывал? — он косится на меня. — Я думал, это чтобы привлечь мое внимание.

Я поджимаю губы, и он протяжно выдыхает.

— Что ж, я здесь, Престон. Чего ты хочешь?

— Нового врача.

— Нового врача?

Капля дождя падает с моих волос на щеку, стекая к самому рту.

— Ага, предыдущая оказалась бесполезной, осуждающей мошенницей. Я думал, ты лучше проверяешь людей, прежде чем нанимать мне психотерапевта.

— Доктор Фенвик не мошенник, — он поворачивается ко мне, наклоняя зонт в мою сторону, и дождь заливает плечо его пиджака.

— Не он. Я говорю оней.

— О какой «ней»?

— У меня только одна «она», пап. Какого черта?

— Нет, с доктором Фенвиком работает несколько женщин-врачей. Кто-то из них осуждал тебя?

— Ага. Нужно, чтобы ее уволили или типа припугнули немного, — я ухмыляюсь. — В стиле «Венкора».

— Мне нужно имя.

— Доктор Дюре.

Мой отец замирает, его тело становится настолько невероятно неподвижным, что меня, блять, передергивает от этой жуткой картины. Когда он начинает говорить, его голос звучит твердо, но с едва уловимой дрожью.

— Когда ты в последний раз… кхм, виделся с ней?

— Сегодня вечером.

— А впервые ты встретил ее… где именно?

— В кабинете доктора Фенвика, потом у нее дома, уже забыл?

— У нее дома?

— Ну да, за городом. Ты даже Ленина иногда туда присылаешь забрать меня. У тебя что, старческий маразм начался раньше времени или как?

— Ленина, — безэмоционально повторяет он.

— Да, Ленина, — огрызаюсь я. — И где его в последнее время носит? Это правда, что ты больше меня не наказываешь, потому что планируешь от меня отказаться?

— Это Ленин сказал?

Я прикусываю уголок губы и пожимаю плечами. Что ж, возможно, из-за этого у Ленина будут неприятности — но меня это вообще мало волнует.

— Послушай, Престон, — он хватает меня за плечо, впиваясь пальцами. — Я быникогда от тебя не отказался.

— Даже если я сжег твою машину?

— Даже если ты сожжешь целый гараж таких машин.

— Это слишком геморройно — оно того не стоит.

Губы отца дергаются в улыбке, а я просто пялюсь на него. Кажется… прошла целая вечность с тех пор, как я видел его улыбку.

Ого. Тот самый Лоренс Армстронг умеет улыбаться? Кто-нибудь, позвоните производителю роботов, пусть проверят, не сбоит ли у него система.

— Престон?

— А?

— Давай завтра утром сходим к доктору Фенвику вместе.

— Не могу, да и не особо мне нравится этот старик, — может, попросить отца припугнуть доктора Дюре, чтобы она вернулась? Почти уверен, что у нее есть какая-то родня где-то в Европе. Отец может их разыскать и использовать в качестве рычага давления на нее.

— Почему? — спрашивает он.

— Иду на пикник. Точнее, сам себя приглашаю на пикник с девчонками Кейна и Джуда. Они вообще не из нашего мира, и я бы с радостью избавился от Дестини, если это возможно, но ее сестра, сводная сестра или кто она там, этого точно не оценит, а она мне нравится. Не Дестини, а ее сестра, Ви. Мне кажется, рядом с ней Джуд становится лучше, но он слишком слеп, чтобы это заметить. А еще она кажется мне какой-то слишком знакомой — если ты ее встретишь, наверное, почувствуешь то же самое, — я прикусываю уголок губы, потому что начал нести какую-то чушь. — Да, так что я занят.

— И когда ты освободишься? Тогда и пойдем.

— Это обязательно?

— Да.

— Прям свободу выбора даешь своему ребенку, пап. Потрясающая работа.

— Престон, — он сжимает мое плечо. — Я хочу, чтобы ты знал… я никогда не хотел этого делать, но, оглядываясь назад, понимаю, что это было неизбежно.

— Делать… что?

— Прости меня, — он в последний раз сильнее сжимает мое плечо, затем вкладывает зонт в мою руку и уходит под дождем.

Правда, всего на пару шагов, потому что к нему выбегает Хейз с другим зонтом.

А меня трясет.

Отец сказал мне «прости меня» всего один раз в жизни — в тот день, когда я узнал, что моя мама мертва.

Я никогда не хотел этого делать.

Слеза скатывается по моей щеке, потому что я знаю, просто знаю, что произойдет завтра у доктора Фенвика.

То, что постоянно ему рекомендуют врачи. Единственное, против чего отец всегда яростно шел, но теперь ему стало настолько плевать, что он больше не сопротивляется.

Потому что отец тоже меня бросил.

Как мама. Как доктор Дюре.

Как Маркус.

Он наконец-то согласен упечь меня в психушку.