Маркус

Я машу на прощание остальной команде на парковке у арены.

Завтра у нас важная игра, и, хотя сегодня утром мы много тренировались, вечером мне все равно захотелось провести еще одну легкую тренировку.

Мне нужно, чтобы к игре они были в отличной форме, и я не потерплю никаких ошибок. Мы смогли вырваться в лидеры, сравнявшись по очкам с «Гадюками», и я не позволю им отнять наше чемпионство.

Куртка за считанные секунду промокает под дождем, когда я сажусь на мотоцикл с перекинутой через грудь спортивной сумкой.

Нужно написать команде и убедиться, что они ночью отдыхают, а не шатаются по барам. Это, обычно, не проблема, к тому же Ричардсон, который живет в комнате в общежитии с двумя другими игроками основного состава, сказал, что проследит, чтобы они не искали сегодня себе на задницу приключений.

Но я не люблю перекладывать свои обязанности на других, так что позже сам со всеми свяжусь.

Кто-то назовет это замашками маньяка, помешанного на контроле, и, наверное, так оно и есть. Просто меня никогда не устраивали посредственность, пофигизм и незаконченные дела.

Вместо того чтобы ехать сразу домой, я решаю прокатиться.

Есть что-то особенное в том, чтобы вымокнуть под дождем, пока мотоцикл пулей несется сквозь ночь.

Знаю, некоторые мои знакомые из мотоклуба не любят ездить в дождь, но для меня это один из самых любимых моментов. Капли воды на шлеме, визг шин по лужам.

Пустота.

Наверное, именно пустота нравится мне больше всего. Значит, на дорогах меньше людей, а у меня больше времени, чтобы подумать и вдохнуть сладкий, влажный запах земли.

Вот почему другим моим друзьям-байкерам это не нравится. Многие из них просто любят рисоваться, а другие боятся поскользнуться и угадить в нелепую аварию.

Хотя называть их друзьями — громко сказано. У меня никогда не было друзей. Знакомые — да. Друзья — нет. Я лажу со всеми, в основном потому, что однажды они могут мне пригодиться. Но как только кто-то переходит мне дорогу или хотя бы немного раздражает, я выкидываю его из своей жизни в мгновение ока.

У меня нулевой процент терпимости ко всему, что меня не устраивает, и все вокруг об этом знают. Каждый в курсе, что злить меня не стоит.

Все, кроме Престона.

Он продолжает испытывать мое терпение, говоря или делая что-то, что действует мне на оставшиеся нервы.

Мало того что он отказывается меня слушаться, так он еще и постоянно проверяет, как далеко может зайти, прежде чем моя выдержка треснет.

Он угрожает мне. Отвергает. Огрызается. И все это произошло за одну-единственную встречу — на общественном катке четыре дня назад.

И да, я знал, что он туда пойдет, потому что проследил за ним через весь город, пока он ходил по магазинам со своей младшей сестрой.

Такого Престона я раньше не видел. Теплый, внимательный и улыбающийся без всякого расчета.

Он нависал над Майли как щит, постоянно сканируя взглядом окружающих, будто ждал, что кто-то попытается ее забрать.

Я не планировал показываться, но он выглядел как оставленный без присмотра соблазн. Конфета, ждущая, когда ее развернут. И когда я заметил, что несколько девушек смотрят на него с откровенным интересом, инстинкты взяли верх.

И я заявил на него свои права.

Все пошло не по плану, поскольку он был куда больше сосредоточен на том, чтобы заставить меня уйти.

И я ушел, как только услышал, что придет Кейн. Престон выглядел так, будто был на грани превращения вдругую версию себя. Когда полностью замыкается в себе, превращаясь в собственный призрак.

И я не хотел провоцировать его своим присутствием, когда появится Кейн.

Это вообще не должно было меня волновать. Никто не скажет, что я альтруист, который ставит чужие интересы выше своих.

План был такой: затащить его в угол и напомнить, кому именно он принадлежит. То, придет Кейн или нет, не должно было менять ход моих действий, но все же.

Я могу признать, что баланс сил склонился в пользу Престона.

Он нетерпелив, вульгарен и использует юмор как оружие. Не говоря уже о том, что продолжает проверять меня и провоцировать, потому что я спускаю ему это с рук.

В отличие от всех остальных, к Престону у меня отнюдь не нулевой процент терпимости. Реальный процент пугающе выше.

Но яуже почти на пределе.

И не могу продолжить спускать все это дерьмо ему с рук. Я ненастолько добрый. Никогда им не был и никогда не буду.

После катка я его игнорировал. Не потому, что он не писал мне первым — писал, — а потому что он, как обычно, уходил от темы, прибегая к своему жалкому нетерпению.

ПРЕСТОН

Майли бесконечно о тебе болтает. У меня так начнется слуховое отравление, и это только твоя вина.

Ау?

Звонили из магазина мудаков, просили заказать еще партию таких, как ты.

Если продолжишь меня игнорировать, я познакомлю тебя со своим другом — ударом тупым предметом.

Ладно. Давай притворимся, что ты не читаешь эти сообщения сразу же, как только я их отправляю. Мы оба знаем, что ты не можешь держаться от меня подальше, Маркус. Посмотрим, на сколько тебя хватит, прежде чем ты окажешься передо мной на коленях, где тебе самое место.

Этот ублюдок прекрасно знает, насколько я от него зависим. Вот почему постоянно выкидывает подобные фокусы — он прекрасно понимает, что я его не брошу.

Впрочем, я все равно могу егонаказать.

В последнее время он ужасно раздражительный. Потому что вчера после универа я следил за ним. Что? Я не мазохист, чтобы себя наказывать, а не видеть так долго его лица — та еще кара.

И, скажем так, Престон принимает это наказание именно так, как я от него и ждал — драматично.

Он устроил истерику, ныл и ругался с Джудом только из-за того, что тот принес ему не то кофе.

— Джу-у-уд! — промычал он, когда они направлялись к его машине. — Я разве заказывал латте? Блять, я уверен, что просилтройной американо. Черный. Как твоя гребаная душа.

— Тройная порция тебе не к чему, — отмахнулся от него Джуд, листая ленту в телефоне. — Одной достаточно.

— О, началось. Доктор Джуд нахватался бесячих привычек от своего братца и теперь прописывает лимиты на кофеин. Это ОДНА порция. Одна! И что мне делать с этой — этой… водой со вкусом бобов?

— Пей.

Он сделал глоток и театрально поперхнулся.

— Просто чтобы ты знал, это преступление против человечества.

— Ты драматизируешь.

— Драматизирую? Я? Это ты принес мне не тот кофе. У тебя была одна задача. Одна. Принести кофе. Не решить проблему мирового голода. Не обзавестись душой за ночь. А принести обычныйкофе.

Джуд тяжело вздохнул, будто уже привык к его нытью, и мне это почему-тоне понравилось.

— Я каждый второй день приношу тебе одно и то же. Не моя проблема, что сегодня ты вдруг решил выпить что-то другое. А продолжишь скулить, я тебя пну.

— Только попробуй, Здоровяк. Я закопаю тебя на три метра под землю.

— На два метра, идиот.

— Тебя — на три. Чтобы никто и никогда не нашел твое жалкое маленькое тельце.

Я подавил улыбку, потому что на самом деле он умеет быть самым очаровательным ворчуном, что странно, ведь обычно он еще и жизнерадостный. По крайней мере, такого пропагандистского образа он придерживается в кампусе и в хоккее.

Престон — принц, обладающий характером святого, хотя на самом деле это самый требовательный и капризный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Я ума не приложу, что мне сделать, чтобы заставить его слушаться меня. Потому что он прав. Меня хватает только на какое-то время, а потом начинает казаться, что я наказываю самого себя, а не его.

Я мчусь домой, пока дождь льет все сильнее, наполняя лужами дороги Стантонвилля.

Фонари в этом районе почти все разбиты, и только свет фары спасает от ночной тьмы.

Высокая темная фигура преграждает мне путь как раз в тот момент, когда я собираюсь остановиться. Я резко жму по тормозам, пока глаза привыкают к темноте.

Какого чер…?

Стоп.

Дождь падает на асфальт тонкими серебряными нитями, отражая луч фары, когда тот освещает силуэт слишком знакомого тела, — которое я выучил уже наизусть. Которое запечатлевал в памяти вопреки самому себе.

Престон.

Мои губы дрожат, и на секунду кажется, будто все вокруг в этой ночи кренится. Я глушу мотор, и внезапная тишина становится настолько острой, что я ощущаю ее дыхание под кожей, глядя на это мифическое создание, стоящее прямо по центру светового луча, промокшее до костей.

Престон выглядит неземным.

Таким красивым, далеким и… неправильнохрупким, и от этого во мне что-то обрывается.

Чувство настолько чуждое, что заставляет меня сильнее сжать руль.

Кашемировое пальто свисает с его плеч, ткань прилипла к рельефным мышцам, — с нее непрерывно капает вода. Рубашка под ним промокла насквозь, облепила грудь и стала почти прозрачной. Бледная татуировка в виде раскола на его груди поблескивает каждый раз, когда на нее попадают капли дождя. Волосы потемнели и мокрыми прядями прилипли ко лбу, а по лицу ручейками стекает вода.

Но его глаза — эти волшебные зеленые глаза — слишком ярко блестят в свете фары. В них горит напряжение, которое я не могу прочесть.

Слишком неподвижный.

Слишком тихий.

Я стягиваю шлем, вода стекает по коже моей куртки, а он не шевелится и даже не моргает. Просто стоит в луче света, будто его здесь и нет.

Будто я смотрю на человека, сотканного из дыма. Боюсь, если внезапно к нему прикоснусь, он исчезнет.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и мой ровный голос громко разносится в тишине.

Молчание.

Ни слова.

На секунду мне кажется, что это призрак Престона. Который ускользает туда, откуда я не смогу его достать.

— Разве не здесь ты хотел меня видеть? — шепчет он тихим, срывающимся голосом.

Я медленно делаю один вдох.

— Никогда не хотел видеть тебя под этим чертовым дождем.

— Что ж. А получишь здесь.

Ветер пронизывает нас насквозь, и он дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы. У меня перехватывает горло, когда что-то горячее вспыхивает в груди.

— Как долго ты здесь стоишь, Престон?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Он пожимает одним плечом в жесте, больше похожем на капитуляцию.

— Сначала я пошел на арену, но там была твоя команда, поэтому я решил, что лучше подожду тебя здесь.

— Ты проторчал здесь, блять, несколькочасов? — слова получаются слишком резкими. Потому что какого черта он мерзнет здесь, как безрассудный идиот? У него завтра игра, ради всего святого.

Он свирепо смотрит на меня. Эта мелкая зараза реально пялится на меня.

— Ты сам не отвечал на мои сообщения. Это твоя вина.

— Моя вина?

— Да, а значит ты должен ее загладить.

— Что?

Он шагает ближе, с его подбородка стекают капли дождя.

— Замолчи.

Его голос дрожит, но рука твердая, когда он хватает меня за лацкан куртки, сжимая холодными пальцами кожу прямо у моей ключицы.

Прежде чем я успеваю сообразить, какого черта он творит, Престон рывком притягивает меня к себе и целует.

Жестко.

Отчаянно.

Будто пришел сюда тонуть и решил утащить меня на дно вместе с собой.

Его поцелуй напряженный, шокирующий, без намека на нежность. У него вкус дождя, горечи и чего-то теплого и первобытного. Чего-то настолько первозданного, что я даже не могу подобрать этому название.

Его губы холодные, почти онемевшие, но он вторгается в мое личное пространство с какой-то надрывной тоской, от которой перехватывает дыхание. Будто он умирает и должен сделать свой последний вдох.

В том, как целуется Престон, есть что-то раскованное. Какая-то невинность, неопытность, но при этом полно глубинной энергии, будто он никогда раньше не целовался.

Или, может, никогда не целовался так.

От этой мысли я низко рычу, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Я зарываюсь пальцами в его мокрые волосы, сжимая их в кулак, и запрокидываю его голову назад, чтобы протолкнуть язык глубже в его горло. Из него вырывается тихий стон, который попадает прямо в мою напряженную грудь.

Блять.

Гребаный ад.

Бля-я-ять.

Кажется, я могу целовать его так целую вечность.

Престон сильнее цепляется за мою куртку, пытаясь притянуть меня еще ближе, несмотря на то что его трясет так сильно, что он едва держится на ногах. Дождь скользит между нашими губами, его дыхание горячее на фоне холодного ночного воздуха, а от нашей кожи в местах соприкосновения идет пар.

— Маркус, — говорит он срывающимся голосом.

Я прерываю его очередным поцелуем, и он стонет мне в губы. На этот раз поцелуй получается глубже, поглощающий все, что он собирался сказать.

Будет лучше, если он помолчит. Когда говорит, меня это только бесит, а сегодня вечером мне совсем не хочется с этим разбираться.

Моя вторая рука скользит к задней части его шеи, и холодная кожа мгновенно вспыхивает жаром под моей ладонью. Я чувствую его бешеный пульс, будто его тело не может переварить происходящее между нами.

— Блять, — выдыхаю я ему в губы, касаясь своим лбом его. — Ты не можешь постоянно решать наши проблемы поцелуями.

— Но могу попытаться, — едва слышно шепчет он, касаясь своими холодными губами моих.

— Я думал, тебе не нравится меня целовать.

Его полуприкрытые глаза скользят к моим губам.

— Я мог и соврать.

— Твою мать, — глухо рычу я. — Я так-то должен на тебя злиться.

— Ты и злишься, — бормочет он, впиваясь пальцами мне в шею. — Вот почему это ощущается так… хорошо. Потому что с тобой.

Что-то внутри меня ломается.

Я называю этосложностью по имени Престон, но, возможно, из нас двоих сложный именно я.

Потому что, глядя в его мягкие глаза, я понимаю, что позволил бы этому засранцу получить все, что он, блять, захочет.

Включая мой рассудок.

— Ты хоть понимаешь, что несешь, Престон? — слова вырываются из моего горла низко, сдавленно и бесконтрольно.

Он снова касается своими губами моих — один вздох, тепло, затапливающее холодный, мокрый дождь.

— Мгм.

— О, малыш. Ты реально попал.

Престон вжимает меня в себя и шепчет:

— А, может, этоты попал.

Возможно.

И, возможно, я мчусь по темной дороге с выключенными фарами.

Но если в конце я врежусь в него, оно того стоит.

После этой ночи Престон будет полностью, категорически и неоспоримо, блять, моим.