Престон

В представлении Маркуса «отмечать» — это катать меня на мотоцикле и гнать как сумасшедший.

И это реально, блять, опьяняет!

Я и не думал, что байк может давать такое удивительное чувство свободы. Да, Джуд однажды мне об этом уже говорил, да и я сам как-то гонял, но тогда ощущения были совершенно другие.

И нет, это не значит, что кататься с Маркусом вызывает во мне какие-тоособенные чувства.

Ладно, возможно, то, что я всю дорогу прижимался к нему и чувствовал, как под моими пальцами сокращаются его твердые мышцы, немного добавило мне удовольствия.

Слушайте, я сейчас даже пытаться не буду анализировать это. Меня довели до грани оргазма, чуть ли не до потери пульса — хотя мне казалось, что подобное мне не понравится, но вотсюрприз: моим новообретенным сексуальным предпочтениям это определенно зашло.

То, что я прижимался к нему всем телом во время езды, помогло унять эту ноющую боль, но в то же время лишь усилило ее.

Мотоцикл останавливается в районе, где работает всего пара уличных фонарей, а мои руки все еще крепко обнимают его за талию.

Ноги прижаты к его крупным бедрам, грудь — к его мускулистой широкой спине, а главное — с каждым вдохом я вдыхаю его запах. И пахнет он божественно. Это не аромат одеколона или геля для душа, аего собственный. То, как его естественный запах смешивается с ароматом кожи и древесным лосьоном после бритья, дурманит мне голову.

Это вообще, к слову, должно быть незаконно. На меня обычно никакие запахи так не действуют. Ладно, есть парочка, но обычно это какие-нибудь странные сочетания, типа мяты и табака.

Но мужской запах в целом раньше был для меня просто белым шумом. Но только не сейчас, судя по всему, потому что я продолжаю обнюхивать Маркуса так, будто он сделан из наркотиков.

Вообще-то, он больше напоминает те аромадиффузоры Джуда — которые помогают заснуть.

— Приехали, — он спрыгивает с мотоцикла, заставляя меня разжать руки.

Я стискиваю зубы от нахлынувшей волны разочарования. Это происходит уже второй раз за сегодня.

Разочарование.

Первый раз был, когда он вытащил член из моей задницы вместо того, чтобы трахнуть меня — серьезно, с каких это пор этот ублюдок решает не использовать меня для своих больных развлечений?

И какого хрена я на какую-то долю секунды чуть не ляпнул «трахни меня»?

Меня? Чтобы меня трахал мужик?

Использовал?

Это просто богохульство какое-то.

Не то чтобы раньше он этого не делал, но сейчас речь о другом. Отсасывать мне, дрочить и тереться своим члена о мой — не то же самое, что проникновение.

Я просто не могу позволить этому случиться. Как и минет с моей стороны — это моя красная черта.

И все же в тот момент, когда головка его члена растягивала меня, я всерьез об этом задумался.

Я должен был так-то порадоваться, что он не стал заходить дальше, но внутри пронеслось совсем другое чувство.

Сокрушительное разочарование.

Вколите мне кто-нибудь успокоительное.

Я спрыгиваю с мотоцикла и снимаю шлем, пока он открывает гараж, а мой взгляд бегает по сторонам. Райончик дерьмовый, как и ожидалось от Стантонвилля, но сам дом выглядит чистым. Небольшой, но, думаю, приличный по меркам здешних мест.

В воздухе витает смесь ароматов разной еды, и мой живот громко урчит.

Маркус ухмыляется, выражение его лица кажется более мягким и удивительно приветливым, когда он берется за руль мотоцикла и начинает закатывать его внутрь.

— Дай мне секунду, и я тебя покормлю, — говорит он, исчезая в гараже.

— Не за чем, — я прислоняюсь к стене, скрестив руки и ноги, и именно тогда кое-что замечаю. — У тебя есть еще один мотоцикл?

Он прослеживает мой взгляд до этого похожего на монстра мотоцикла, стоящего в углу в полуразобранном виде.

Сначала я думал купить ему именно эту модель, но спросил мнение Джуда, притворившись, что интересуюсь байками, и тот лишь обосрал ее. Сказал, что это бездушная машина и для езды она не подходит. И посоветовал тот мотоцикл, который я в итоге купил, сказав, что настоящих гонщиков, ценящих отличное мастерство и механику, скорее привлечет подобная модель.

Да, я реально пытался в этом разобраться.

— Подачка от одного богача вроде тебя, которую он еще и забирать отказался, так что я решил кое-какие детали продать, а остальные пущу на прокачку этой малышки, — он гладит мотоцикл, который я ему подарил. — Теперь я могу должным образом принять твой подарок, обещаю хорошо о нем заботиться.

Я прищуриваюсь.

— Какой еще богач?

Он склоняет голову набок, выпрямившись во весь рост, и я снова оказываюсь застигнутым врасплох тем, насколько… сногсшибательно он выглядит.

Разве парни вообще могут выглядеть так? Только девушки бывают красивыми, а мужчины просто… нет.

Или, по крайней мере, так думал я все это время.

Однако, глядя на Маркуса в его застегнутой кожаной куртке, темных джинсах и поношенных ботинках, я не могу отрицать, насколько аппетитно он выглядит.

Словно что-то съедобное, во что можно вонзиться зубами и целиком сожрать.

— А почему ты спрашиваешь? — протягивает он с ноткой веселья.

Я снова вспоминаю, что какой-то другой богач тоже пытается купить его за деньги, и мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты очевидно принял его подачку и не стал от нее избавляться. Значит, ты и с ним решил замутить?

Он серьезно кивает:

— Он предлагал мне что-то подобное, да, было дело.

— Что?

— Но его желание не взаимно.

— Вижу, вокруг тебя до хрена всяких богачей, добивающихся твоего внимания.

— Факт…

— Он богаче меня?

Этот мудак кивает:

— Думаю, да.

— Кто он, блять, такой?

— Ревнуешь?

— Отстаиваю свою территорию. Не люблю конкурентов.

— Не думаю, что мой отец может составить тебе конкуренцию. По крайней мере, не в этом плане.

— Твой… отец?

— Да, — он шагает ко мне, и я выпрямляюсь, мой позвоночник натягивается как струна, когда он обнимает меня рукой за талию. — А мотоцикл я готов принять только от тебя, малыш.

В горле пересыхает, когда его близость накрывает меня с головой, но прежде чем это ощущение успевает пробраться под ребра и вызвать несвойственное мне поведение, я отталкиваю его и делаю шаг назад.

— Не трогай меня, если мы на улице.

Он склоняет голову, в его глазах проносится мрачная вспышка.

— С чего это?

— Потому что я не гей.

Он смеется, безумно и отвязно.

— Ты кончал мне на руки, член и язык больше раз, чем я смогу сосчитать. Согласился быть только моим, и все равноотрицаешь, что ты гей? Боюсь, твой шкафчик с секретиками уже стал прозрачным.

— Яне гей, — я хватаю его за воротник, мой голос срывается от напряжения. — Не для тебя, и уж точноне на глазах у всех. Здесь мы чужие, а то, что происходит между нами, — просто секс.

Его взгляд мрачнеет.

— Просто секс?

— Именно. Не будь как те прилипчивые идиоты, у которых после бессмысленного траха просыпаются чувства и которые путают похоть с симпатией, Маркус. Если начнешь требовать от меня каких-то розовых соплей и эмоциональных глупостей, все кончено. Мы, блять, друг друга поняли?

— Кристально.

Мне не нравится его резкий тон. А еще не нравится, как легко я сейчас завелся, закатив чертову истерику, словно малолетний ребенок.

Но с другой стороны, ему стоит понять, когда давить на меня больше не стоит.

— Долго еще будешь держать меня? — невозмутимо спрашивает он. — Думал, в общественных местах это табу.

Я резким движением отпускаю его, и он отходит, а затем закрывает гараж, пока я как-то неловко стою в стороне, потому что Маркус молчит.

Обычно именно он всегда заводит разговор, поэтому такое нарочитое молчание давит мне на нервы.

Закончив, он ведет меня через дверь, которая открывается на кухню. Помещение маленькое, и вдвоем мы мгновенно заполняем все пространство, но я все равно осматриваю аккуратно расставленные сковородки, цветовую гамму в землистых тонах и баночки со специями с четкими надписями.

Здесь стоит круглый стол всего с двумя стульями, на которых лежат оливково-зеленые подушки.

Маркус снимает куртку и кладет ее на один из стульев, затем моет руки — даже не глядя на меня

— Я по-быстрому сварганю что-нибудь поесть. Можешь пока посмотреть телик, если хочешь. Возьми себе что-нибудь выпить из холодильника.

Мне нужно уходить.

После нашего разговора в гараже атмосфера вокруг раздражающе изменилась, и если ничего не изменится, лучше мне сваливать отсюда.

Но с другой стороны, я наконец-то у него дома, и другого такого шанса пошпионить и раскусить его у меня может больше не появиться.

Я останавливаюсь у двери.

— Твоя мама скоро вернется?

— Нет, она работает в ночную смену, — его стальной взгляд встречается с моим. — Никто тебя не увидит, если тебя это беспокоит.

Я поджимаю губы.

— Прекрати эту пассивную агрессию.

— Какую агрессию? — он склоняет голову набок. — Просто констатирую факты, которые ты сам и перечислил.

Я хочу что-то ответить, но решаю промолчать. Сейчас это только сделает хуже.

Ворча себе под нос, я направляюсь прямиком к двери и выхожу в гостиную.

И хотя Стантонвилль — та еще дыра, сам дом… совершенно на нее не похож.

Он небольшой, конечно, но каждый угол выглядит так, будто кто-то действительно настолько любит это место, что поддерживает в нем уют. Повсюду стоят комнатные растения и горит теплый свет вместо того мерцающего люминесцентного убожества, которым, кажется, освещается весь остальной город.

В центре расположен диван, который кажется слишком мягким для такого городка, а переброшенный через подлокотник плед явно принадлежит его матери. Маркус бывает разным, но уютным его точно не назовешь.

Стены увешаны фотографиями в рамках, и поскольку я здесь именно для того, чтобы сунуть свой нос куда не следует, я иду прямо к ним.

У нас дома нет семейных фотографий. Точнее, нет, есть, если считать моих покойных предков, сурово взирающих на меня сверху вниз. Или традицию делать бездушное семейное фото каждый год только ради того, чтобы повесить его в кабинете отца.

Сейчас я терпимо к ним отношусь только потому, что Майли их обожает, особенно если я сажаю ее к себе на плечи — что очень не нравится любовнице Сатаны, так что я делаю это просто чтобы ее побесить.

Как бы то ни было, здешние семейные фото куда теплее, — на них сплошь Маркус и его мать, Джун. Почти на всех фотографиях они вместе. На каких-то он один. В подростковом возрасте с клюшкой больше его самого в одной руке, а в другой — с кубком. В возрасте не старше десяти лет, с выбитым зубом и разбитой коленкой.

На этих снимках он… почти не улыбается. Однако когда рядом его мама, улыбается он куда искреннее.

Но от одной фотографии я замираю.

Маркус, Джун и Эндрю стоят в снегу под заснеженным деревом. Маркус совсем крошечный, закутанный в дутую красную куртку, с румяными щеками, на вид ему не больше шести или семи лет. Эндрю стоит позади него, положив руку ему на плечо, с непроницаемым выражением лица. Джун широко улыбается, держа Маркуса за руку в перчатке и глядя прямо в камеру.

Я беру фото в руки, даже не задумавшись. В его лице есть что-то… знакомое.

Где-то под ребрами возникает тянущее чувство, похожее на дежавю, которое никак не может сформироваться в полноценное воспоминание. Которое я должен был помнить.

Я ставлю рамку обратно, словно меня ударило током.

Странно.

Ступеньки скрипят под моими ногами, когда я поднимаюсь наверх. Они узкие, чистые, застеленные темно-оранжевой ковровой дорожкой. Дверь в его спальню оказалась в конце коридора. Открыв ее, я попадаю в комнату, которая настолько… в стиле Маркуса.

Здесь все лежит по своим местам. Не как у педанта — просто с умом. Инструменты на полке. Книги сложены ровными стопками. Несколько хоккейных трофеев пылятся на комоде, который слишком мал для них.

Их, к слову, немало. И я имею в виду реальнодо хрена. Штук пять наград «Самый ценный игрок». Награда «Самый прогрессирующий игрок». Таблички лучшего бомбардира — серьезно, лучший бомбардир? Ставлю на то, что это фальшивка. Турнирные медали. Награда тренера — без сомнений, эту он получил через взятку. Коллекция шайб. Награда за спортивное поведение. Да за какие такие, блять, заслуги он получил такую награду? Он же очевидно тот еще злопамятный ублюдок.

Порой он ведет себя настолько беспечно, что я почти ведусь на это, но потом он показывает свое истинное лицо как законченный садист.

Мудак.

Я сажусь на его кровать, и матрас прогибается под моим весом.

Здесь все пахнет им. Простыни, подушка. Чистым древесным мылом и чем-то металлическим и теплым, — от чего в моей груди не должно твориться что-то странное.

Комната дышит тем тихим, обжитым теплом, которого у меня никогда не было ни в одном из моих домов, — боже, откуда у меня эта смехотворная сентиментальность?

У меня реально никогда не было настоящего дома.

Когда мои родители были в браке, меня сильно изводили их ссоры, но я мог назвать это место своим домом. Потому что по крайней мере тогда меня окружали оба родителя, которые души во мне не чаяли каждый по-своему. Но вот дом мамы был как сущий ад на земле. А потом я вернулся домой к отцу.

После чего все уже никогда не было прежним. Никогда.

В последнее время я зависаю в квартире у Джуда, но мы оба знаем, что это временное и едва обжитое жилье. Мы проводим больше времени за его пределами, чем в нем.

И там нет ничего… подобного. Чем быэто ни было.

В каждом уголке дома Маркуса живет любовь и тепло, которых я никогда не испытывал. Несмотря на облупившиеся углы и царапины, здесь повсюду видны следы счастливо проведенного детства — вроде стены, где Джун отмечала рост Маркуса рядом с его возрастом и рисовала бесчисленные сердечки.

Моя мама никогда бы подобного не сделала. Нет, она меня любила, наверное, даже больше, чем отец. Но ее привязанность ко мне колебалась в зависимости от настроения.

В один день мы могли ходить по магазинам, наряжаться в разные образы и петь на весь дом, а на следующий — она беспробудно пила, ворчала и без умолку ныла.

Ныла, ныла и, блять, ныла.

Интересно, Джун тоже причитала на Эндрю?

Надеюсь. Потому что я и без того стал ненавидеть этого ублюдка Маркуса еще сильнее, как переступил порог его дома и увидел, в каких привилегированных условиях он рос.

Конечно, я, может, и богаче, но у него есть нечто куда более ценное, чем деньги.

Родитель, который защищал его, когда ему нужна была эта защита.

Я заваливаюсь набок на матрас, глядя на письменный стол Маркуса перед собой.

Это… странно.

Меня не должно здесь быть, — в доме Маркуса, в его постели. Но я лишь глубоко вдыхаю его запах и ненадолго прикрываю глаза.

Всего на секунду.

Совсем немножко.

Темнота.

Все такое… темное.

Даже звезды, которые раньше сопровождали меня, исчезли, их неоновый свет погас в черном тумане, который засасывает меня на дно.

Плотная волна дыма обдирает мне горло, и желудок сжимается в ответ, готовый вывернуть мое нутро прямо на пол.

Но я не могу пошевелиться.

Мое тело словно сделано из тяжелого цемента, который продолжает тянуть меня вниз.

Я открываю рот, чтобы закричать, но не издаю ни звука.

Лишь тишина.

И темнота.

Ее так много. Слои за слоями кромешного мрака забиваются мне в глотку, невидимые руки душат меня.

Я не могу дышать.

Со стороны двери доносится скрип. Этот пугающий писк тихий, но он дробит мои кости.

Бешеный стук «тум-тум-тум» прорывается сквозь тишину. Он слишком быстрый, слишком громкий, и я пытаюсь закрыть уши руками.

Нет. Он доносится не снаружи.

Он исходит из моей грудной клетки.

Отчаянная барабанная дробь в ребра усиливается с каждым выдохом, оседающим паром в воздухе.

Нет.

Я пытаюсь бороться с темнотой, вырваться, но залитый в мое тело цемент намертво приковывает меня к месту. Я вижу собственные конечности, но моя кожа натянулась и находится где-то далеко, паря в пустоте.

Руки и ноги мне не принадлежат.

Я сам себе не принадлежу.

Темнота начинает шевелиться, превращаясь в удушающее присутствие — тяжелую бархатную штору, наброшенную мне на лицо. Ее тяжесть перекрывает дыхание, к горлу резко подкатывает тошнота, но меня не тошнит.

Яне могу.

«Тум-тум-тум» ускоряется, превращаясь в хаотичный ритм паники. В ушах больше не бьется мое сердце. Это звук молотка, вбивающего гвоздь в мягкое дерево. Звук, скребущий изнутри моего черепа.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Мамочка.

Папочка.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, помогите мне дышать.

Я не могу… дышать.

Я кричу, но из горла вырывается лишь тихий, жуткий хрип.

Звезды медленно возвращаются на потолок, разгораясь ярче, и я вижу, как они свешиваются ко мне.

— Заберите меня с собой, — шепчу я мысленно. — Я хочу уйти с вами.

Я взлетаю выше, к звездам, наблюдая за происходящим сверху, пока маленькое тело — бесполезная оболочка, которую я оставил позади, — едва заметно содрогается. Ужас горячим комком сворачивается в той полости, где должно быть мое сердце, но он ощущается где-то далеко, приглушенный темнотой.

— Все в порядке. Это происходит не с тобой, — шепчут звезды голосами, похожими на мой, только более холодными, нечеловеческими. — Ты лишь наблюдатель. Ты в безопасности.

Я закрываю глаза в темноте, — свои настоящие глаза, что существуют вне лежащего на кровати тела, — и жду, когда апатия поглотит остатки страха.

На мгновение я становлюсь призраком, привязанным к трупу, в ожидании, когда эта нить наконец оборвется.

Но она не обрывается.

А мальчик, похожий на меня, бьется в конвульсиях. Борется, пытаясь сделать вдох.

— Заткнись, — бормочу я. — Заткнись нахрен. Перестань бороться. Если будешь сопротивляться, станет только больнее.

Его большие зеленые глаза, которые я еще не убил, смотрят на меня снизу вверх, наполняясь слезами.

— Помоги мне, — говорит он тихим, затравленным хрипом. — Скажи маме и папе, чтобы они помогли мне.

— Никто тебе не поможет. Просто лежи смирно и терпи.

— Мама поможет мне.

— Мама бросила тебя, потому что ты не мог, блять, заткнуться и терпеть. Она покончила с собой из-за тебя!

— Не-е-ет.

— Да. Это все твоя вина, ты, бесполезный идиот.

— А к-как же папа?

— Ему на тебя плевать. Ты никому не нужен, ничтожество. Никому.

Слеза скатывается по его щеке, и он перестает сопротивляться, перестает двигаться, когда окутанная черным фигура нависает над ним.

— А как жеты? — шепчет мальчик, пока черный дым почти полностью поглощает его. — Ты не можешь нас спасти?

В тишине раздается громкий скрип, и я вскакиваю, хватая черную фигуру за горло.

— Сдохни! — кричу я. — Сдохни, блять!

Она извивается подо мной, но сегодня я избавлюсь от нее раз и навсегда. Больше никогда не будет темноты, никаких кошмаров, никакого гребаного белого шума…

— П-Престон, это я… — рука хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю, когда до меня доходит знакомый голос.

Мои конечности обмякают, когда мир вокруг меня проясняется.

Вместо своей комнаты в доме мамы я оказываюсь в небольшой спальне с серыми простынями. Вместо того чтобы лежать, я сижу верхом на Маркусе, обхватив обеими руками его горло.

Его лицо покраснело, на шее вздулись вены от того, с какой силой я его душил.

Я отпускаю его, мои руки дрожат, и отшатываюсь назад так быстро, что едва не падаю на спину. Маркус перехватывает мою руку и рывком тянет на себя, прежде чем я успеваю удариться головой о пол.

— Отпусти меня! — я отбиваю его руку, пока по моей коже бегут мурашки.

И не от его прикосновения, а от своего собственного.

Мои руки покрыты черными пятнами от той темной фигуры из кошмара.

Маркус их не видит, но я вижу. Они липкие и пахнут удушливым ароматом табака вперемешку с мятой.

И я не хочу касаться Маркуса этой грязью.

Я отползаю в угол, пока моя спина не вжимается в стену, а затем подтягиваю колени к груди.

Вдох.

Выдох.

— Дыши, — говорю я себе. — Просто, блять, дыши.

Перестань быть блядской тряпкой.

Маркус сидит на краю кровати, внимательно наблюдая за мной

— Тебе что-нибудь нужно?

— Какого хрена я здесь делаю? — я смотрю на него так, словно оказался в параллельной вселенной.

Когда я вообще приехал к Маркусу? Я же был в доме мамы.

Мой воспаленный мозг прогоняет по кругу всевозможные образы, но объяснения этому все равно не находит.

Я чуть его не убил.

— Ты заснул пару часов назад, — говорит Маркус спокойным, ровным голосом. — Я зашел забрать кое-какую одежду и увидел, что тебе явно снится кошмар, поэтому попытался тебя разбудить.

Мои губы приоткрываются, когда в память хлынули воспоминания.

Я заснул в комнате Маркуса.

Я, человек, которыйникогда не спит в незнакомых местах, даже в доме Кейна, заснул здесь? И маниакально не проверил все замки, как делаю обычно.

Как…?

В этом нет никакого смысла.

— Больше так не делай, — шепчу я, отпускаю колени и заставляю себя сесть ровнее.

— Не делать чего?

— Не буди меня. В следующий раз я реально могу тебя убить, — я киваю подбородком на красные следы пальцев на его шее и морщусь.

Он склоняет голову набок, и я замечаю, как его большой палец перестает постукивать по среднему.

— Думаешь, меня это испугает?

— Да, когда ты будешь мертв.

— Ты не сможешь меня убить, Престон.

— Я мог сделать это только что.

— Нет. Я бы отбился. И не сделал этого только потому, что решил, что лучше прибегнуть к более мягкому подходу.

Я прищуриваюсь.

— Почему?

— Предполагаю, тебе не нравится, когда тебя ограничивают или трогают, потому что ты начал проявлять агрессию, когда я попытался перехватить твои руки. Так что я подумал, что отвечать на твою агрессию силой — только сделать хуже.

Мои губы приоткрываются. Как он вообще… так быстро это понял?

— Но я же душил тебя, — шепчу я.

Его губы изгибаются в игривой ухмылке.

— Не в первый раз. Я уже привык, что ты ходячая катастрофа.

Я ошарашенно смотрю на него, сглотнув так громко, что звук эхом раздался по комнате.

И тут до меня доходит. Я категорическине могу понять этого человека.

Вообще.

На его месте я бы избавился от себя еще целуювечность назад. И все же, даже видя меня на самом дне, в мой самый постыдный момент, он все еще здесь.

Более того, он даже кажется… очарованным. Влюбленным.

И этот взгляд до усрачки меня пугает.

Потому что, кажется, я могу к нему привыкнуть.