Маркус

— Престон?

Тишина.

Я снова стучу в дверь ванной, и мои мышцы напрягаются все сильнее с каждой секундой.

Он сказал, что хочет по-быстрому принять душ, но прошло уже больше получаса, а его все нет.

Приглушенный шум льющейся воды заполняет уши, но сам он не отвечает.

Возможно, мне не стоило отпускать его в душ одного после того кошмара. Хотя не уверен, что смог бы ему помешать.

Он выглядел взвинченным. Глаза стеклянные, спина напряжена, когда он вялыми движениями брел в сторону ванной.

— Я захожу.

Я поворачиваю ручку и радуюсь, что он не запер дверь. Хотя, так или иначе, я бы просто ее вышиб.

Воздух в ванной спертый, насыщенный паром и металлическим запахом проточной воды, — настолько горячей, что зеркало запотело, а плитка покрылась испариной.

Мои босые ноги ступают по влажному полу, мгновенно намокая, а спортивные штаны и футболка прилипают к телу от избыточной влажности. Вода в душе все еще шумит бурлящим каскадом за полупрозрачной занавеской, но Престона там нет.

Нет.

Вместо этого он стоит перед зеркалом, наполовину протертым как раз в месте, где отражается его лицо. Белое полотенце небрежно повязано вокруг его бедер, но остальное тело влажное, поблескивающее под ярким светом лампы над раковиной. Слой крошечных, идеально сформированных капелек воды цепляется за рельефные контуры его груди и пресса.

Покрывают татуировку змеи, которая прямо сейчас выглядит невероятно живой. Буйство черно-серых чешуек, которые едва не выползают из-под кожи, влажно мерцая при каждом движении, а ее толстое туловище обвивает весь его правый бок, словно живая, смертоносная лента.

Словно душит его насмерть.

Я медленно приближаюсь к нему, но он не шевелится.

Не издает ни звука.

Просто стоит, как статуя, высеченная изо льда. Его кожа призрачно-бледная, а губы резко, пугающе синеют на фоне этой белизны. Влажные пряди светлых волос прилипли ко лбу. Его глаза, обычно наполненные неугомонным огнем, совершенно мертвы и безучастно смотрят мимо собственного отражения, расфокусированные и пустые.

Он пугающе отстраненный, оказавшись в плену у призрака, которого видит в зеркале.

Мой взгляд опускается к его груди, к расколу, и что-то во мне меняется. Мне никогда не нравилась эта татуировка, я всегда считал ее отталкивающей, но теперь, кажется, понимаю почему.

Это физическое воплощение чего-то глубокого, что раскалывается внутри него.

Чего именно — не знаю. Но выясню.

Первобытное и неистовое чувство пронзает мои кости. Необъяснимая, раздирающая душу, глубинная потребность защитить это хрупкое создание от того, что живет внутри его самого.

И я не должен этого хотеть. Мне должно быть абсолютно плевать на Престона.

Я всегда был целеустремленным человеком. Нелогичным чувствам нет места в моем образе действий. Я привык все планировать, а значит, у каждого моего решения и шага есть просчитанный результат. И этот результат должен приносить пользу либо мне, либо моей маме — на всех остальных мне все равно.

И все же, глядя на бесчувственное лицо Престона, я принимаю решение защитить его.

Даже от самого себя, если понадобится.

И это не приносит мне никакой выгоды. Вообще.

Забудьте о том, чтобы использовать его, дабы подобраться ближе к внутренним делам четырех семей-основателей. Вообще о том, чтобы его использовать.

Не уверен, когда именно эта цель постепенно исчезла, но теперь мне на нее плевать.

Я слишком близко к нему подобрался — использовать его больше не вариант.

Он не из тех, кого используют, он из тех, кого защищают.

И понятия не имею, что это значит. Я никогда не хотел защищать никого, кроме мамы, и это логично, потому что она моя мать, которая вырастила и защищала меня.

Престон же не сделал для меня ничего, кроме как регулярно меня бесил.

Дело в чувстве завоевания? В необходимости заставить этого дикого мустанга полностью мне подчиниться?

Какова бы ни была причина, я уже стою перед ним и заслоняю зеркало.

А он теперь просто смотрит сквозь меня.

Его зеленые глаза сейчас кажутся мутными, едва живыми, словно у него украли весь свет.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я четким, твердым голосом.

Он не шевелится, просто продолжает смотреть вперед, пока капля воды падает с его волос и стекает по лицу, словно слеза.

— Престон, — я медленно накрываю ладонью его щеку и нежно поглаживаю кожу большим пальцем. — Малыш, посмотри на меня.

Никакой реакции.

Лишь долгое, гнетущее молчание.

Я делаю шаг ближе, пока моя грудь полностью не прижимается к его, и его ровное, медленное сердцебиение сталкивается с моим.

Мои легкие наполняются его ароматом за секунду.

От него пахнет мной — чистым мылом и ноткой кедра. И я придвигаюсь еще ближе, обвивая рукой его гибкую талию, сливаясь своим телом с его.

— Давай же, мой принц, — я провожу большим пальцем по его щеке. — Не отталкивай меня. Ты же знаешь, я плохо на это реагирую.

Я приподнимаю его подбородок указательным пальцем и касаюсь своими губами его холодных губ.

— Впусти меня.

Он вздрагивает в моей хватке, но в остальном не шевелится, поэтому я повторяю это движение, несколько раз поглаживая его губы своими. Затем высовываю язык, проводя дорожку по его дрожащему рту.

— Малыш… ответь на поцелуй, как в ту ночь.

Я покусываю его нижнюю губу, и он приоткрывает рот, как послушный мальчик. Проталкиваю язык внутрь, встречаясь с его плотью, сначала легко поглаживая, затем пожирая ее.

Из него вырывается стон, похожий на звук, который был похоронен на дне колодца и наконец-то вырвался наружу. Он упирается обеими ладонями мне в поясницу, его пальцы сжимают мою футболку, впиваясь в кожу, пока он моргает.

Его глаза расширяются, когда встречаются с моими, этот неземной зеленый цвет становится ярче, словно в его вены впрыснули вспышку жизни.

Он выглядит дезориентированным, немного озадаченным, как и раньше, когда очнулся и, казалось, забыл, где находится.

Но что-то происходит — от чего я сильнее сжимаю его талию, глубоко вонзая пальцы в его бедро.

Престон закрывает глаза и целует меня.

Точно так же, как на вершине того утеса, он углубляет поцелуй, а я крепче хватаю его за челюсть, наклоняя голову для лучшего угла.

Он стонет мне в рот, пока наши языки ласкают друг друга, яростно сплетаясь, но медленно, так медленно, что мой пульс взлетает до небес.

Все мое тело настроено на него: на его дыхание, прикосновения, на то, как он едва заметно дрожит в моих руках, словно только что воскрес.

— Ты такой вкусный, — ворчит он мне в губы. — Почему ты такой вкусный, Маркус?

Я покусываю его нижнюю губу, все еще удерживая его челюсть в ладонях.

— А ты не хочешь, чтобы я был вкусным?

Он один раз качает головой, даже когда крадет еще один поцелуй, оставляя легкий чмок в уголке моего рта. Это один из немногих случаев, когда он так делает — берет что-то сам, вместо того чтобы просто плыть по течению.

Его взгляд тяжелеет, а губы приоткрываются, поблескивая от слюны и окружающего нас пара.

— Нет? — спрашиваю я, облизывая губы, и его взгляд мгновенно фокусируется на них, а ноздри раздуваются.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты был вкусным или чтобы с тобой было такхорошо, — он судорожно выдыхает мне в губы. — Это морочит мне голову.

— Отлично. Потому что на меня ты влияешь так же.

— Чепуха. Тебе уже нравятся парни, они тебя привлекают, но это… — его подбородок дрожит, а глаза наполняются таким глубоким ужасом, что это полосует меня по груди. — Этоне я. Яотказываюсь испытывать влечение к парню.

— Но это так, Престон. Твой член уже устраивает мне стоячие овации под этим полотенцем всего лишь после обыкновенного поцелуя. Тыхочешь меня, да настолько, что изо всех сил пытаешься с этим бороться. Если бы ты меня не хотел или испытывал ко мне хоть малейшее отвращение, такой гордый и язвительный человек, как ты, ни за что бы не позволил мнетак к себе притрагиваться, — я сильнее вжимаю пальцы в его челюсть. — Твоя внутренняя гомофобия начинает меня пиздец как бесить и раздражать. Я уже согласился держать все в тайне ради тебя, но не собираюсь терпеть твои приступы отрицания каждый раз, когда мы целуемся и тебе это нравится, усек?

Кажется, мне мерещится вспышка боли в его радужках, но она быстро исчезает. Его губы сжимаются, ямочки прорезают щеки, когда он отталкивает меня.

— Не разговаривай со мной в таком тоне.

Я склоняю голову набок

— В каком таком тоне?

— Как будто ты меня поучаешь.

— Ничего подобного. Всего лишь выстраиваю свои границы, как и ты несколько часов назад, — я скрещиваю руки на груди, выпрямляясь. — Если ты требуешь, чтобы я снова забился ради тебя в чулан, жил на задворках и в тени, словно делаю что-то плохое, то я имею полное гребаное право требовать, чтобы ты разобрался со своим отрицанием. Я не прошу тебя вешать ярлыки или совершать каминг-аут, если тебе от этого некомфортно, но я не стану терпеть твои закидоны только потому, что хочу тебя трахнуть, Престон.

Какое-то время он стоит неподвижно, покусывая уголок губы, затем отпускает его и со шумом выдыхает.

— Мы не можем показывать свои отношения на людях, иначе «Венкор» меня убьет.

— Отец уже рассказал мне про всю эту чушь.

— Тогда ты знаешь, что геев в организации наказывают смертью. Это не сулит ничего хорошего нам обоим, если ты когда-нибудь планируешь стать ее членом.

— С чего ты взял, что я туда полезу?

— Джуд сказал, что твой отец дал тебе время до конца года, чтобы перейти на его сторону, разве нет?

Я прищуриваюсь. Откуда Джуд это знает? Но, с другой стороны, это и не важно.

— Мой отец может говорить все, что угодно. Но это не значит, что я буду выполнять его приказы.

Он хмурится, сводя брови, отчего еще одна капля воды скатывается по его щеке.

— Ты от этого только пострадаешь.

Я подавляю улыбку.

— Звучит так, будто ты за меня переживаешь.

Он усмехается и всплескивает рукой.

— Мечтай. Просто не хочу получить психологическую травму от вида твоей крови.

— Как скажешь.

— Ясерьезно. В любом случае, я уж точно не хочу подыхать от руки собственного отца, — он пожимает плечами. — Вот почему мы не можем встречаться открыто.

— Хорошо, но это не объясняет твое поведение, когда мы остаемся наедине.

Ему становится явно не по себе, он потирает шею ладонью и прикусывает уголок губы.

— Для меня все это в новинку, и я к такому не привык.

— Хочешь сказать, со временем станет лучше?

— Наверное, — он опускает руку, а затем направляется прямиком к двери, прежде чем я успеваю его остановить.

Я со вздохом провожу рукой по лицу.

Престон Армстронг — самый сложный, блять, случай, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело.

И вопреки самому себе я просто продолжаю спускать ему все с рук.

У меня есть четкие границы, но стоит ему посмотреть на меня с этой уязвимостью в глазах, как все мои возражения тут же испаряются.

Выключив воду, я иду за ним в свою комнату и вижу, как он натягивает свитер; джинсы он уже надел.

Кашемировая ткань облегает его мышцы, словно карта, на которой я до безумия хочу потеряться, облизать каждый сантиметр, отметить каждый изгиб.

Он вытирает волосы полотенцем, одновременно проверяя телефон, а затем начинает что-то печатать со сверхзвуковой скоростью.

А я наблюдаю за каждым его движением, — как расслабляется его лицо, как приподнимаются уголки губ вместе с ямочками.

По крайней мере, сейчас он больше похож на самого себя, а не на того призрака в ванной.

Я прислоняюсь к дверному проему, скрестив руки на груди.

— Кому пишешь?

— Джуду, — отвечает он, не глядя на меня, пока легкая улыбка трогает его губы.

Опять Джуд.

Вечно этот Джуд вьется вокруг него, как ебучая назойливая муха.

— Зачем ты пишешь Джуду в два часа ночи?

— А не могу? Мы живем вместе, — он все еще сосредоточен на телефоне, совершенно не замечая, какой пожар разожгли его слова.

Конечно, я знаю, что они живут вместе — что мне, к слову, всегда не нравилось, — но впервые я ненавижу этот факт с такой силой, что просто сгораю от этой ненависти.

Я шагаю к нему, выхватываю телефон из руки и держу так, чтобы он не смог до него дотянуться.

Престон свирепо смотрит на меня.

— Что ты, блять, делаешь? Верни мне телефон.

— Сначала поешь.

— Что?

— Ты не ужинал.

Его губы приоткрываются, но он прочищает горло.

— Все нормально, я перекушу, когда буду у Джуда.

— Я уже все приготовил, — я стараюсь сохранять спокойствие, но мой голос становится ниже, выдавая мое крайнее раздражение из-за этого гребаногоДжуда. — Поешь перед уходом.

Я сую его телефон к себе в карман и иду на кухню, не дожидаясь его.

Он шагает следом, ворча себе под нос, что на самом деле не так уж и голоден.

Престон садится за кухонный стол, осматривая помещение, пока я достаю заготовки, которые сделал ранее.

Здесь он выглядит совсем иначе. Казалось бы, да, он явно не вписывается в подобное место, но дело не в этом.

Просто сейчас в нем есть что-то беззащитное.

Его влажные волосы небрежными прядями спадают на лоб, некоторые лезут в глаза. Уверен, это раздражает, но он их не убирает.

Выпрямляется, вытягивая шею, чтобы посмотреть на меня.

— Дома всегда готовишь ты?

— В основном. Готовлю ужин, чтобы мама могла разогреть его на обед.

— Твоя мама все время работает в ночные смены?

— Чаще всего да, — я выкладываю начинку на тортилью. — Когда я был младше, она выбирала ночные смены, потому что за них хорошо платили и днем она могла проводить время со мной, но теперь это просто вошло в привычку.

— А с кем… — он прочищает горло, когда его голос становится хриплым. — С кем ты оставался по ночам?

— С миссис Родригес, нашей соседкой. Раньше она была директором моей начальной школы, — я улыбаюсь, когда в воздухе раздается шипение тортильи на сковороде. — А еще она научила меня правильно готовить блюда мексиканской кухни.

— И не было никаких проблем?

— С готовкой-то? Вполне. Главное подобрать правильные специи.

— Нет, я про то, что ты оставался на ночь с посторонним человеком.

— Миссис Родригес мне уже как родная. Она лучшая подруга мамы и относится ко мне как к собственному сыну, — я переворачиваю тортилью одной рукой, а он смотрит на меня как голодный кот, едва ли не пуская слюни.

Я подавляю улыбку.

— С чего бы это? — он встречается со мной взглядом. — Ты же ей не сын.

— Ну, есть такое маленькое понятие, которое богатым людям вроде тебя не понять: здесь мы стоим друг за друга горой.

— До или после того, как торгуете наркотой и людьми, а в итоге оказываетесь за решеткой?

— Вы тоже торгуете наркотой и людьми. Просто у вас хватает денег и власти, чтобы убегать от ответственности.

— Мы? — он прищуривается. — Ты же говорил, что тоже один из нас, не забыл?

— Нет. Я не рос в вашем прогнившем мире.

Он вздрагивает, и я замираю, а затем ставлю перед ним тарелку с куриной кесадильей.

Престон пытается отвлечься, хватая кесадилью и откусывая кусок, но я успел это заметить.

Как он вздрогнул.

Почему?

Я что-то не то сказал или сделал? Не думаю, что как-то резко к нему подошел. Да же…?

У меня в самом деле мурашки бегут по коже, когда я вижу, как вздрагивает тот, кто всегда так безапелляционно остается самим собой.

Что, блять, с тобой случилось, мой принц фей?

Я приношу сальсу и стакан воды, затем сажусь напротив него.

Престон издает какой-то звук, проглатывая еду, затем замирает и пристально смотрит на меня.

— Этоне ты готовил.

— Только что прямо у тебя на глазах. А что? Невкусно?

— Она идеально хрустящая, с плавящимся сыром и невероятно вкусная, — он хмурится. — Какого черта ты еще и готовишь хорошо вдобавокко всему прочему?

Широкая ухмылка трогает мои губы.

— Ко всему прочему?

— Заткнись, — говорит он, проглотив еще один кусок. — Это правда потрясающе. У Кейна появился серьезный конкурент.

— У Кейна?

— Обычно для нас с Джудом готовит он.

— Хм, — сначала Джуд, а теперь еще и Кейн.

Интересно, есть ли способ избавиться от них так, чтобы Престон об этом не узнал?

— Бля, серьезно, это как фуд-порно, — он глотает кусок за куском, почти облизав тарелку за рекордное время.

— Не совсем. Фуд-порно — это когда я трахаю тебя, пока ты ешь, — я провожу стопой по его голени под столом. — Что, кстати, можно устроить. С едой или без.

Его кадык подергивается, но ногу он не убирает.

— С чего ты взял, что я позволю тебе меня трахнуть?

— Позволишь… когда-нибудь.

— Мечты, мечты.

— Сомневаюсь. Ты сам меня об этом попросишь.

Его губы кривятся, обнажая ямочки, пока он пережевывает еду.

— Ждать придется долго. Мой мозг отвергает саму мысль о том, чтобы меня трахал мужик, даже если мое тело… ну, тызнаешь.

— Хочет этого?

Он пожимает плечами, но молчит.

— Ты бы предпочел сам меня трахнуть? — слова вылетают раньше, чем я успеваю о них подумать.

Его они тоже застают врасплох, потому что он кашляет, и я протягиваю ему стакан воды. Выпив половину залпом, он сглатывает.

— Я думал, ты исключительно актив.

— Да, но с тобой готов поэкспериментировать. Наверное. Я не уверен.

— Серьезно?

— Ради тебя — да.

— Вау. Ты настолько отчаянно хочешь меня трахнуть?

— Да. Сейчас это уже просто смешно.

Его губы приоткрываются, поблескивая от воды.

— Ну… можешь забыть об этом.

— О чем?

— Что я буду тебя трахать. Я… не хочу.

— Нет?

— Нет. Да, я связываю людей, когда трахаю их, но с тобой я этого делать не хочу. Кажется, мне больше нравится… отключаться и ни о чем не думать во время секса.

— Как постельная принцесса?

Он прищуривается.

— Какие-то проблемы?

— Вовсе нет, — я поглаживаю его икру тыльной стороной стопы. — Мне нравится, когда ты позволяешь мне касаться тебя так, как я хочу. У тебя самое эротичное выражение лица, когда я зажимаю тебя у ближайших поверхностей.

Его взгляд встречается с моим. Он опускает глаза на тарелку, но я успеваю заметить легкое смущение в его глазах.

Боже, он такой милый.

Он откусывает еще кусочек, медленно прожевывая его, словно смакуя каждую крошку.

— Я никогда не ел домашнюю кесадилью.

— А как жеКейн?

— Он больше по пасте, супам и всякой кантонской кухне, которой научился у крутого шефа. А я предпочитаю вот такую сытную, ароматную и острую еду.

— Значит, ты по адресу.

— Будешь для меня готовить?

— В любое время.

Он поднимает на меня взгляд и усмехается, ямочки глубоко врезаются в его щеки, и что-то в моей груди разбивается, смещаясь так резко, что мне становится трудно дышать.

Блять, он прекрасен.

Как он может выглядеть еще красивее?

Дело в его улыбке, точно. Она искренняя и спокойная, озаряющая все его лицо.

— Значит, ты обычно не готовишь? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— У нас на это есть повара.

— У Кейна они тоже есть.

— Да, но ему нравится готовить самому, поэтому он и решил этому обучиться, — он пожимает плечами. — А я вот так и не смог. Мама с папой тоже никогда не готовили, так что пример брать было не с кого.

— Моя мама пыталась, но получалось у нее так себе.

— Серьезно?

— Да. Она втайне рада, что теперь готовлю я.

Он смеется, и я снова оказываюсь в заложниках яркого сияния его лица; а его глаза выглядят действительно живыми.

На какой-то миг он становится похож на беззаботного мальчишку — разительный контраст с его призраком в ванне.

— Ее здесь нет, вот ты и заливаешь мне про нее всякий бред, — он игриво пинает свободной ногой мою стопу, лежащую поверх его ноги.

— Она бы с радостью все подтвердила, будь она здесь.

— Ага, — он откусывает еще кусок, затем замолкает. — А твой отец?

— А что с ним?

— Ну, он часто сюда приезжает? — он смотрит на меня снизу вверх с каким-то предвкушением. — Может, готовит?

— Отец? Готовит? Я даже представить его не могу без делового костюма, не говоря уже о кухне.

— Да, мой такой же. Слишком помешан на бизнесе, чтобы заниматься чем-то настолько обычным. У меня, кстати, была теория, я поделился ею с Хейзом, но она его не впечатлила.

— Кто такой Хейз?

— Мой приспешник. Секретарь отца и что-то вроде управляющего домом. Он всю жизнь разгребает за мной дерьмо, даже поседел из-за этого, упс. В общем, я сказал Хейзу, что, когда отец умрет, внутри него найдут робота.

Он улыбается, но натянуто.

Я убираю ногу, затем подаюсь вперед и опираюсь подбородком на сложенные домиком пальцы.

— Он правда убьет тебя, если узнает, что ты гей?

Престон смотрит на пустую тарелку потерянным взглядом, и я уже думаю, что он снова превратится в того зомби из ванной, но лишь шепчет:

— Возможно. На самом деле не ему решать. Если остальные проголосуют за мою смерть, они так или иначе найдут способ меня прикончить, но… не смерть меня пугает.

— А что?

— То, что на курок нажмет отец, — его губы дрожат, прежде чем он снова их сжимает. — Я лучше сам себя убью, чем буду смотреть, как это делает он. Я и так уже достаточно его разочаровал.

— Чем именно?

Он поднимает голову и моргает раз, другой, а затем вонзает зубы в нижнюю губу, словно только что осознав, с кем разговаривает.

— Неважно, — бормочет он, молча доедая остатки кесадильи.

Пока он ест, я наблюдаю за ним.

Этот с виду идеально-неидеальный принц со сломанной душой никогда не ел домашней еды — несмотря на элитных шеф-поваров, — считает, что его мама каким-то образом погибла из-за него, и имеет серьезные нерешенные проблемы с отцом.

И мне стоит огромных усилий не сожрать его целиком. Разобрать на крошечные кусочки, а затем собрать заново.

Когда он проглатывает последний кусок, меня сильно отвлекает пятнышко соуса в нижнем уголке его губ.

— Можно добавки? — спрашивает он, но я уже наполовину встал, протягивая к нему руку.

Его глаза расширяются, приобретая блестящий, выжидающий зеленый оттенок.

— Что ты…

Я хватаю его за челюсть и подаюсь вперед, накрывая его губы своими, затем засасываю нижнюю губу, слизывая соус, пока мои яйца гудят от напряжения.

Всего лишь легкий поцелуй, и я уже готов сгореть дотла.

Когда я отстраняюсь, Престон смотрит на меня с дрожащими, поблескивающими губами.

И я с пугающей ясностью понимаю, что мне, скорее всего, никогда не будет его достаточно.

Может, мне просто поймать его, чтобы он никогда не смог от меня сбежать?