Престон

Если кто-нибудь спросит меня, с какого хрена я здесь оказался, ответить я не смогу.

А вот просто такполучилось.

И это мой мозг во всем виноват, — его вините.

На пару с несуществующим рассудком.

А еще этого мудака, которому я, кажется, физически не способен сопротивляться.

Понятия не имею, как, блять, мы оказались в его комнате, потому что он целовал меня всю дорогу до нее, пожирая мое лицо; тянул за волосы, параллельно избавляясь от нашей мокрой одежды.

Мы разбросали ее по лестнице, пока он вжимал меня в стену, лаская повсюду, целуя везде, куда только могли дотянуться его губы, пока меня не начало трясти.

Но черт возьми. Я-то думал, что это я реально сексуально озабоченный — чистая правда, кстати. Видели бы вы меня, когда я убиваю. Даже Джуд говорит, что я превращаюсь в маниакального психа без тормозов. Но это просто цветочки по сравнению со стихийным бедствием по имени Маркус Осборн.

Он не простоцелует меня, он, кажется, поставил себе цель меняподчинить: его пальцы впиваются мне в челюсть или сжимают волосы, а язык не только воюет с моим, но и укрощает его.

Его руки не просто снимают с меня одежду, а обнажают меня, проникая в самую сущность моей души, готовые вытащить все мои внутренности прямо к его ногам.

И только когда он толкает меня на кровать, а мой твердый член выпрямляется по стойке смирно, я понимаю, что абсолютно голый, а он все еще в джинсах и влажной белой футболке, которая облепляет его литые мышцы.

Я приподнимаюсь на локтях, а он наблюдает за мной, расстегивая джинсы, и его тяжелое, рваное дыхание разносится в тишине, прерываемой лишь шумом проливного дождя за окном.

Его влажные темные волосы беспорядочными прядями падают на лоб, потому что я тянул за них как ненормальный и зарывался в них пальцами.

— Ты в курсе, как сейчас выглядишь? — его тихий голос пускает дрожь по моему позвоночнику, и мне приходится усилием воли оторвать взгляд от его джинсов и посмотреть ему в лицо.

— Не говори, что я выгляжу красиво, — ворчу я, чувствуя знакомый спазм в животе.

Он склоняет голову набок.

— Почему?

— Просто не хочу этого слышать, — шепчу я. — Не сейчас.

Я боюсь, что если он скажет эти слова, глядя на меня своими темными, голодными глазами, меня отбросит назад в ту самую комнату со звездами на потолке, где я не мог дышать.

От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

— Хм-м, — это единственный звук, который он издает, стягивая футболку и отбрасывая ее куда-то за спину.

Затем я со спертым, тяжелым дыханием наблюдаю, как он одним движением стягивает джинсы вместе с боксерами, отпихивает их ногой и встает передо мной абсолютно голым.

Уму непостижимо, как он раздевается без малейших колебаний, словно ему в жизни не приходилось ничего скрывать.

Это несправедливо.

Но еще более несправедливо то… какое у него рельефное тело. Я бесчисленное количество раз трогал Маркуса, в основном сзади, и примерно понимал, что у него рельефное и подтянутое тело.

Но чувствовать это и видеть — две совершенно разные вещи, потому что, блять, гореть мне в аду за это, но как мужчина может быть настолько… красивым?

Он, твою мать, мужик, — мысленно одергиваю себя я, пока мой мозг уже готов пускать на него слюни. У него нет абсолютно никаких мягких изгибов, сисек и так далее по списку, что обычно меня привлекает.

Мой взгляд цепляется только за твердые мышцы, кубики пресса, рельефную талию и толстые мускулистые бедра.

И я понимаю, что это, по сути, первый раз, когда я вижу его голым. До этого я видел только его задницу и член, который прямо сейчас уже твердый и направлен в мою сторону.

Однако именно от остального его тела у меня сбивается дыхание.

А именно — от татуировок.

Да, их несколько.

Цепь, часть которой я раннее уже заметил, начинается на его шее, блеск металлических чернил изгибается на груди и спускается по ребрам и прессу, четко обрываясь в паху. Прямо посреди его рельефной V-образной линии мышц цепь заканчивается стрелой, указывающей прямо на его член.

Это невероятно горячая татуировка.

Потом тату вдоль его левого бедра — ее я часто видел в раздевалке, но тоже частями.

Это изящный кинжал, глубоко вонзенный в цветущую маргаритку. И тут мне становится интересно: почему именно маргаритка?

Впрочем, неважно.

Главное то, в каком состоянии находится мой член, который дергается, как непослушный маленький засранец, с тех самых пор, как я начал пялиться на Маркуса.

Он настоящий мужчина. Мужественный, суровый и с блядскимитатуировками. Каждый сантиметр его тела — это история. И я ненавижу себя за то, что хочу узнать каждую из них.

— Закончил пялиться на меня? — низкий рокот его голоса возвращает меня к реальности и к этой мрачной ухмылке, приподнимающей уголок его великолепных губ.

— Я на тебя не пялюсь.

Он касается пальцем уголка губ.

— Советую убрать. У тебя слюнки текут, малыш.

Я тянусь рукой ко рту, уже планируя, как прикончу этого ублюдка за то, что посмел смутить меня, но пальцем ничего не чувствую. Моя рука опускается, пока я свирепо смотрю на Маркуса, а он просто смеется.

Этот звук — легкий, но глубокий, похожий на рокот в самых темных глубинах моей сломанной души.

Но полностью насладиться им у меня не получается, потому что он начинает идти ко мне, сокращая расстояние сантиметр за мучительно медленным сантиметром.

— Знаешь, что сейчас будет, мой принц?

Я молчу, не представляя, что сказать, сильно чувствуя себя не в своей тарелке, но в то же время отвлекаясь на его великолепное голое тело, пока он тянется к тумбочке.

Это ненормально.

Это просто тело. Мужское тело. Я видел их бесчисленное количество раз.

И все же ни одно из них не заставляло мой гребаный член течь настолько. Прозрачный предэякулят скатывается с головки, словно долбаная слеза.

Маркус достает тюбик из тумбочки, и в моем животе вспыхивает какое-то странное пламя.

— Не уверен, — говорю я, прищуриваясь. — Но тебе точно ни хрена не светит на той же кровати, где ты трахал других.

Хитрая ухмылка изгибает его губы.

— Я серьезно, — я начинаю подниматься. — Вообще, че-то мне стало скучно. Я пой…

Слова едва успевают слететь с моих губ, когда он толкает меня в грудь, впечатывая обратно в матрас и вышибая дух из моих сраных легких.

И, судя по всему, жесткое обращение, как с какой-то шлюхой, ужасно нравится моему члену. Эта мазохистская маленькая сучка сальтует о своей готовности, возбуждаясь до одури и указывая в сторону Маркуса.

Но поскольку он нависает надо мной, и его живот слишком далеко, желаемого трения я не получаю.

— Ты не можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается, Престон, — его голос стал ниже, а глаза выглядят почти черными. — Так дело не пойдет.

— Я могу делать все, что, блять, захочу. И я решил, что не буду трахаться с тобой на той же кровати, где ты ебал других, — я толкаю его в грудь обеими руками. — А теперь съебись нахрен.

Он перехватывает оба моих запястья и впечатывает их в подушку над моей головой, его мышцы напрягаются и вздуваются.

— Если ревнуешь, так и скажи.

— Да кто ты, блять, такой, чтобы я тебя ревновал?

— А разве не это сейчас происходит? У тебя так встал, что твои бедра уже все мокрые от твоей же спермы. Ты хочешь этого не меньше, чем я. Но мысль о том, что ты всего лишь очередное мое завоевание, тебя бесит. Это как удар по твоей бессмысленной гордости, — его губы замирают в нескольких сантиметрах от моих, пока я не чувствую буквально вкус его слов. — Но что, если я скажу тебе, что в этой кровати никого другого не было?

— Правда?

— Правда. Я не трахаюсь в доме своей матери. Это красная черта, — он мягко целует изгиб моей шеи, затем сильно кусает за то же место, и я издаю низкий стон. — В следующий раз вместо того, чтобы закатывать истерики, — говорит он, спускаясь поцелуями по моей ключице и груди, а затем облизывая сосок. — Скажи мне прямо, что ты чувствуешь.

Его зубы сжимаются на моем твердом соске, и я глухо рычу, пока мой член дергается, как сумасшедший. Блять, я что, сейчас кончу, как малолетка, уже с первых минут?

— Ты меня понял? — его взгляд встречается с моим, а щетина на подбородке царапает мой чувствительный сосок.

— М? — мычу я, потому что, честно говоря, едва могу дышать. О какой внимательности сейчас вообще идет речь, вы че.

— Я сказал, — он покусывает мой второй сосок, затем сжимает его зубами. — Что ты будешь нормально общаться со мной, вместо того чтобы закатывать истерики.

Я дергаюсь, выгибая спину, когда вспышка боли и наслаждения заставляет мой член пульсировать еще сильнее. От его покусываний моя кожа стала настолько чувствительной, что, когда он вылизывает мой измученный сосок, я стону, как последняя шлюха.

Господи Иисусе.

Я должен остановиться и убежать далеко-далеко. И никогда больше не оглядываться.

Сменить страну. Имя. Попытаться прекратить то, что, блять, Маркус со мной делает.

Он прикусывает татуировку в центре моей груди, и кажется, будто вскрывает меня, дергая окровавленными пальцами за мои внутренности, словно за ниточки у марионетки.

Я шумно выдыхаю, когда он спускается поцелуями по моему прессу, который тут же напрягается и сжимается. В животе все скручивает, а мокрый след его слюны покрывается мурашками.

— Ответь, мой принц, — он слишком близко останавливается к багровой головке моего члена, отпускает мои запястья, хватает за бедро, и вжимает палец в голову змеи, словно пытаясь ее раздавить.

— Ладно, — говорю я, не совсем понимая, на что соглашаюсь, потому что его порочный рот чертовски близко, а мне нужно его влажное тепло.

— Какой хороший мальчик, — мурлычет он, укладывая меня поудобнее. Да, именно укладывает, потому что я сам просто лежу на месте. Не знаю, что должен делать, поэтому просто позволяю ему руководить мною.

Я прикусываю нижнюю губу, когда понимаю, что я… что? Доверяю ему свое тело?

Ответ приходит сам собой, когда он раздвигает мои ноги, устраиваясь между ними и выдавливая смазку на ладонь.

Да. Определенно доверяю.

— Позволь мне сделать эту дырочку невероятно мокрой, — он вталкивает в меня два пальца, обхватив мой член ладонью и посасывая головку.

Я запрокидываю голову, издавая глухой стон.

— Блять… да… еще…

Моя задница сжимается вокруг его пальцев, принимая его, как и во все предыдущие разы. Мое тело поддается, растворяясь в этом ощущении с такой легкостью, что это даже оскорбительно.

Он выпускает меня изо рта.

— Тебе нравится, когда мои губы обхватывают твой толстый член, малыш?

Я сглатываю, потому что, какого хрена он вообще разговаривает со мной в такой манере? Этот его грязный рот сведет меня с ума.

Маркус сгибает пальцы внутри меня, и по телу прокатываются вспышки боли, но моему, судя по всему, блядскому по своей натуре члену это, естественно, нравится, потому что с головки снова начинают стекать капли спермы.

— Ответь мне, Престон, — он добавляет еще один палец, растягивая меня настолько сильно, что я стону. — Тебе нравится мой рот на твоем члене?

— Мне плевать.

— Раз так, — он толкается пальцами еще глубже. — Сочту это за знак, что отныне минеты тебе неинтересны.

Вот же ублюдок…

Мое тело начинает дрожать, когда он проталкивает пальцы глубже, от чего появляется дискомфорт. Это наказание, понимаю я, когда его темные глаза встречаются с моими. Этот мудак — самый мелочный сукин сын из всех, когда-либо существовавших.

Если не скажу ему то, что он хочет, он просто продолжит меня мучить.

И хотя мне нравится эджинг15, не думаю, что сегодня вечером у меня хватит на него терпения, — мой член уже готов взорваться.

— Мне все нравится, — шепчу я, чувствуя, как горит мое лицо. Надеюсь, я не покраснел, иначе у нас с моим тоном кожи состоится серьезный разговор.

— Блять, — низко рычит он, оставляя поцелуй на моем члене. — Повтори.

— Еще чего. Не наглей.

Он смеется, и от этого звука по моему позвоночнику бегут мурашки, а член начинает пульсировать, когда он проводит по нему языком.

— А ты, оказывается, умеешь быть таким очаровательным с твоим-то мудацким поведением.

— Эй, это кого ты сейчас назвал мудаком?

— Тебя, малыш. Ты самый невыносимый, непреодолимо притягательный мудак, которого я когда-либо встречал.

Прежде чем я успеваю обматерить его, он полностью заглатывает меня до задней стенки своего горла.

— Бля-я-ять… — выдыхаю я, закатывая глаза. — Твою мать… М-м-м…

Двойная стимуляциями его пальцами и ртом вызывает незнакомую дрожь по позвоночнику. Я сейчас кончу и испачкаю его с ног до головы своей сраной спермой.

Но он отстраняется прежде, чем я успеваю это сделать.

— Почему…? — стону я наполовину от разочарования, наполовину от избыточного возбуждения.

— Ты кончишь только, когда мой член будет глубоко в твоей заднице, малыш, — он вынимает пальцы, и я тяжело сглатываю, глядя, как он обильно выдавливает смазку на свой член, а затем один раз проводит рукой по всей длине. — Ты хоть представляешь, как сильно я мечтал тебя трахнуть?

Мое сердце подскакивает в груди, когда его холодная, мокрая рука раздвигает мои бедра.

— Вот так. Раздвинь ноги пошире.

— Подожди… — я приподнимаюсь, упираясь рукой в центр его мускулистой груди — хотя «рукой» — это громко сказано, так как его теплой кожи касаются лишь кончики моих пальцев.

Я боюсь, что если прижмусь ладонью полностью, он почувствует, как сильно меня трясет.

Он замирает, его член тычется в мою задницу, почти проскальзывая внутрь, а сперма пачкает простыни.

Маркус явно напряжен, но все же не двигается.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Мои губы дрожат, и я плотно их сжимаю.

— Скажи это вслух, Престон, — его голос звучит твердо. — Скажи мне остановиться или используй стоп-слово.

— Я просто… — замолкаю я, потому что нет, яне хочу, чтобы он останавливался, но эти слова застревают в горле.

Первобытное чувство переполняет меня изнутри, и я боюсь, что, если сейчас отвечу на его вопрос, собственный голос меня выдаст.

— Что? — он звучит немного нетерпеливо, член пульсирует, а головка растягивает мой вход. — Ты просточто, Престон? Твой член твердый как камень, а твоя дырочка буквально готова всосать меня внутрь, так что, если не хочешь, чтобы я тебя трахал, так и скажи. Хватит этих «мне плевать», игр в недотрогу и неопределенности. Скажи, что ты этогоне хочешь.

— Дело не в этом. Я… никогда… — я замолкаю, потому что мой голос слишком сдавленный, и чувствую себя настолько не в своей тарелке, настолько не собой, что мне хочется себя прикончить.

Увидев выражение моего лица, Маркус шумно выдыхает, но его плечи все еще немного напряжены.

— Раньше этого не делал? Это ты пытаешься сказать?

Я киваю, и он с шумом выпускает воздух. Будто сам на взводе. В его глазах появляется мрачный блеск. Ощущение… словно он одержим.

— Относись к этому как к обычному сексу. Ты же постоянно с кем-то трахаешься, разве нет?

— Но не с мужчинами. Не… так. Яне гей. Яне могу быть… — я ненавижу то, каким уязвимым звучит мой голос, каким слабым, потерянным и как у полного идиота.

— Эй… — он целует меня в щеку, и я понимаю, что по ней скатилась слеза, а его губы только что слизали ее.

Кто-нибудь, прикончите меня. Прямо сейчас, и, блять, спасибо огромное.

Откуда, черт возьми, вообще взялась слеза?

— Думаешь, я сделаю тебе больно? — шепчет он у самого моего лица, и нежность в его голосе разбивает меня вдребезги сантиметр за сантиметром.

— Нет, мне нравится боль, — тихо отвечаю я. — Можешь т-трахнуть меня сзади?

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты видел меня таким.

— А я — хочу, — он толкается бедрами, и моя дырочка инстинктивно сжимается.

— Почему?

— Потому что этоты, малыш, — он целует мои глаза, нос, губы, а головка его члена полностью проскальзывает внутрь.

Я еще мог выдержать обычное давление, но то, как быстро я расслабился и впустил его, почти уничтожает меня.

Блять, он точно наложил на меня какое-то заклятие.

Он что, колдун?

— Вот так, хоро-о-оший мальчик, — низко хрипит он, и эти томные слова ласкают мою кожу. — Расслабься.

Он толкается бедрами, погружаясь на несколько сантиметров глубже, и замирает.

Капля пота падает мне на щеку, словно слеза, пока он пытается сдерживать себя, упираясь руками по обе стороны от моего лица.

Чтобы меня не раздавить?

Господи, он еще и придавил собой мой член, и я чуть не кончил от одного только трения об его живот.

— Блять, ты такой узкий, малыш, — он двигается глубже еще на пару сантиметров, а голос звучит придыханно. — Такой горячий и чертовски узкий.

Жжет. Адски жжет от каждого его движения. У Маркуса реально огромный член, серьезно вам говорю, это какие-то нечеловеческие размеры уже. Его три пальца в моей заднице по сравнению с этим теперь кажутся не больше детской забавы.

Но мне это нравится. Вспышки боли, жжение, то, как он изо всех сил пытается сдерживать себя.

— Расслабься, — он оттягивает зубами мою нижнюю губу. — Иначе ты мне так член оторвешь.

— Как… — сглатываю я. — Как мне расслабиться?

— Ох, блять, малыш. Просто… отдайся моменту и впусти меня, хорошо? — он снова толкается еще на несколько сантиметров. — Вот так, м-м-м, хоро-о-оший мальчик.

От его слов похвалы по коже бегут мурашки, а мой член начинает пульсировать.

— Почему… почему ты постоянно меня так называешь?

— Как?

— Хорошим мальчиком. Я вообще-то на несколько месяцев старше тебя.

— Тебе не нравится?

— Нет, мне н-нравится.

— Да?

— Эм… люблю, когда меня хвалят, — я тяжело сглатываю. — Войди в меня полностью.

— Нет. Будет больно.

— Но я этого хочу, — теперь моя очередь кусать его за губу, зарываясь пальцами в его волосы. — Слушайся меня. Сделай мне больно.

— Господи Иисусе, — он резко толкается бедрами и погружается в меня так глубоко, что я издаю сдавленный стон.

Срань господня.

Пока боль вспыхивает в заднице и пояснице, меня охватывает прилив незнакомого наслаждения.

Кажется, я даже немного кончил.

— Блять, малыш, твоя сперма капает прямо мне на живот. М-м-м, — он тянет меня за волосы. — Тебе нравится ощущать мой член внутри себя?

— Да…

— Да?

— Это… — я касаюсь ладонью его щеки, и плевать, что моя рука дрожит. — Это приятно.

— Блять, — тихо шепчет он. — Сейчас я трахну тебя, малыш. Не могу больше сдерживаться.

— Х-хорошо.

— Черт возьми, — стонет он, начиная двигаться, не сводя с меня глаз ни на секунду, словно ему необходимо постоянно меня видеть.

Словно, не смотри он мне в глаза, то не сможет сделать и вдоха.

Это знакомое чувство наполненности снова накрывает меня с каждым его неглубоким толчком.

— Твоя дырочка так хорошо растягивается для меня, малыш, — он целует кончик моего носа. — Ты принимаешь мой член как очень хороший мальчик.

Я стону, дрожа от возбуждения. Меня снова накрывает ощущение, будто я тону, но на этот раз погружаюсь внего, вместо бесконечной бездны.

Его толчки становятся резче, глубже, и мне становится трудно дышать, потому что он не дает мне передохнуть между поцелуями, касаясь своими губами всего моего лица и шеи. Его рот замирает на пульсирующей вене, затем касается подбородка.

Словно ему все мало.

— Твоя узкая дырочка такая скользкая и мокрая, — низкий, первобытный рык вырывается из его горла. — Ты растягиваешься для моего члена, да, малыш?

— Он… слишком… большой… — выдыхаю я. — Я, блять, не понимаю, как ты во мне поместился.

Он хмыкает, и этот звук прерывается на вдохе, потому что он, как и я, настолько поглощен процессом, что едва может говорить.

— Я всегда найду путь внутрь тебя или к тебе, мой принц, — его голос начал звучать как-то странно, когда он толкнулся еще глубже. — Чего бы мне это ни стоило, — толчок. — Даже когда у меня тебя не было, ты все равно был моим все это время. — толчок. — Даже когда я тебя не касался, — толчок. — Даже когда невладел тобой.

— Блять… М-м-м… вот здесь… — стону я, обхватывая руками его спину и притягивая ближе, пока от трения из моего пульсирующего члена не начинает вытекать сперма.

— Здесь? — он входит еще глубже, попадая прямо в ту самую точку.

— Блять… — мои глаза закатываются. — Еще… п-пожалуйста.

— Какая ненасытная маленькая шлюшка, — рычит он, и начинает жестче меня трахать, толкаясь и вжимая член прямо в мою простату.

— Твою… мать… — вскрикиваю я, когда все мое тело сдается под его натиском.

— Ты можешь быть таким ненасытным только для меня, малыш, это понятно?

Я толкаю его в грудь, мой член уже на пределе.

— Думаешь, я когда-нибудь позволю кому-то еще увидеть меня таким, мудак?

— Только попробуй, — толчок. Толчок. Толчок. — Или я перережу им глотку прямо на твоих глазах.

Из меня вырывается смешок пополам с нуждающимся стоном.

— И это должно меня пугать?

Он улыбается, но сам дрожит от возбуждения.

— Конечно, нет. Держу пари, ты бы и убийство воспринял как флирт, соверши я его ради тебя.

Мой мозг начинает вырисовывать этот образ перед глазами — весь покрытый кровью Маркус с серьезным выражением лица держит нож, а его глаза говорят вместо слов…

— Ради тебя.

Радименя.

Это совершенно нелепо, но эта фантазия в сочетании с его безжалостными толчками отправляет меня за грань.

— Кончаю… Бля-я-ять… Маркус…

— Да, малыш?

— Жестче… еще…

Он толкается глубже, спускаясь поцелуями по моему горлу, а затем шепчет прямо напротив кожи:

— Покажи мне, как сильно тебе нравится ощущать мой член в своей заднице.

Он сжимает мое горло, слегка придушивая как раз в тот момент, когда мой член взрывается, пачкая спермой абсолютно все вокруг.

Не знаю, что на меня нашло — хотя нет, знаю. Я только что кончил так, как никогда в жизни, и все потому, что меня трахал Маркус.

Он обессиленно падает сверху, потому что я, оказывается, так сильно в него вцепился, что он потерял равновесие.

— Черт возьми, малыш, — голова Маркуса уткнулась мне в шею, и рокот его голоса отдается прямо в моих опустошенных яйцах, когда он хрипит: — Почему ты, блять, вызываешь такое привыкание?

Я?

Сдавленный звук вырывается из его груди, застревая на выходе.

— Я хочу заполнить твою дырочку своей спермой, и ты примешь ее… хорошо?

— Да… приму.

— Блять!

Волна тепла заполняет меня изнутри, когда Маркус трясется надо мной, вколачиваясь еще несколькими толчками своим огромным членом.

Во мне сперма.

Мужская сперма.

Сперма Маркуса.

Ощущение само по себе приятное, просто странное, и наконец возвращает меня в реальность.

Я позволил Маркусу меня трахнуть.

Когда он поднимает голову, с трудом переведя дыхание, его лицо выглядит настолько, блять, невероятно, что меня осеняет пугающее понимание.

Вопреки его словам, это былне просто секс.

Сейчас я чувствую желания выскочить из собственной кожи. Боюсь, больше никогда не смогу испытать подобного. И не прихожу в ужас от этого звука, который так стремиться всегда поглотить меня целиком.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Низкий рык срывается с его губ, когда он захватывает мой рот в свирепом поцелуе. Я чувствую его сперму в своей заднице, и думаю, что совершил огромную ошибку.

У меня только что был лучший секс в моей жизни, но счастья я от этого не испытываю.

Или, точнее сказать, это счастье омрачило что-то гораздо более зловещее.

Черные щупальца извиваются в моем горле, сдавленные от ослепляющего ужаса, который раскалывает мой разум. Я рассыпаюсь изнутри на части, кусочек за кусочком, и мне страшно.

Нет, яв ужасе от того, что он наконец увидит разбитого настоящего меня, проступающего сквозь трещины.

И тогда я больше никогда не буду ему нужен.