Маркус

В воздухе раздается тяжелое дыхание.

Мое и Престона.

Опьяняющий, сладкий запах секса и спермы — и особенноего самого — окутывает меня коконом теснее, чем его объятия.

А они оченькрепкие.

Он всем телом прижимается ко мне, наша влажная кожа прилипает друг к другу, пока он до боли вонзает пальцы мне в спину.

Не уверен, что он понимает, что делает, но это и не важно. Я слишком наслаждаюсь его чересчур крепкими объятиями.

Они как подарок. Престон никогда особо не проявлял инициативу прикоснуться ко мне — он по собственной воле поцеловал меня всего дважды, в один раз из которых был пьян и под кайфом.

А теперь вот это.

Поэтому, естественно, я и слова жалобного об этом не скажу, даже если мне больно и я не могу нормально дышать.

Я подстраиваюсь под ритм его бешеного сердцебиения, пока его хриплое дыхание эхом разносится в воздухе. Он издает тихий, довольный звук, похожий на вздох, и мой член дергается внутри него.

Похоже, для него вообще не существует никаких границ.

Не осуждаю. Впервые в жизни я до безумия отчаянно хочу кого-то трахнуть.

Оказаться внутри.

Присвоить себе.

За всю свою жизнь я еще никогда так сильно не старался ради какой-то дырки.

Никогда не терпел такие эмоциональные качели, истерики и отказы.

И в попытках убедить самого себя, притворяюсь, что этот секс показался мне особенным только потому, что янаконец-то покорил Престона Армстронга.

Но если следовать этой логике, то моя нездоровая зацикленность и пугающая одержимость должны были испариться прямо сейчас.

Я жду, жду и, блять, жду, параллельно вдыхая его аромат.

Но ничего.

Даже и не пахнет.

Скорее наоборот, мой член тяжелеет внутри него, требуя второго раунда. Прямо сейчас.

Из моей груди вырывается глухой стон. Да что такого, блять, в этом Престоне Армстронге, что перед ним невозможно устоять?

Он что, реально какая-то гребаная фея в человеческом обличье? В нем явно есть что-то неземное.

Его пальцы резко разжимаются, словно его поймали за чем-то запретным.

— Прости… я не хотел так крепко тебя обнимать… — его голос хриплый, немного уязвимый.

Не настолько, как когда у него по щеке скатилась слеза, но очень близко.

— Я не против, — я немного приподнимаюсь, упираясь локтями по обе стороны от его лица, чтобы не раздавить его.

Но не оставляю слишком много пространства между нами, наши животы все еще зажимают его обмякший член, а мой по-прежнему пульсирует глубоко в его тепле.

И теперь я смотрю на его роскошное лицо и припухшие, приоткрытые губы.

Если бы время можно было останавливать, я бы сделал это прямо сейчас.

Он дважды моргает.

— Ты… не против?

— А должен?

— Да. Никому не нравится, когда еготак … обнимают.

В его голосе звучит странная смесь раздражения и восхищения, и очень любопытно наблюдать, как сливаются эти две противоположные эмоции.

— Кто-то сказал тебе такое? — я заправляю прядь волос с его лба за ухо.

Я жду, что он вздрогнет, как это иногда бывает, когда я так нежно к нему прикасаюсь, но он, похоже, слишком увлечен моими словами. Поэтому я задерживаю руку на его лице, поглаживая красивую кожу костяшками пальцев.

— Мне? — повторяет он.

— Скажешь, что нет? Наверняка кто-то сказал тебе так его не обнимать. Возможно, даже ляпнули, что это бесит?

Его губы приоткрываются, прежде чем он снова плотно их сжимает.

— А разве не так?

— Вовсе нет. Так ты проявляешь свою привязанность, — я касаюсь губами его дрожащих губ раз, другой, третий, а он просто послушно принимает мои поцелуи, временами вздрагивая.

На четвертый раз я шепчу прямо в его кожу:

— Мне нравится, что ты показываешь мне эту свою сторону.

Он ерзает, и не думаю, что от дискомфорта, во всяком случае не только от него — скорее от смущения, учитывая румянец, ползущий по его шее. Моя теория подтверждается, когда он бьет меня предплечьем в центр груди.

— Заткнись.

— Не стесняйся.

— Кто тут, блять, стесняется? — он закрывает ладонью мое лицо. — Я задушу тебя твоим же высокомерием.

— Мой самый главный страх, — я смеюсь ему в ладонь, и, кажется, она начинает дрожать, прежде чем ее убирает.

— Еще бы, — он прочищает горло, прежде чем отвести взгляд. — Ты не собираешься…

— Что?

— Сам знаешь что.

— Не знаю.

— Выйти из меня, — хрипло выдает он, а его кожа заливается густым румянцем.

— Хм, — я вращаю бедрами. — Мне и здесь очень хорошо.

— Ты… — он прикусывает нижнюю губу, но я слышу тихий стон, который он пытался подавить. — Как у тебя вообще, черт возьми, так быстро снова встал?

— У тебя тоже, — я трусь животом о его твердеющий член, и на этот раз стон вырывается из него громче и отчетливее.

— Я гиперсексуален, — небрежным тоном отвечает он.

— Возможно, как и я, — нет. Я могу месяцами не заниматься сексом.

Но от одной мысли, что я не смогу прикоснуться к Престону всего пару дней, мое тело сжимается от неудовлетворенного желания.

Технически я ему не соврал. Ядействительно гиперсексуален, когда дело касается его.

Очевидно, яПрестон-сексуален.

Что-то темное и мрачное оседает в глубине его глаз, когда он шепчет:

— Почему?

— Для этого нужна причина?

— Да, — тон его голоса абсолютно мертвый, словно доносится из-под земли.

— И какая же причина у тебя? — тихо спрашиваю я.

Он пожимает плечами, но ничего не отвечает, отводя взгляд в сторону моих трофеев и откровенно прячась от меня.

Отгораживаясь.

Мне больше нравилось, когда он показывал свою уязвимость, пока я вдалбливал его в небытие. Теперь же я столкнулся с его холодной, непреклонной личностью, которая умеет лишь отталкивать меня.

— Можешь слезть? — бормочет он. — Мне нужно привести себя в порядок.

— Я сам, — я медленно выхожу из него, чувствуя, как моя сперма выскальзывает из его дырочки — ощущение до безумия эротичное.

Но не настолько, как когда его задница сжималась вокруг меня, а он тихо стонал.

Я не могу сдержать стон, когда с неохотой выпрямляюсь и встаю с кровати.

Картина, которая открывается мне, когда я замираю в изножье кровати, — чистейшая порнография.

Нет — это лучше порнографии, потому что она никогда не вызывала во мне подобных ощущений. Словно я в любую секунду выпрыгну из собственной же кожи.

Престон лежит в моей постели, его влажные золотистые волосы разметались по подушке, змея обвивает все его тело, а ноги широко разведены, пока из него тонкой струйкой вытекает моя сперма.

Мой взгляд, похоже, темнеет, потому что его глаза расширяются, и он начинает сводить ноги.

Понятия не имею, что на меня находит, но все происходит за долю секунды.

Я бросаюсь к нему, хватаю за талию и переворачиваю так быстро, что он, блять, даже не успевает сообразить, что происходит.

Затем сажусь верхом на его икры и ложусь сверху, разводя пальцами ягодицы.

— Что ты делае… м-м блять! — его слова обрываются сдавленным стоном, когда я ныряю прямо туда, слизывая сперму, все еще вытекающую из его дырочки.

— Господи… твою мать… — он извивается подо мной, и я понимаю, что он снова становится твердым, потому что продолжает тереться и толкаться бедрами в матрас.

— Не дергайся, — говорю я прямо между его ягодиц, вонзая пальцы в плоть. — Мне нужно как следует вылизать мою задницу.

— Боже… — стонет он, и звук получается глухим, потому что он обнимает подушку, уткнувшись в нее лицом.

— М-м-м, — рычу я, а затем вонзаю язык внутрь, безжалостно трахая его.

И черт возьми.

На вкус он как моя сперма и что-то настолько пьянящее, присущее только Престону, что у меня мутится рассудок.

— Маркус… блять… мне так х-хорошо…

Мой собственный член начинает снова пульсировать. То, насколько нуждающимся и возбужденным звучит его голос, кажется, и приносит мне истинное удовольствие.

Я единственный человек, которому Престон когда-либо позволит увидеть эту свою сторону — такого податливого, возбужденного и находящегося в моей полной, блять, власти.

Только я.

— Почему… блять… почему так хорошо? — хрипит он, приподнимая бедра и подставляя свою задницу ближе к моему рту. — Твой язык… ох, блять… блять!

Я издаю звук одобрения, удерживая его пальцами на месте, пока он еще ниже опускает голову.

— Не думай, — я осыпаю поцелуями его сжимающееся колечко мышц, а затем шлепаю по ягодице, от чего он шумно вздыхает. — Просто чувствуй.

Затем снова ныряю внутрь, жестко вылизывая его задницу и попутно шлепая, потому что мой принц обожает боль. Это заставляет его исступленно тереться о матрас.

— Унгх. Да, да… вот там…

— М-м-м, — стону я.

— Я… я сейчас кончу…

Шлепок.

Толчок.

Я практически трахаю его своим языком, пока моя ладонь опускается на его ягодицы, шлепая его так, как он любит.

Великолепное тело Престона прогибается под моими прикосновениями. Он извивается и стонет, скорее всего, из-за переизбытка чувств, но меня это не останавливает.

Пока он не начинает дрожать в моих руках.

— Я кончаю… боже… унгх… — все его тело замирает, краснота ползет по шее к ушам, пока он бьется в спазмах и дергает бедрами, а его задница сжимается вокруг моего языка.

Я издаю хриплый рык, разминаю его покрасневшие ягодицы, пока он обессиленно падает на кровать, все еще пряча лицо в подушку.

Когда я наконец отстраняюсь, то издаю стон от вида его спермы на простынях.

— Ты устроил такой беспорядок, малыш.

— Этоты его устроил, — бормочет он приглушенным голосом. — Неси ответственность за свои поступки.

— Признаю себя виновным, — я сажусь на край кровати и глажу его по волосам.

Из него вырывается довольный звук, и я еще некоторое время пропускаю его пряди сквозь пальцы.

— Даже не посмотришь на меня?

— Уйди, — ворчит он, как очаровательный засранец, все еще тяжело дыша.

Я лезу в ящик тумбочки и достаю конфету. И хотя разворачиваю ее прямо рядом с ним, он даже не поднимает головы.

— Вполне нормально получать удовольствие, когда тебе вылизывают задницу, — я хватаю его волосы в кулак. — Мне вот безумно понравилось ее пожирать.

— Заткнись, или я заставлю тебя замолчать.

— Заставь.

Он поднимает голову, но прежде чем успевает что-либо сказать, я закидываю конфету в рот и впиваюсь в его губы.

Глаза Престона расширяются, когда я проталкиваю леденец ему на язык, а затем немного играюсь с ним, пока вкус его тела и моей спермы не смешивается с ароматом манго.

От этого вкуса у меня кружится голова, и его это определенно застает врасплох, потому что он замирает на месте. А я, блять, иду до конца.

Прижимаю леденец к его языку, немного массируя, и заставляю проглотить все без остатка.

Когда отстраняюсь, оставляя леденец у него во рту, его шея заливается густой краской.

И какую бы истерику он ни собирался устроить, теперь это уже неважно, пока он рассасывает леденец. Сейчас он выглядит настолько настоящим и искренним, что мне хочется снова его трахнуть.

Но сдержусь. Ему, наверняка, больно, и я категорически не могу сойти с ума после первого же секса.

Первый — осеняет меня, словно автомобильная авария.

Я первый парень Престона.

И последний.

Буду егопоследним, блять, всем.

Подобная мысль по-хорошему должна меня шокировать, но пока я смотрю, как он рассасывает леденец, все еще лежа на животе, словно гребаная эротическая мраморная статуя, о подобных чувствах и речи не идет. Вообще.

Скорее наоборот — меня раздражает, что до меня он трахался с кем-то еще. Что многие видели его потрясающее обнаженное тело.

— Серьезно, зачем леденец? — спрашивает он, сдвигая его в угол рта, пока тот не выпирает шариком за щекой.

— Секрет.

Он прищуривается.

— Ни у кого смелости не хватает хранить от меня секреты.

— Счастлив быть твоим первым во всем, малыш. Например, сегодня ты первый раз зани…

— Закончишь это предложение, и я тебе врежу.

Я склоняю голову набок.

— Откуда у тебя такой иррациональный страх перед сменой ориентации?

— Это не страх. Просто яне гей.

— И как тогда ты назовешь то, что только что произошло?

— Секс. Которым занимаются все в мире. Это ничего не значит.

Мои челюсти сжимаются, и монстр, таящийся внутри меня, поднимает голову, пока я натягиваю мрачную улыбку.

— То, что ты впервые занялся сексом с парнем, не может «ничего не значить». Ты и твоя бредовая внутренняя гомофобия сопротивлялись этому руками и ногами, но та твоя сторона, которая хотела меня, в итоге победила. Ты принял мой член в свою задницу и кончил от одного лишь моего языка в твоей дырке. Это точноне «ничего не значит».

— Если я говорю, что это ничего не значит, значит, это, блять, ничего не значит, — он разгрызает леденец зубами, и этот звук разносится в воздухе, словно выстрел. — Я ясно выразился?

Его взгляд становится жестче.

Нет. В нем есть эта твердость, с которой он смотрит при любом намеке на конфликт, но сейчас это маска, скрывающая что-то более глубокое и пиздец какое болезненное. Вернулось то самое чувство ужаса, которое ранее его уже охватывало, но вместо того чтобы плакать, он начинает защищаться.

Позволяет агрессии взять верх.

Его взгляд мечется по сторонам, а тело слишком напряжено, словно вот-вот расколется на мелкие кусочки прямо у меня на глазах.

Я резко встаю, иду в ванную и закрываю за собой дверь.

Накрываю лицо ладонью, заставляя себя глубоко дышать.

Вдох.

Выдох.

Дыши.

Мне нужно, блять, успокоиться и попытаться не сорваться. Я могу заставить его столкнуться лицом к лицу со всем, от чего он так бежит; могу заставить даже разрыдаться, если захочу.

Если просто дам волю своей пассивной агрессии и умению читать людей, он будет реветь у моих ног уже через десять минут.

Но печальная реальность такова — я не стану с ним этого делать.

Не хочу причинять ему боль, и уж точно не хочу настолько на него давить, что он в итоге сбежит и никогда больше не вернется.

Из спальни доносится шум, и, вероятно, именно это он сейчас и делает — сбегает. Несмотря на то, что я четко сказал ему не относиться ко мне как к какой-то подстилке на один раз.

И та жестокость, с которой я так хорошо знаком, медленно поднимает свою голову, требуя, чтобы я наказал Престона. Привязал его, блять, к своей кровати, если будет нужно.

Вместо этого я иду в душ и включаю холодную воду. Если пойду за ним в таком состоянии, то просто сорвусь, а настоящий я — это токсичный, мстительный мудак.

Тот, кого я не хочу спускать на Престона прямо сейчас.

Я стою под водой целую вечность, пока мои конечности не становятся холодными и синими.

Когда я выхожу из ванной с полотенцем на бедрах, Престона, как и ожидалось, уже нет.

В комнате пахнет им, и я все еще чувствую его вкус на языке, но его здесь нет.

Я провожу рукой по волосам, тихо ругаясь сквозь зубы.

Мудак.

Гребаный, блять…

Я шумно выдыхаю, пытаясь сохранять спокойствие. С какого хрена меня вообще это так сильно задевает?

Это был просто секс, верно?

Вот только херня все это. Иначе я бы не чувствовал себя так, будто меня бросили или использовали как фаллоимитатор.

Я достаю телефон из джинсов, которые совершенно точно бросил на пол, но теперь они аккуратно сложены и лежат на стуле вместе с моей рубашкой и боксерами.

На кой черт он это сделал?

Если уж собирается притворяться, что ему плевать, то должен идти до конца и быть тем еще мудаком, каким он на самом деле и является.

Мои пальцы замирают, когда я вижу от него целую череду сообщений. Большинство из них были отправлены в течение вечера, начиная с того момента, как я ехал на арену.

ПРЕСТОН

Ладно, ты победил. Я написал первым. Не игнорируй меня.

Я четко сказал тебе НЕ игнорировать меня, Маркус. Ты же знаешь, как легко меня довести до убийства.

Это была не угроза, если что. Ты поэтому злишься? Потому что я угрожал тебе?

Отлично. Пропишусь тогда у тебя в личке. Мое новое любимое место.

Это был сарказм.

На какое-то время он затих, а примерно через час отправил новые сообщения.

ПРЕСТОН

Ты серьезно на тренировке с Дикки и своей командой? Ты должен тренироваться со мной.

Да, я стою снаружи вашей дерьмовой арены. Выходи давай.

Я прикончу всю твою команду, Маркус. Ты знаешь, что я не вру.

Нет, стоп. Ты тогда еще больше, наверное, будешь на меня злиться. К черту это дерьмо.

Ладно. Поеду к тебе. Но тебе лучше прямо сейчас уже сесть на свой байк и выехать домой, не заставляй меня торчать в этом опасном районе.

Потом снова тишина, а затем он прислал еще одно сообщение примерно в то время, когда я ехал домой.

ПРЕСТОН

Если перестанешь злиться, я разрешу тебе делать со мной все, что захочешь.

А затем я вижу сообщение, которое он прислал только что.

ПРЕСТОН

Лучше нам остаться никем, Маркус. Поверь, ты никогда не захочешь быть чем-то большим с таким, как я.