Престон

Я знаю, о чем ты думаешь, мозг, и клянусь — все не то, чем кажется.

Говорю я… собственному мозгу… а это значит, что мой мозг буквально спорит сам с собой, пытаясь выставить все менее апокалиптичным, чем есть на самом деле.

Потому что как, черт возьми, я должен объяснить самому себе эту катастрофу?

А этоименно катастрофа. Катастрофический пиздец вселенского масштаба.

Сначала у меня случается полноценная паническая атака на глазах у Маркуса из-за моихпроблем. Тех самых, которые доктор Дюре и доктор Фенвик никак не могут решить, потому что вместо медицинских дипломов они, судя по всему, пользуются мудбордами из «Pinterest».

А потом я позволяю тому самому человеку, который стал свидетелем этого прекрасного представления «Престон слетает с катушек в прямом эфире», сделатьэто со мной.

Я даже не знаю, что «это», но оно включает в себя его мощное мускулистое тело, которым он вжимает меня в шкафчик.

Он тяжелый.

А я не люблю тяжесть.

Тяжесть перехватывает горло и щелкает этим болезненным тумблером клаустрофобии — тем самым, который шепчет: тебя заживо раздавят, и ты ничего не сможешь с этим сделать, золотце.

В этом-то и весь смысл быть гетеросексуалом — по идее. Женщины, которых я трахаю, легче. Я могу поднимать их, переворачивать и контролировать каждую секунду процесса. Они не могут меня одолеть. Я им этого не позволяю.

Мои глаза расширяются, потому что… стоп. Маркусу япозволяю.

Я сам выбрал упирать руки в шкафчик, хотя мог дать отпор.

Ударить.

Врезать.

Пнуть.

Он не намного крупнее меня, а драться я умею — по-настоящему, до крови. Я валил с ног стольких парней больше меня, разносил их в клочья и смотрел, как стекленеют их глаза.

Так какого хрена я ничего не делаю? Я реально сам… позволил этому случиться.

Богохульство какое-то.

Попробуй еще раз, мозг. Выдай мне буквально любое другое объяснение этому пиздецу, в который ты нас втянул.

Маркус отстраняется — и вместо облегчения внизу живота вспыхивает что-то странное, сдавливающее и тревожное.

Я все еще чувствую спиной его жар, излучающий мелкие лихорадочные искры, которые скручиваются внутри меня, оседая глубоко внутри.

Воздух становится густым. Наэлектризованным. Мое тело реагирует мгновенно — покалывая, натягиваясь как струна и оживая таким образом, который я категорически не одобряю.

Какого хуя происходит? Серьезно. Я хочу уйти.

Дайте мне запасной выход. Пожарную лестницу. Люк в полу. Что угодно…

Хрясь.

Моя спина дергается, когда рукоятка клюшки впечатывается мне в задницу. Боль взрывается в мышцах, и они сгибаются под ударом.

— Считай, — хриплые нотки его голоса заполняют раздевалку, словно проклятие в форме приказа.

— Что? — я пытаюсь огрызнуться, но на самом деле ощущение от этого удара было настолько охеренным, что меня отвлекает мой возбужденным член.

Хрясь.

Я встаю на цыпочки, вонзая зубы в нижнюю губу, пока стон пытается вырваться наружу, и ему это удается. Частично.

— Два. Считай, — раздается постукивание клюшки о его ладонь. — Дай мне услышать твой голос.

Хрясь.

Я сильнее стискиваю зубы на губе, хотя все мое тело вибрирует от удара, взрывающегося вдоль позвоночника и устремляющегося прямо в член.

Он мгновенно наливается кровью, и моя голова простоотказывается это понимать.

Почему?

Просто… почему?

Его плечо прижимается к моему, я напрягаюсь, но вскоре расслабляюсь. Это всего лишь плечо. Теплое, широкое плечо в сочетании с глубоким, размеренным дыханием, растекающимся по моей спине.

Маркус медленно тянется к моему лицу. Я вижу его большой палец за мгновение до того, как он засовывает его мне в рот, заставляя выпустить нижнюю губу из-под зубов.

И вот его палец у меня во рту, а мой мозг как будто перестает функционировать, не понимая, как я должен реагировать.

Хриплый, низкий голос Маркуса пробирается мне в ухо, словно древнее заклинание.

— Не делай так. Пойдет кровь.

Мои губы дрожат вокруг его пальца.

Хотя в этом-то и весь смысл этого сюрреалистичного опыта. Я истекаю кровью и испытываю боль ради его и своего собственного извращенного развлечения.

Его палец выскальзывает из моего рта, и тяжесть его тела за спиной исчезает. Не успеваю я осознать эту потерю, как прилетает новый удар.

С моего языка срывается стон, и я уже готов вонзить зубы…

— Не смей, — его приказ рассекает воздух резче удара. — Дай мне услышать твой голос, малыш.

Почему?

Нупочему?

— Считай для меня, хорошо?

— Ч-четыре, — шепчу я, а затем тут же поджимаю губы, потому что это былне я. Этот распутный, хриплый, нуждающийся голос не может принадлежать мне.

Под присягой буду это отрицать.

— Хороший мальчик.

То, как он это промурлыкал, посылает мощный разряд прямо в мой и без того ноющий член, заставляя его твердеть с такой скоростью, что пора вызывать неотложку.

Я пытаюсь возмущенно фыркнуть, но звук застревает в горле и превращается в стон, когда он наносит еще один удар, ближе к верхней части бедер.

И, господи боже, — я хочу уйти. Потому что какого черта это ощущается настолько хорошо?

Не просто хорошо. Больше, чем хорошо.

Хорошо настолько, что переворачивает жизнь.

До экзистенциального кризиса.

Я никогда в своей чертовой жизни не был настолько возбужден.

И это меня пугает, потому чтокакого хрена, я?

Существуют разные уровни возбуждения, и, судя по всему, я только что разблокировал «Хорни-Про Макс», и с кем — с Маркусом Осборном?

Это чересчур. Слишком.

Я хочу сдаться.

Друзья.

Вот слово, которое все это остановит. Я смогу уйти и больше никогда не возвращаться.

Вместо этого…

— Пять, — голос срывается, потому что задница пульсирует от боли.

Забудьте о том разе, когда он шлепал меня рукой, — это были детские шалости.

Сейчас? Сейчас все куда жестче.

Боль проникает под кожу и заполняет эту долбаную пустоту внутри меня, пока не начинает переливаться через край.

Я хочу боли.

Еще.

Всю, без остатка.

Даже если неделю не смогу сидеть.

Поэтому, когда прилетают еще два удара, я тяжело дышу, стону, и мое дыхание содрогается, когда я шепчу:

— Шесть… семь.

Запахи дерева и пота наполняют мои легкие, пока я растворяюсь в жжении, позволяя ему скручиваться в каждом нерве.

И вот в чем весь пиздец — я не просто терпимо это принимаю. Яподаюсь навстречу.

Желаю этого.

Умоляю.

Просто… больше.

Стук клюшки о пол отдается эхом в ушах, прежде чем две большие ладони сгребают мои ягодицы.

— Унгх… блять! — выдыхаю я со стоном, когда горячая кожа вбирает в себя касание его прохладных рук.

— Полегчало, малыш? — его голос у моего уха звучит гладко, как мед, но при этом хрипло, пока его пальцы вминаются в истерзанную плоть.

Я кошусь вбок, и мои губы приоткрываются, когда я мельком замечаю выражение его лица. Мрачное, безумное, словно он гребаный хищник на охоте.

Его дыхание глубже, не такое сбитое или рваное, как мое, но определенно не похожее на обычного мудака Маркуса, который, кажется, относится ко всему несерьезно. Или, по крайней мере, притворяется.

И мне это нравится.

Я хотя бы не единственный, кто ведет себя непривычно.

— Почему ты остановился? — мой голос звучит тихо.

— Хочешь еще?

— Разве, блять, не в этом весь смысл?

— Тс-с, — он зарывается носом в мои волосы, мягко трется и шумно втягивает воздух.

Кожу покалывает, по поверхности бегут мурашки, кричащие о том, насколько неправильно это ощущается.

Неправильно? Нет. Чужеродно. Голова медленно затуманивается, словно тоже покидает меня, и я не могу остановить легкую диссоциацию…

— Дыши, — одна-единственная команда выдергивает меня из путаницы мыслей. — Как я. Видишь?

Его грудь теперь прижата к моей спине, пока он делает долгие, размеренные вдохи.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Меня пугает то, насколько естественно я подстраиваюсь под его ритм дыхания и как хорошо это на самом деле работает.

— Просто перестань меня трогать и ударь, — ворчу я, ерзая в его руках, а затем морщусь и кусаю нижнюю губу, потому что, блять, ощущение его руки на моей заднице восхитительно болезненное.

Такая большая, твердая и… не вызывающая отвращения.

Мне реально нужно будет обсудить это с моими врачами, потому что какого хуя?

Разве все эти прикосновения не должны вызывать у меня мороз по коже?

— Нет, — говорит он мне в волосы.

— Нет?

— Нет. На твоей красивой заднице и бедрах у тебя уже багровые рубцы. На сегодня достаточно, — он сильнее сжимает мои ягодицы, и я кряхчу. — И ты не ходи голым перед парнями из твоей команды, иначе они увидят эти следы и начнут задавать вопросы, на которые, я уверен, ты не захочешь отвечать.

— Как на прошлой неделе, ты имеешь в виду.

— Следы продержались неделю?

— Два дня.

— М-м-м. Хотел бы я это сфотографировать, чтобы хранить фотку под подушкой.

— Ого, ты прям первоклассный извращенец. Похоже, запретительный ордер мне все-таки понадобится, — я ерзаю, но он меня не отпускает, да и мне, возможно, слишком нравится ощущение его руки, чтобы сопротивляться.

Эта непрерывная тупая боль переплетается с его успокаивающим массажем. Я бы предпочел, чтобы осталась только боль, но и так в принципе неплохо.

Пока что.

Он тихо смеется и снова зарывается носом в мои волосы.

— Ты так вкусно пахнешь. Глубоким океаном и горами. М-м-м. Я бы сожрал тебя заживо.

— Что за каннибализм, Ганнибал? В любом случае, решительно отказано. Я не по этой части.

Он снова смеется, и этот звук отдается во мне вибрацией.

— Да. Но ты по части боли, верно, мой принц?

Все еще сжимая одной рукой мою ягодицу, он тянется второй вокруг талии и обхватывает ладонью мой твердый член. Тотпульсирует в его крепкой хватке, как первоклассная шлюха.

Мне нужно уходить. Прямо сейчас, и на этом блядское спасибо.

Но я не двигаюсь. Не говорю ни слова. Просто существую, покусывая зубами уголок губы.

— Посмотри, как ты завелся после небольших шлепков, — он ведет носом вдоль виска. — Такой красивый, огромный член.

— Не констатируй очевидное.

— Тебя часто это говорят, да?

— Ага. Я пользуюсь успехом у дамочек благодаря своему национальному достоянию.

— Хм-м, — звук получается низким и чуточку неодобрительным. — А сейчас этонациональное достояние такое твердое из-за меня, малыш.

— Нет.

— Нет? — его голос мрачнеет, когда он дышит так близко к моему уху, что по позвоночнику пробегает судорога.

— Нет. Рука есть рука.

— Но этомоя рука, — он резко проводит по моему члену одним грубым движением, и мои бедра дергаются, когда по головке стекает смазка. — А не чья-то еще.

— Не… важно… Это просто физиологическая реакция.

— М-м-м. Я бы счел это отрицание очаровательным, если бы ты не стекал по всей моей блядской руке, как жадная маленькая шлюшка.

— Ох, блять… — выдыхаю я, когда он сильнее сжимает мою задницу, и я возбуждаюсь еще больше, мышцы пресса напрягаются, пока новая порция смазки вытекает на его руку.

Это хуже, чем в прошлый раз — намного хуже.

Я искренне в ужасе от того, что кончу ровно через две секунды и опозорюсь на веки вечные.

Потому что каждое уверенное движение и рывок его большой, безжалостной руки сопровождается ноющей болью в моей заднице.

Ощущение просто головокружительное, толкающее меня на самый край бреда.

Я настолько опьянен этим чувством грубого удовольствия и сладкой боли, что ноги вот-вот подкосятся.

— Вот так, малыш… двигай бедрами ради меня…

Мои ногти царапают металл шкафчика, когда я понимаю, чтодействительно покачиваю бедрами взад-вперед. Его рука зажата между моей задницей и…

Блять. Неужели эта тяжелая, горячая штука между моих ягодиц — егостояк?

Нет, он не может быть настолько огромным. Абсолютно исключено. Яотказываюсь верить, что у него есть хоть что-то близкое к моему двадцати пятисантиметровому совершенству. Ни за что на свете.

— М-м-м. Блять… вот так. Сделай мой член твердым.

— Закрой… пасть, мудак…

— Не могу. Особенно когда ты такой скользкий и мокрый в моей руке, малыш, — шепчет он мне на ухо, подрачивая длинными, методичными движениями и используя мою смазку вместо лубриканта.

Непристойный хлюпающий звук закладывает уши и, судя по всему, заглушает все мысли, потому что остается лишь всепоглощающая потребность кончить.

— Быстрее, — шепчу я.

— Что ты сказал?

— Быстрее, ублюдок… просто… хватит тянуть резину.

— Нет.

— Что, блять, значит «нет»? — огрызаюсь я, а затем стону, когда он надавливает большим пальцем на головку моего члена.

— Это значит, что я не буду торопиться и получу от этого максимальное удовольствие, — он проводит языком, облизывая местечко за моим ухом. — И ты тоже.

Кажется, я немного кончаю прямо ему на руку, мои бедра дергаются, а внизу живота скапливается жар.

— Н-не делай так, — ерзаю я.

— Не делать чего?

— Не лижи меня. Я тебе не рожок с мороженым.

— Нет, ты конфетка, — он снова лижет это место, и я издаю стон. — Со вкусом манго.

— Вот ублюдок…

— Тс-с. Не заводись.

— Иначе что?

— Это не угроза. Хватит искать подвох, — он пощипывает зубами ушную раковину. — К тому же, тебе это нравится слишком сильно, твой член аж плачет.

— Говорил же, это не из-за тебя… блять…

Он шлепает меня по заднице, и я встаю на цыпочки, когда боль взрывается на ушибленной плоти.

Твою мать. Если он продолжит в том же духе, я кончу…

— Если не из-за меня, то из-за кого? М-м? — позади себя я слышу шуршание ткани, а затем чувствую, как его тело смещается. — Ты пульсируешь в моей руке, умоляя о продолжении, как жадная маленькая шлюха.

— Пошел ты.

— М-м-м. Все, что пожелаешь, красавчик.

Даже слыша возню за спиной, я отвлекаюсь на то, как он меня назвал. Красавчик.

В смысле, язнаю, что это так. Я слышу это постоянно. Именно это яговорю своему отражению в зеркале по утрам, выстраивая идеальную иллюзию, чтобы никто не увидел изуродованного монстра, спрятанного под внешностью греческого Бога.

Но то, как он это сказал, прозвучало искренне. Даже слишком. Будто он действительноверит, что я красивый.

Мои глаза расширяются, когда он раздвигает мои ягодицы, и что-то твердое и горячее тыкается мне в задницу.

Я резко дергаюсь, едва не падая, и оглядываюсь назад.

— Что, блять, по-твоему, ты делаешь?

— Тс-с. Не дергайся.

Все еще сжимая мой член, он грубо удерживает меня на месте рукой, обхватившей меня за талию.

— Н-не надо, — шепчу я, когда широкая, толстая головка плотно прижимается к моему входу. — Просто… не надо.

— Расслабься. Я не собираюсь тебя трахать. Пока что.

Несмотря на неудобную позу, я с замиранием сердца смотрю, как он плюет на свой член, который теперь скользит вверх и вниз между моими ягодицами.

Этот образ кажется грязным и неправильным в моей голове.

Мне это не нравится — или, вернее, не должно нравиться.

Реальность же такова, что мой член настолько твердый, что я вот-вот взорвусь.

Его член такой же здоровенный, как мой, и почти такой же толстый. Да ну на хрен. Неужели у него не мог быть хотя бы член маленький под стать его мудацкому характеру?

Слюна добавляет трения, пока он скользит своей длиной вверх и вниз по ложбинке между моих ягодиц, его глаза на мгновение закрываются от чистого блаженства, а зубы прикусывают уголок губы.

— Твоя задница так хорошо ощущается, малыш… так, блять, хорошо.

Я очарован, загипнотизирован; чувствую, как нейроны в моем мозгу отключаются один за другим, потому что, блядский ад.

Как мужик может выглядеть настолько аппетитно и сексуально?

Онпарень, напоминаю я себе. Гребаныймужчина. Никаких мягких изгибов или смазливых черт. Только мышцы, жесткость и эти густые брови, сходящиеся к переносице, когда он стонет.

В смысле, он красивый, наверное, но это не тот тип красоты, который я считаю сексуальным.

Вообще ни разу.

Так почему же, черт возьми, я не могу отвести от него взгляд?

Его джинсы и боксеры спущены почти до колен, и на правом мускулистом бедре я замечаю броскую татуировку в виде кинжала, глубоко вонзенного в маргаритку.

Он приоткрывает свои томные глаза, и я резко перевожу взгляд на шкафчик.

— Я могу делать это весь день, малыш, — его слова звучат глухо, словно он вырезает их на моем позвоночнике.

— Делать что?

— Касаться тебя так… близко. Блять. Ты чувствуешь, что творишь со мной? — он раздвигает мою левую ногу своей, слегка приподнимая ее над полом. Мои боксеры натягиваются до предела, когда он направляет свой член между моих ног, отпуская мой, чтобы обхватить меня за талию.

Мои глаза округляются.

— Что происходит…?

— Я вот так трахаю тебя. Пока что.

— Ты чертов псих… М-м-м… блять…

Моя голова падает вперед, ударяясь о шкафчик, потому что трение его члена о мой сносит мне крышу.

Это настолько приятно, что я вот-вот взорвусь.

— Посмотри какой бардак на полу ты устроил. Он весь в твоей сперме

— Заткнись…

— Как скажешь.

Он прижимает мою задницу к себе, сгибая меня пополам в талии, чтобы подобрать угол получше, а затем начинает толкаться в мой член.

И толчкинастоящие — безумные, неумолимые.

Его пульсирующий твердый член при каждом движении трется о чувствительное место на моих яйцах.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Вниз.

Это ощущение толкает меня за грань. Контролируемое трение, прикосновение его члена к моему, непристойные блядские звуки моей спермы, смешивающейся с его слюной.

— Черт… блять… — я дергаю бедрами, гонясь за оргазмом, который уже сжимает мышцы моего пресса.

— Нет. Притормози.

— Да пошел ты… ох, да, прямо там… унгх… блять.

Шлепок.

Я на мгновение замираю.

— Я сказал. Притормози. Меньшее, что ты можешь сделать, — это позволить мне насладиться процессом.

— Меньшее, что я могу сделать? — стону я, когда он жестче толкается.

— Да. Потому что знаешь, чем бы я предпочел заняться сейчас?

— Чем?

— Поставить тебя на колени или нагнуть и жестко трахнуть. Вбивать свой член в эту тугую маленькую дырочку и заполнять тебя своей спермой, глубоко и до отказа, пока ты кричишь мое имя.

Этот образ вспыхивает в голове, словно зернистое кино, и я жду, что меня накроет тошнота. Что меня даже вырвет.

Но ничего подобного не происходит.

Даже наоборот — мой член наливается и пульсирует, я так близко…

— Но ты к этому еще не готов, так что сейчас… — он резко выдыхает. — Я растяну это удовольствие по полной.

— Блять… я… я…

— Сейчас кончишь?

— Да… просто… быстрее…

— Будь хорошим мальчиком и сожми бедра ради меня, малыш. Заставь и меня кончить.

Я сжимаю ноги на автопилоте. В голове такой туман, что я не могу нормально соображать. Все, на что я способен, — это чувствовать искры ослепительного удовольствия и купаться в его безапелляционных, уверенных прикосновениях.

Маркус издает глухой горловой стон, ускоряя темп — все еще контролируемый, но более быстрый, — и трение настолько охуенное, что я роняю голову на металлический шкафчик.

— Вот так, малыш… твой большой член такой скользкий и мокрый.

— Да… там… прямо там… да, блять!

— Кончи для меня, малыш, — он лижет то самое место за ухом. — Покажи мне, кому, блять, ты принадлежишь.

Не знаю, что именно перекидывает меня за грань. Его слова, безжалостное трение его члена или пульсирующая боль в заднице.

Что бы это ни было, я лечу вниз с пугающей скоростью, и с моих губ срывается сдавленный звук. Мой член разбухает все сильнее и сильнее, а затем извергается повсюду абсолютным потопом.

Моя сперма везде — на шкафчике, на полу и на нем.

Словно я никак не мог пометить его.

Стоп. Пометить?

Какого черта? Я не мечу других. Вообще-то у меня нулевой интерес к подобным извращениям.

— Блять, малыш, сколько же в тебе спермы, — хрипит он, его голос звучит низко и хрипло, балансируя на грани потери контроля.

Он крепче сжимает мои бедра, вжимая мою задницу в свой пах, и толкается жестче, трение становится слишком интенсивным и мучительно восхитительным.

— Ты… — я тяжело дышу, мой хриплый голос срывается от нехватки воздуха. — Просто кончи уже…

— Ох, блять… скажи это еще раз… М-м-м.

— Кончи… — я замолкаю, а затем приказываю: — Кончи дляменя.

— Блять!

Я словно под гипнозом наблюдаю, как пульсируют багровые вены на его члене, а затем он извергается прямо на меня. Сгустки густой спермы покрывают меня целиком, и мой член вздрагивает.

Тело дрожит, пока я продолжаю смотреть, как наша сперма смешивается и стекается лужицей на полу. Это грязное и волнующе возбуждающее зрелище — которое не должно ощущаться настолько охуенно.

Он тыкается носом в мои волосы, глубоко вдыхая мой запах, его руки на моей талии удерживают меня на ногах. Мы оба тяжело дышим, наше рваное дыхание эхом разносится в воздухе после того, чем бы, блять, это ни было.

Ошибкой, о которой я пожалею с эпическим размахом.

Мне срочно нужно поехать и устроить истерику посреди ночи в доме доктора Дюре.

Не в первый раз такое случается — и не в последний.

Выпрямившись, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, натягивая маску обратно.

Еще один вдох, и я пихаю его локтем, одной рукой натягивая боксеры.

— Отпусти меня.

— Секунду, — его хватка на моих бедрах становится крепче — и тут его язык проводит по тому самому безумно чувствительному месту у меня за ухом.

Мое тело начинает дрожать. Мозг взрывается мелкими черными точками, когда верх берут инстинкты.

Все происходит молниеносно.

Я резко разворачиваюсь и отвешиваю ему пощечину. Ну — ударяю тыльной стороной ладони.

Мы оба замираем, когда его щека мгновенно краснеет.

Блять.

Яне хотел этого делать. Просто собирался оттолкнуть его, потому что это прикосновение спровоцировало нежелательные воспоминания.

— Я же сказал тебе отпустить меня, — произношу я вместо оправданий, натягивая боксеры, словно они способны защитить меня от этой катастрофы.

Я группируюсь в ожидании ответного удара — и, честно говоря, я его заслужил. Если бы он сделал такое со мной, я бы уже печатал его некролог.

Но ничего не происходит.

Он лишь прищуривается. На долю секунды в этом грозовом сером взгляде что-то проносится, но тут же исчезает, когда он лезет в свою спортивную сумку.

Он стоит ко мне спиной, так что я не вижу его лица.

Однако замечаю предельно четко очерченные мускулистые полушария его задницы и ямочки по бокам.

Я немедленно отвожу взгляд. Какого черта я пялюсь на его задницу?

Он достает футболку, вытирается, затем натягивает джинсы и боксеры.

Меня все еще бесит, что у него огромный член. Я прямо-такиоскорблен.

Прощай, право на хвастовство.

Фу-у.

Маркус поворачивается, и я напрягаюсь, готовый к удару.

Вместо этого он лезет в карман, достает две конфеты и сует их мне в руку.

— Удачи на завтрашней игре.

Его голос звучит равнодушно. Даже слишком. Ровно и безэмоционально.

Мне это не нравится. Вообще.

Уж лучше бы он меня ударил.

Прежде чем я успеваю обдумать, что, черт возьми, означает этот тон, он подхватывает свою сумку, клюшку и выходит из раздевалки.

Оставляя меня в одиночестве с тысячей вопросов и абсолютно катастрофическим кризисом сексуальности.

Потому что, как бы мне ни было тошно это признавать… это был, вне всякой конкуренции, лучший секс в моей жизни.

Я оседаю на пол, прислоняясь к шкафчику и обхватывая лоб руками.

Мне нужно покончить с этой опасной одержимостью, пока она не покончила со мной.