Престон

Сколько себя помню, в моей голове всегда стоял этот гул.

Громкий, вечно погребенный в сознании вой, таящийся за каждым словом, каждым действием и каждым мгновением бодрствования.

Мы с моим мозгом называем это помехами.

Знаете, то самое чувство, когда слышишь собственные мысли. Вроде потока сознания, словно ты разговариваешь со своим альтер эго, прежде чем заговорить в реальном мире.

Только вот у меня этот гул громкий и никак не затыкается, даже во сне. Это время — его игровая площадка.

Давай сделаем кошмары Престона максимально остросюжетными, — говорят помехи мозгу, переключая каналы и дергая за ниточки, будто я марионетка.

Иногда мне кажется, что помехи и мой мозг — это одно и то же.

Потому что я уж точно не хочу жить с этим постоянным раздражающим гулом, который никогда не утихает, если только я не под сильными таблетками.

И под сильными я имею в виду дозу, от которой едва могу двигать своими вялыми конечностями.

Убить помехи — значит убить мой мозг или заглушить его настолько, что он не сможет издавать ни звука.

Именно это я и сделал сегодня вечером, проглотив сильнодействующую таблетку, — для особо тяжелых приступов.

Джуд бы меня прикончил.

Кейн, наверное, тоже.

Им не нравится, когда я принимаю эту херню, а их нет рядом.

Джуд, скорее, погоняет со мной на байках или устроит очередную кровавую бойню, чем будет смотреть, как я превращаюсь в зомби.

— Тебе ведь это тоже не нравится, — сказал он мне, когда я спросил, почему он так против моего волшебного зелья, приготовленного, ни много ни мало, его братцем. — Тебе явно некомфортно от этих таблеток, потому что они практически полностью стирают твои границы и делают беззащитным, а это неизбежно спровоцирует твои травмирующие воспоминания.

— Вся суть особых таблеток Джулиана в том, что я ничего не чувствую, так что технически никакого травмирующего дерьма не происходит.

— Технически не значит полностью, — он схватил меня за плечо. — Я хочу быть рядом, когда ты их принимаешь, Прес. Так ты будешь знать, что под моим присмотром никто тебя, блять, не тронет.

— Не драматизируй.

— Пообещай мне.

— Оу, ты настолько сильно меня любишь?

— Пообещай, Престон.

— Ладно.

Естественно, я нарушил это обещание, но, эй, технически я не принимал их без присутствия посторонних. Я намекнул доктору Дюре, что сегодня мне понадобится костыль. Ну, знаете, чтобы пережить кое-какую годовщину, которую я ненавижу всеми фибрами своей души.

— Как насчет того, чтобы позвать твоих близких, Престон? — проболтала она. — Например, Джуда? Кейна? Твоего отца?

Джуда точно нет. Он разбирается со своим собственным дерьмом и в последнее время выглядит как ходячий мертвец, да и я уже не ребенок.

До Кейна не дозвониться, — он гоняется за Делавер в другом штате. Этот чувак даже пропустил игру, а это настоящее богохульство, которое должно быть занесено в учебники по истории.

Что касается отца, я лучше подавлюсь собственной блевотиной, чем позволю ему увидеть меня таким.

Он и без того считает меня самым неудачливым неудачником из всех когда-либо живущих, и подтверждать его теории я не собираюсь. Большое спасибо.

Он без остановки звонит мне с самого утра и, наверное, уже послал Ленина притащить мою задницу обратно, но здесь им меня не найти.

На вершине утеса.

Я припарковался так близко к краю, что чувствую, как ветер раскачивает машину, пока я делаю глоток из бутылки моего любимого «Jack Daniel's».

Потому что Джуд прав, я не полностью слетел с катушек — по крайней мере, пока — и алкоголь помогает приглушить этот скрежещущий звук, скребущий по краю моего сознания.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Снова и снова он имитирует безжалостный вой ветра в темной пустоте.

Это похоже на заевшую в голове песню, — резкую и неправильную, от которой я не могу избавиться, сколько бы ни заливал в горло алкоголя.

Я достаю из кармана зажигалку. Она блестящего черного цвета, и на ней серебристым цветом, сияющим в мягком свете машины, выгравированы инициалыВ.Д.А.

Валери Д. Армстронг.

Все свое детство я смотрел, как мама использует эту зажигалку, чтобы поджигать свои изящные сигареты. Она говорила, что это был подарок отца перед тем, как он ее бросил.

— Ты была очень озлобленной женщиной, ма, — усмехаюсь я, и мой голос звучит так, будто доносится из-под воды. — До самого конца ты так и не признала, что вы с отцом просто не сошлись характерами.

Она была французской светской львицей, обожавшей роскошный образ жизни и хорошее вино. Он был… ну, отцом. Никогда не улыбался так часто, как она, никогда не любил жизнь так сильно, как она. Никогда спонтанно не пел дома.

Наверное, и деньги никогда так сильно не любил. Власть — да. Деньги — нет. Для него они на самом деле не имеют никакого значения.

Он в них родился; она — нет. Позже я узнал, что она пробивала себе путь наверх после того, как сбежала от тяжелого детства во Франции, о котором никогда не рассказывала.

Мама была красивой — и передала свою неземную внешность мне. После развода она обнаружила на своем пороге бесчисленное множество мужчин, готовых одарить ее роскошным образом жизни.

Но что бы у нее ни было, этого всегда было… недостаточно.

Отец дал ей особняк, чтобы мы в нем жили, а также платил щедрые алименты. Мама говорила, что он не дал нам даже ноль целых пять десятых процента своего состояния и что он просто недостаточно сильно нас любил, потому что хотел избавиться от нас и завести новую семью.

Мужчины, которые появлялись в ее жизни после моего отца, никогда не могли сравниться с ним в богатстве или власти, и хотя она получала от них все, что хотела, все равно не была довольна. Мне приходилось выслушивать ее жалобы, пока она топила себя в бутылке своего любимого вина.

Недостаточно богаты. Недостаточно щедры. Простонедостаточно.

Даже если бы она вернулась к отцу — которого ненавидела, потому что он был единственным мужчиной, сказавшим ей «нет», — через некоторое время она бы стала недовольна и им.

Именно это и стало причиной их развода. Она постоянно требовала от него большего, придиралась и регулярно затевала ссоры. Во время своих пьяных выходок орала на весь дом, будя меня.

Я часто наблюдал из-за угла лестницы за их бесконечными ссорами.

Пока отцу это не надоело, и он не отпустил ее.

Она так и не простила его за это. До самого дня своей смерти.

— Он — причина, по которой я стала такой, — сказала она мне однажды, плача над собственной блевотиной после того, как я засунул пальцы ей в рот.

Вот чему я научился, когда она сильно напивалась. Мне приходилось вызывать у нее рвоту, затем отводить в ее комнату и помогать мыть голову. После этого я укладывал ее в постель, пока она бормотала слова, которые я не мог разобрать.

— Я люблю тебя, Престон, ты ведь знаешь это, да? — она шмыгнула носом и погладила меня по волосам. — Mon petit chou… mon trésor.

Мой милый малыш.

Мое сокровище.

Именно так она меня всегда и называла.

Именно это заставляло меня оставаться рядом с ней, хотя иногда она была слишком погружена в жалость к себе, пьянство и погоню за кайфом, который так и не наступал.

И когда она наконец увидела меня в ту ночь ровно пятнадцать лет назад, сломанного и просто… пустую, блять, оболочку, она не смогла этого вынести.

Я откидываюсь на сиденье машины, глядя на зажигалку.

Образы того дня вспыхивают короткой молнией.

Челюсть ноет, пока уши наполняет приглушенное, сдавленное кряхтение, а от запаха одеколона и резкой мяты меня тошнит. На мне лежит кирпич, полностью лишая меня возможности двигаться.

Но все в порядке.

Потому что я смотрю в потолок, на те маленькие звездочки в моей комнате. Иногда они похожи на меня: далекие, оторванные от реальности и просто… не здесь.

Не знаю почему, но вдруг мой омертвевший взгляд устремляется на дверь. Раньше я смотрел на эту дверь неделями.

Когда этот кирпич пришел в мою комнату в первый раз и я не мог дышать.

— Maman? — по глупости позвал тогда ее я, думая, что она пришла проведать меня.

Но это была не мама.

Не в тот раз.

И не в следующий.

Наверное, какая-то часть меня знала, что когда-нибудь она придет за мной.

Она поймет.

Почувствует.

Джуд говорит, что мамы все знают. Мамы должны все знать.

Она спасет меня.

Я ждал и ждал, и наконец она пришла.

Сегодня.

Стоит прямо здесь в своем белом шелковом халате, и ее лицо становится почти такого же цвета, как ткань.

Я всегда хотел, чтобы мама пришла, но в этот момент жалею о своем желании.

Я никогда не видел такого взгляда в маминых глазах. Даже в тот день, когда уходил с ней из отцовского дома, даже когда умерла ее подруга.

Ее красивое лицо бледнеет, глаза становятся пустыми, она неудержимо дрожит, а по ее щекам стекают две дорожки слез.

Моя мама плачет, и все, чего я хочу — это подойти к ней.

Помочь ей.

Но я не могу пошевелиться.

Все, что я могу делать — это смотреть, как она идет ко мне, ноги едва держат ее, а слезы стекают по щекам на шею.

Одним движением она хватает лампу с тумбочки и разбивает его — тот кирпич, что лежал у меня на груди.

С такой силой, с таким ревом, что режет мне уши, — я до сих пор слышу его во сне.

Он оглушил меня до конца моих дней.

Она разбивает его, и он падает вперед, ударяясь головой об изголовье кровати, а затем валится набок на пол.

Мама сжимает меня в объятиях и безутешно рыдает.

— Прости, — говорит она голосом, вперемешку с икотой. — Pardonnez-moi, mon chou9… мне так жаль… так жаль.

Она повторяет это снова, и снова, и снова на английском, на французском — в основном на французском, — и ее слова едва слышны.

Но это не важно. Потому что мама наконец-то спасла меня.

Я крепче обнимаю ее, зарываясь носом ей в грудь, пока она прижимает меня к себе.

От мамы пахнет вином и ее нежным жасминовым парфюмом. Безопасностью и любовью.

— Все в порядке, — шепчу я. — Я в порядке, ма. Перестань плакать, пожалуйста.

Но она начинает только сильнее плакать, ее рыдания эхом разносятся в воздухе.

Не знаю, сколько мы так просидели, но в конце концов она выносит меня из комнаты, запирает ее на ключ и отводит в свою.

Но не перестает плакать, ни когда ведет меня в душ и моет, ни когда укладывает в постель и целует в лоб.

Она вытирает глаза, но накатывает новая волна слез, и она снова срывается.

Я вытираю ее слезы.

— Pleure pas, Ma. Je t'aime10.

— Je t'aime plus fort, mon petit trésor11.Теперь мамочка все знает. Засыпай. Мамочка со всем разберется.

— Правда?

— Правда.

— Споешь мне колыбельную?

— «Fais dodo»?

Я радостно киваю.

— Да!

Она крепко прижимает меня к своей дрожащей груди, ее пальцы гладят мои влажные волосы. Голос наполняет комнату и мои уши, как мои самые любимые воспоминания.

— Fais dodo, mon petit trésor12 …

Это был последний раз, когда я видел свою мать.

Живой, по крайней мере.

На следующий день я проснулся и увидел у своей постели отца.

Он тоже обнял меня с этим виноватым выражением лица. Похожим на то, что было у мамы.

Мне это не понравилось.

Мама и отец никогда так часто меня не обнимали. Особенно отец.

Тогда я понял, что причиной тому была смерть мамы в результате несчастного случая.

Это был не несчастный случай — она покончила с собой, проглотив огромную дозу таблеток.

В записке, которую я потом нашел, было написано лишь: «Мне жаль, Престон. Очень жаль. Надеюсь, однажды ты меня простишь».

Годы спустя, когда я начал отбиваться от рук, ту записку мне отдал не отец, а бабушка, — потому что она ненавидит меня за то, что я такой неудачник.

Протягивая мне эту записку, она сказала:

— Ты уже убил свою мать. Даже не думай разрушить жизнь еще и своему отцу.

Отец до сих пор думает, будто я верю, что мама умерла от отравления алкоголем — именно эту версию он мне подсовывал. Наверное, не хочет, чтобы я винил себя в ее смерти.

А может, просто переживает о репутации семьи.

Впрочем, это не важно. Потому что, было ли это отравление алкоголем или самоубийство, я знал, что причиной был я.

Она сказала, что со всем разберется, и выбрала такой путь решения проблемы.

Потому что она не могла мне помочь.

Никто не мог.

Ни мама, ни отец.

Ни врачи.

Ни таблетки.

Ну, таблетки хотя бы могут заставить меня утонуть.

На какое-то время.

Моя хватка ослабевает, бутылка алкоголя падает рядом с пассажирским сиденьем и разливается по земле.

Я знаю, что должен потянуться за ней, но мое тело парит, как те звезды на потолке моей детской спальни.

Парит, и парит, и…

Исчезает.

Как моя мама.

Может, мне стоит пойти поговорить с ней.

Эй, мам. Почему ты меня бросила?

Ты говорила, что отец бросил меня, а ты никогда так со мной не поступишь, так почему…?

Неужели я настолько отвратителен?

Неужели я настолько… уродлив?

Если я спрыгну с этого утеса, возможно, найду ее на дне, и тогда она расскажет мне, почему так сильно испугалась, когда увидела меня.

Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы запер дверь, чтобы она ничего не увидела и не решила меня бросить.

Я был бы тише — самым тихим, — даже если было больно. Даже если я не мог дышать.

Я бы… избавил ее от необходимости видеть меня таким.

Экран моего телефона загорается, и я хватаю его вялыми движениями и дрожащей рукой.

Джуд?

Не плохо бы ему найти меня, иначе я без шуток спрыгну в этой машине с утеса.

Вместо Джуда я вижу на экране другое имя. То самое, которое так драматично записал как «Ублюдок, Который Меня Заблокировал».

Мне стоило отклонить вызов, но я провел пальцем по экрану, чтобы ответить, и включил громкую связь, потому что мне лень подносить телефон к уху.

— Ты купил мне мотоцикл вместо того, чтобы поговорить со мной? — спрашивает он, как только я отвечаю.

— Хм-м.

— А просто нормально поговорить вместо того, чтобы швыряться своими деньгами, слабо?

— У меня есть только деньги.

— Говоришь как мой отец.

— Приветики, проблемки с папочкой. Давай создадим группу эмоциональной поддержки.

Он замолк, так что я подумал, что он в очередной раз меня заблокировал. Именно это он и делал последние две недели.

Просто действуя мне на нервы, блять.

Он заставил меня привыкнуть к той хуйне, которую сам же и начал, а затем выбил почву у меня из-под ног.

Я знаю, что мне должно быть плевать. Именно я всегда его отталкивал. И я должен радоваться, что он наконец-то оставил меня в покое.

Но последние две недели я чувствовал себя настолько опустошенным, что даже сеансы избиения от Ленина не смогли заполнить эту пустоту.

И все потому, что этот мудак стер меня, будто меня никогда и не существовало.

Это так меня уничтожило, что я сам еще не до конца пришел в себя. Да, я знаю, что это мои патологические проблемы с привязанностью, но к Маркусу у меня их быть не должно.

Он — никто.

— Что случилось? — спрашивает он, и его голос теряет прежнюю резкость.

— Ничего. Просто охрененно провожу время с девчонками, с которыми трахался, а их, к слову, до хрена. Какой еще Маркус? Не знаю такого.

— У тебя голос какой-то другой.

Я смеюсь, но даже на это уходит слишком много сил.

— Я просто под кайфом.

— Где ты?

— А что, приедешь меня спасать? Вау. Я тронут, думал, ты только блокировать меня умеешь.

— Где ты, Престон?

— На утесе с видом на Грейстоун-Ридж. Отсюда видно ве-е-есь город. Воу, — я смотрю на размытые огни. — А мама больше это видеть не может.

С его стороны слышится какое-то движение.

— Почему?

— Она мертва, гений. Самоубийство, потому что я неудачник.

— Ты? Неудачник? Я думал, ты лучший человек, когда-либо рожденный на свет. Божий дар человечеству.

— Херня. Просто повторяю это каждый раз с надеждой, что когда-нибудь сам в этот бред поверю.

Блять, зачем я ему это рассказываю?

С другого конца провода доносится звук мотора, и я замолкаю.

— Это тот самый мотоцикл?

— Да. Хочу опробовать его, прежде чем верну тебе.

— Не возвращай. Я сжег твой байк, но ты в ответ не стал трогать мою тачку, так что… да. Джуд сказал, что этот мотоцикл был твоим единственным средством передвижения.

— И тебе стало меня жаль?

— Возможно.

— Будешь швырять в меня деньгами каждый раз, когда захочешь извиниться?

— Если хочешь.

Я прислоняюсь к рулю, повернув голову набок, чтобы смотреть в телефон. Затем увеличиваю громкость на максимум, потому что от звука его хриплого голоса мне кажется, что я снова парю среди тех звезд.

Может быть, на этот раз это крошечное чувство безопасности не исчезнет, как мама.

— Будешь моим папиком? — спрашивает он с легкой улыбкой в голосе.

— Конечно.

— Я очень дорого тебе обойдусь.

— Я богат, могу тебя себе позволить.

— Мне не нужны твои деньги, малыш.

— Тогда что тебе нужно?

— Ты.

Мое сердце сжимается, и я хмурюсь. Надо будет потом попросить врачей изучить эту херню. Может ли у человека быть рак сердца?

Сбой в его работе?

— Я думал, между нами все кончено, — шепчу я едва слышным голосом.

— А ты этого хочешь?

— Ты сам все закончил, мудак. Но я знал, что ты вернешься. Ты ведь не можешь устоять передо мной, да?

— Не могу.

Я сглатываю и молчу. Я сказал это лишь для того, чтобы спровоцировать его, но от этого тихого слова у меня все внутри переворачивается.

Господи.

Дело ведь не только в этих таблетках, да?

— Престон? Ты здесь?

— Хм.

— Если я вернусь к тебе, то на этот раз все должно быть иначе.

— Как иначе?

— Ты не можешь вечно прятаться от меня в надежде, что я буду довольствоваться жалкими крупицами тебя.

— Это просто секс, Маркус. Зачем ты все усложняешь?

— Усложняю?

— Да, усложняешь. Чувства — это, блять, штука сложная. Разве мы не можем… — я тяжело дышу. — Просто оставить все как есть?

— Нет.

— С хрена ли?

— Потому что я тебе не мальчик по вызову. Ты не имеешь права выбрасывать меня, как только прекратишь пользоваться.

— Но именно это мы и делаем! Ты также относишься ко мне.

— Нет.

— Н-нет?

— Именно. Нет. Я хочу от тебя большего.

— Нет.

— Да.

— Ты даже не знаешь меня. Ты не знаешь, что я… — не существую.

Я перестал существовать уже очень давно. Просто Престон без души. Престон — неудачный перезапуск. Престон, сделанный из ничего.

— Не знаю чего?

Слова застревают в горле, так и не выходя наружу.

Воздух густеет. Это больше не воздух — это вода. Плотная и медленная, она скользит по моему горлу при вдохе. Мое тело движется сквозь нее вяло и неправильно, мир приглушен, будто все происходит под водой.

Телефон выпадает из руки и со стуком падает на землю. Я пытаюсь дотянуться до него, но не могу пошевелиться.

Не могу.

Меня затапливает густая, мутная вода, а в голове вспыхивают помехи.

— Престон?

Я не могу дышать.

— Блять… Престон, ты меня слышишь?

Я открываю рот, но вырывается лишь сдавленный звук, пока я захлебываюсь водой, заполняющей горло.

— Престон! Скажи что-нибудь.

Держись подальше.

Держись от меня, блять, подальше.

Я смотрю вверх и почти вижу их — те звезды, среди которых когда-то парил.

Звезды, на которых я видел лица мамы и отца, надеясь, что они придут и заберут меня.

Помоги, мамочка.

Помоги, папа.

Помогите.

Мне больно.

Помогите.

Мне оченьбольно.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне дышать.

Я хочу… дышать.

— Mon trésor …

Я задыхаюсь от воды, пока мама стоит перед машиной в своей белой ночной сорочке, а по ее щекам текут слезы. Она в темноте, едва различимая среди теней.

Дрожащим пальцем я откидываю крышку зажигалки, чтобы лучше ее разглядеть.

Она выпадает из моей руки, и меня окружает небольшой огонь, его жар лижет мои щеки.

— Мам, я здесь. Мам…

— Прости, — шепчет она, протягивая ко мне руку. — Мне так жаль.

— Все в порядке… Я могу жить с тобой, мам. Отец меня не любит, так что мы можем любить друг друга…

Ее слезы превращаются в кровь, капающую на ключицы, окрашивая сорочку в красный цвет.

— Мам…

— Если бы ты не родился, я бы не умерла.

— Мам…?

Ее лицо становится сплошь красным, и я кричу, вжимая педаль газа до упора.

— Мам!

— Престон!

Моя голова резко дергается в сторону, перед глазами все размывается, когда меня ослепляет яркий свет.

Ко мне устремляется рука и открывает дверь, затем меня выдергивают наружу с такой силой и резкостью, что я не понимаю, что происходит.

Я лежу на чей-то мускулистой груди, сильные руки обхватывают меня со спины, когда в воздухе эхом разносится громкий взрыв.

Мой затуманенный взгляд направлен назад, на взрывающуюся машину.

Мою машину.

Ту, в которой я сидел несколько секунд назад.

Оу. Я что, чуть не умер?

— Ты в порядке? — рука в перчатке хватает меня за щеку, привлекая мое внимание к мужчине, который меня вытащил.

Маркус.

Мы полусидим на земле, я практически придавил его своим телом, пока вокруг нас, словно звезды, кружат тлеющие угли.

Его глаза под шлемом блестят редкой тьмой.

Он приехал.

И… не ушел.

Я вяло толкаю его шлем, и он снимает его, бросая на землю.

— Престон, ты меня слышишь? — одна его рука гладит меня по лица, а другая слегка встряхивает, запах кожи возвращает меня в настоящее.

Он правда здесь?

Я едва поднимаю дрожащую руку, затем запускаю пальцы в его влажные темные пряди и вдыхаю его аромат. Кожа и безумная интоксикация.

Ох.

Я могу дышать.

Вода исчезла, помехи приглушились, и я просто… больше не парю.

Разве это возможно?

— Престон? — спрашивает он, внимательно разглядывая меня, а я смотрю, как шевелятся его влажно блестящие губы.

Ему нужно хоть что-то сказать. Но он молчит. Просто сидит на земле, его грудь тяжело поднимается и опускается, а взгляд прикован к моему.

— Ты здесь… — невнятно бормочу я, едва слышно.

— Я здесь.

Это реальность. Я могу прикоснуться к нему. Он не часть шума, или помех, или гребаных уголков моего разума.

— Я тоже здесь, — шепчу я.

— Здесь.

— Правда? — мой пульс срывается, во рту пересыхает, ребра ноют от нарастающего давления в том бесполезном органе, что разгоняет кровь по моим венам.

Он придвигается ближе, и расстояние между нами сокращается, просто растворяясь в воздухе. С какого хрена он исчез из моей жизни на целые недели, а я ничего не сделал?

— Ты пьян, Престон.

— И под таблетками, так что уже похрен.

И тогда я впиваюсь в его губы.

Это не огонь и не фейерверки. Это давление, как гравитация, словно кто-то вскрыл мою грудную клетку и насильно впустил туда свет.

Он на вкус как искушение и настоящий воздух. Как плохие решения, окутанные дымом. Как грех, покрытый кровью.

И я изголодался.

Я сжимаю его волосы в кулаке, углубляя поцелуй, захватывая его язык. Маркус издает глухой рык, хватая меня за затылок и притягивая ближе, чтобы целовать еще жестче, словно ему все мало.

Словно он, как и я, наконец-то можетдышать.

На одну невероятную секунду я перестаю слышать помехи.

Только его дыхание. Только мое.

Толькоэто.

— Блять, — он отрывает свои губы от моих, и именно тогда я понимаю, что приближается звук мотора.

Маркус помогает мне подняться, меня качает, но мой взгляд все еще прикован к его губам. Мне… нужно еще.

Хотькапельку.

— Я написал Кейну, пока разговаривал с тобой. Так что это, скорее всего, он или Джуд, — говорит он, но я не слышу его, меня словно тянет к нему магнитом.

Он коротко касается своими губами моих, а затем отстраняется, прежде чем я успеваю нормально поцеловать его, и между моих ребер расцветает боль.

— Не думаю, что нам нужны лишние проблемы, — он придерживает меня, его пальцы ненадолго задерживаются на моей руке. — Я тебе напишу.

— М-м-м.

— Малыш?

— Да? — я наконец смотрю ему в глаза. Теперь он улыбается, и, кажется, эта улыбка мне нравится.

— Ты будешь в порядке?

— Не обращайся со мной как с какой-то принцессой.

— Вот и ты, — он гладит меня по щеке. — Рад, что ты вернулся.

И затем его рука опускается с моего лица, и он слишком быстро испаряется.

Я стою на месте, больше не паря — падаю обратно на землю, пока он надевает шлем и запрыгивает на мотоцикл.

Тот самый, что я ему подарил — после того, как сжег его предыдущий байк, но это мелочи.

Когда мотор ревет, он оглядывается на меня, но я едва могу его разглядеть. Он одет во все черное, шлем скрывает его лицо, но он видитменя.

Всего меня.

Наверное, я выгляжу как сумасшедший псих, весь измазанный грязью, пропахший алкоголем и дымом. Но он не отводит взгляд.

Несколько мгновений сидит на месте и просто… смотрит.

И я тяжело дышу, потому что, какого хрена? Почему я чувствую себя… странно?

Приближается еще один рев мотора, и Маркус срывается с места, словно пуля в ночи, как раз в тот момент, когда в мою сторону мчится Джуд.

Он останавливается рядом со мной, бросает свой мотоцикл и хватает меня.

Я готов прикончить Джуда за то, что он приехал сюда и прервал, наверное, самое сюрреалистичное переживание в моей жизни.

Секунду назад я был настолько мертв внутри, что чуть не покончил с собой, а в следующую — сквозь меня, словно взрыв, прорвался поток жизни.

Джуд трясет меня и осматривает со всех сторон, задавая вопросы, которые я едва слышу.

— Это твоя машина взорвалась?

— Мне показалось, или это был Маркус?

— Потому что ты сжег его мотоцикл, да?

— Почему у тебя такие огромные зрачки… Престон Арон Армстронг! Ты принял те таблетки, не сказав мне?

Бла-бла-бла.

Все, о чем я продолжаю думать — это тот момент покоя, когда мои губы встретились с губами Маркуса.

И как сильно мне нужно это повторить.

Даже если будет больно.