Маркус

Престон сбежал.

Снова.

Сначала он отгородился от меня, азатем сбежал.

Но далеко не ушел. Хорошо, что он не умчался на своей машине в закат и не исчез из виду прежде, чем я успел моргнуть, как в прошлый раз.

Вместо этого он просто направился на арену.

Естественно, япошел за ним.

Но пока стою снаружи, промокая порез на виске — любезно оставленный этим жестоким ублюдком.

Ребра тоже болят, и, очевидно, там останутся жуткие синяки. Ничего нового. В хоккее я постоянно получаю травмы — подумаешь, парочка новых?

Я постукиваю большим пальцем по среднему, глядя на дверь, за которой несколько минут назад скрылся Престон.

Какого хрена я вообще делаю?

Завтра у меня важная игра, на которой я должен блестяще отыграть. Позволять избивать себя за день до этого — ни в коем разе не логично.

Но я вряд ли смог остановить Престона.

В его глазах был маниакальный блеск, как будто в него вселился совершенно другой человек и взял управление на себя.

Мне не нравятся эти глаза. Они отличаются от тех, какими он смотрел на меня в лесу; те тоже были маниакальными, но, по крайней мере, они переполнялись возбуждением.

А эти были… мертвыми. Нет. Испуганными?

Он пинал меня так, что едва не сломал ребро, но при этом выглядел до смертинапуганным.

Глядя на него, я каким-то странным образом проникся глубокой неприязнью к тому, что бы ни послужило причиной такой реакции.

Онтот самый Престон Армстронг, как он любит всем напоминать.

Принц лиги. Популярный хоккейный Бог ГУ. Богатый мальчик с самым красивым лицом и самым смертоносным телом.

Он гордится этим и выставляет напоказ во всех соцсетях. Да, я в курсе, потому что, возможно, перелопатил все его посты, изучая их как конспект.

Но той ночью в лесу я открыл для себя совершенно другую сторону Престона. Которую он прячет под замком. Которая, кажется, проявляется в виде разрушительных приступов.

И я хочу большего.

Мненужно больше.

Это… что? Одержимость?

Нет. Что-то похуже.

Причина, по которой я впервые приблизился к Престону, была исключительно эгоистичной. Он был моим билетом в их мир. К которому, как решил мой отец, я не должен был принадлежать, и к которому теперь он практически умоляет меня присоединиться.

Я думал, что если смогу подобраться к кому-то из других наследников — Джуду, Кейну или Престону, — то получу больше инсайдерской информации. Этот вариант был бы куда лучше, чем зависеть от моего ненадежного источника во всем, что касается Грейстоун-Риджа.

Престон — самая логичная цель. Он безрассуден, привлекает к себе много внимания и эмоционально нестабилен. Если бы я хотел манипулировать членом семьи основателей, он бы подошел на эту роль идеально. Джуд и Кейн слишком сдержаны и неприступны, а вот Престон — это переменная хаоса.

Мой план был прост — сыграть на соперничестве «Гадюк» и «Волков». Таким образом, мое преследование Престона выглядело бы как чистая конкуренция.

Зная, что Престон — натуральный эго-маньяк, была стопроцентная вероятность, что он поведется на мои провокации. Кроме того, учитывая его снобизм богатого мальчика и пренебрежение к Стантонвиллю, он бы точно не приехал ко мне, а вместо этого пригласил на арену «Гадюк».

Мое последующее нахождение в их ближнем кругу выглядело бы естественно, учитывая спортивное соперничество и пересекающиеся социальные иерархии.

Ему казалось бы, что он делает мне одолжение, и это подпитывало бы его нарциссические наклонности. А я позволил бы ему верить в это, пока использую, чтобы найти самый поэтичный способ уничтожить своего отца и его наследие.

Беспроигрышный вариант, как по мне.

Теперь этот план немного пошатнулся. Вернее, на пути возникло некоторое осложнение.

Сам Престон.

Назойливое чувство, что что-то не так, началось сприкосновений к нему, если можете в это поверить.

Вернее, с егонедозволения к нему прикасаться, если быть точным.

Как он каждый раз психовал, превращая свою панику в агрессию тем сильнее, чем больше я хотел его потрогать.

Он словно запретный плод, который все еще сидит на самой верхушке ветки, болтая ногами и глядя в небо.

Мне пришлось использовать простую тактику, чтобы заманить его.

Помаши перед Престоном плодом в форме самоутверждения, и он его сорвет.

Как ивсегда.

Но, возможно, это был неверный подход.

Просто я не рассчитывал, что он попросит сделать ему больно — даже будетумолять меня об этом, пока его член пульсировал в наших руках. У него было самое мягкое, самое горячее и самое красивое выражение лица, которое я когда-либо видел.

Его глаза были блестяще-зелеными, яркими и мальчишескими, и настолько, блять, возбуждающими, что мой член стоял колом.

Он заводил меня.

Парень, который не любит прикосновения, но абсолютно не против того, чтобы его жестко подчиняли, заводилменя.

На самом деле, всегораздо сложнее.

Я с той самой ночи фантазировал об этом лице, представляя его в своей голове, пока жестко дрочил в душе.

Приоткрытые губы. Красные щеки.

Тихие стоны.

Блять.

Я запускаю руку в волосы и поправляю штаны, потому что мой член снова дергается от этой картины.

Осложнение.

У меня возникло небольшое осложнение в моем образе действий.

Я был совершенно не против соблазнить Престона, если бы пришлось. Если бы он подал знак, что хотя бы немного заинтересован в мужчинах или хочет попробовать, я бы ухватился за эту возможность.

Подумаешь, очередное мое завоевание?

Престон сам дал мне нужную зацепку, когда во время игры я обернул против него его же чудовищную провокацию насчет моей матери.

Конечно, натуралы бы оскорбились, но Престон явноперегнул палку. Он эпично потерял самообладание и запорол всю игру, позволив мне залезть к нему в голову.

Это было на него не похоже. Абсолютно.

Это и был мой знак.

И с каждой нашей последующей встречей он становился для меня только понятнее.

Не уверен, любопытно ему или он просто запутался, но его ко мне влечет.

В тот день, когда был пьян, он открыл для меня рот, какочень хороший мальчик. А после этого мощно кончил, когда я всего лишь немного отшлепал его по заднице.

И хотя это отлично вписывается в мой план, моя реакция на него — нет.

Просто… я не ожидал, что буду чувствовать к нему такое животное влечение.

Мне нравятся тихие и послушные партнеры. Престон не из таких. Он слишком дерзок и настолько не в моем вкусе, что это должно отталкивать.

И все же он первый человек, на которого у меня встал дажебез каких-либо прикосновений.

Как я уже сказал. Осложнение.

И я не позволю ему разрушить мой план.

Я закидываю спортивную сумку на плечо, хватаю клюшку и направляюсь ко входу.

Прошло больше пяти минут. Этого времени должно хватить, чтобы дать ему прийти в себя.

В тот момент, когда я вхожу в раздевалку, я замираю, мои пальцы крепче сжимают ремень сумки.

Престон стоит перед своим шкафчиком, голый, если не считать тесных черных боксеров, которые едва на него налезают, и копается внутри.

Подтянутые длинные ноги, рельефные и вылепленные годами физической подготовки. В хоккейной форме этого не видно, но на самом деле он довольно мускулистый — крупный, пропорциональный, с самой красивой, стройной, рельефной талией.

Но то, что заставляет меня застыть на месте, — это змея.

Пугающе детализированный змей, набитый на всю правую половину его тела; его хвост обвивается вокруг руки у запястья, поднимается по бицепсу и плечу, обвивает спину множеством колец, прежде чем появиться на ребрах и прессе. Его голова покоится низко на бедрах, скалясь прямо над резинкой его боксеров.

Это… завораживает. Как и ее владелец.

Красивый. Опасный. Притворяющийся цельным.

Интересно, значит ли что-то эта змея — особенно в паре с Инь и ян за его ухом — или это просто символы, которые он набил, потому что они показались ему крутыми.

Есть и шрамы. Бледные линии, разбросанные по спине, старые и свежие, словно он ходячая мишень.

Как, черт возьми, они воспитывают своих детей в этом адском городке?

Я постукиваю большим пальцем по среднему, разглядывая его. Он… необычно беззащитен сейчас. Оставил дверь открытой, так что должен был знать, что я пойду за ним, — и все же в нем нет ни капли напряжения.

Он просто стоит, даже не подозревая, насколько его вид провоцирует моего внутреннего демона.

Уж, конечно, он не думал, что я сбегу только потому, что он проявил немного агрессии.

Немного психанул.

Едва не задушил себя собственной клюшкой.

Полагаю, кто-то другой бы ушел. К его счастью, я в их числоне вхожу.

Он достает свою компрессионную футболку и замирает, но не смотрит на меня.

— Расскажешь кому-нибудь о том, что только что видел, и я вырву тебе глаза и буду носить их как серьги.

— Оу, хочешь носить меня на себе вечно?

Он цокает языком, поворачивает голову в мою сторону и свирепо смотрит на меня. Престон, наверное, не понимает, насколько очарователен, когда несет эту свою кровожадную чушь.

Как и то, что слишком легко впускает меня в свою голову. Я точно знаю, на какие кнопки нажимать, чтобы спровоцировать в нем такую реакцию.

Мне нравится видеть его таким заведенным, когда он смотрит на меня.

Это быстро превращается в опасную зависимость.

— Думаешь, я шучу? Я засуну ключи от твоего байка так глубоко тебе в задницу, что вытащить их ты сможешь только с помощью хирурга и святой воды.

— Теперь хочешь засунуть пальцы мне в задницу? — я скалюсь. — С этим не ко мне, поскольку я исключительно актив. Но мне льстит, что ты думаешь обо мне на таком глубоком уровне.

— Черта с два я о тебе думаю, ты… — он осекается, поворачиваясь ко мне лицом, и я на что-то отвлекаюсь.

Прямо посередине его груди набита татуировка в виде раскола, — она отражает свет, изящная, но реалистичная, как разбитое стекло.

Это пугает.

А меняничто не пугает.

И все же вид странной татуировки прямо посреди груди Престона вызывает у меня странные эмоции.

Почему она набита у него здесь?

— Я серьезно, — он скрещивает свои красиво вылепленные бицепсы на груди. От этого контраста его полностью забитой руки на фоне пустой второй не оторвать глаз.

— Если хоть слово просочится о сегодняшнем вечере, я задушу тебя твоими же шнурками.

— Ты сегодня очаровательно кровожаден.

— И буду очаровательно жесток.

— Жду не дождусь.

— Хватит бесить меня, когда я в шаге от убийства, Маркус.

— М-м-м, — я медленно делаю шаг к нему, чтобы не спугнуть. — Ты впервые назвал меня по имени. Мне нравится.

Его губы приоткрываются, словно он не понимал, что на самом деле сказал мое имя вместо вечных «Осборн то» и «Осборн это».

Он откашливается.

— Ты тоже назвал меня по имени.

— Да, мне так больше нравится. Давай с этого момента называть друг друга по именам.

Он поджимает губы, и на его щеках появляются ямочки, как у какого-то неземного существа.

Как мужчина может быть таким… неотразимо красивым? Его нужно препарировать и изучить. Желательно мне.

— Что касается твоих секретов… — я останавливаюсь напротив него, позволяя сумке и клюшке упасть на скамейку, и этот стук грохотом отдается в тишине. — Их сохранить я могу.

Он прищуривается.

— И в чем подвох?

— Почему ты думаешь, что здесь есть подвох?

— С тобой он есть всегда.

— Ты довольно быстро меня изучил. Я знал, что ты мне понравишься, — я искренне улыбаюсь, и он хмурится. — Но тебе придется дать мне кое-что взамен.

— Я уже подарил тебе несколько синяков и вот эту рану, — он вздергивает подбородок в направлении моего виска, скалясь. — Этого тебе было мало?

— Именно потому, что ты избил меня, а я все равно тебе помог, ты должен мне отплатить.

— Ты мнене помогал. А избил я тебя потому, что ты мне угрожал, мудак. Мненикто не смеет угрожать.

— Принял к сведению. Больше не повторится.

Кажется, это застает его врасплох, потому что он пялится на меня так, словно я инопланетянин.

— И все же ты должен мне что-то предложить взамен, — говорю я, когда он продолжает пялиться, едва заметно прищурив глаза.

— Звучит как угроза.

— Угроза — это если бы я ставил тебе ультиматум. А я просто высказываю невинную просьбу.

— Невинную, — он усмехается. — Пиздеж.

— Ну, настолько невинную, насколько ты сам того захочешь.

Он закатывает глаза, издавая это милое тихое ворчание. Боже, он такой, блять, красивый и вредный.

Думаю, именно поэтому я из кожи вон лезу, чтобы бесить его. Услышать этот хриплый голос, чья глубина отдается прямо у меня в члене.

А еще с ним весело играть.

— Выкладывай, — говорит он. — Чего ты хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — я делаю шаг к нему, понизив голос.

Он не сбегает от меня, как в прошлый раз, что, как по мне, уже прогресс.

Я приручаю дикого мустанга, мучительный шаг за шагом.

— Нет, не знаю, — его голос звучит грубее, и эти глубокие нотки вибрируют на моей коже.

— Уверен? — я останавливаюсь, когда мои ботинки касаются его голых пальцев на ногах, и наклоняюсь настолько близко, что вдыхаю нотки океана с его кожи, но не прикасаюсь.

И блять.

Чертов ад, он пахнет искушением и плохими решениями, завернутыми в красивую кожу.

Я могу разглядеть крапинки темно-зеленого в его глазах, смешивающиеся с более светлым оттенком, как поэтическое искусство, на которое люди могут пялиться часами и ничего не понимать. Его ноздри раздуваются, и я чувствую тепло его прерывистого выдоха на своем языке.

Вот где я хочу его ощущать.

На своем, блять, языке.

Всего лишь попробовать.

Один раз.

Моему плану такая мелочь не навредит.

Пространство между нами будто наэлектризовано, и мне требуется вся моя гребаная сила воли, чтобы не впиться губами в его слегка надутые губы. Я бы вонзил зубы в эту мягкую плоть и укусил ее, а потом затянул бы в рот, пока он не отпечатался бы в моей душе.

— Перестань так на меня смотреть.

Его дрожащий голос — музыка для моих ушей. Он тоже не может этому сопротивляться. Знаю, что не может. Потому что вместо того, чтобы умничать, как обычно, он сейчас выглядит слишком серьезным.

Я придвигаюсь ближе, потому что не могу сдержаться. Он стоит на месте, выглядя как грех в человеческом обличии, и я готов нырнуть в него с головой.

— Как?

— Будто собираешься меня поцеловать. Даже недумай об этом.

— Для тебя это слишком по-гейски?

Он толкает меня локтем в грудь, не особо вкладывая в это силу, мой очаровательный принц-в-отрицании.

— Я сказал. Не надо.

— Ладно, — выдыхаю я, хотя мои губы выказывают свое явное недовольство, что я даже не попытался его сожрать.

Мои мышцы болезненно сжимаются, дрожа от жестокого усилия сдержаться.

Мне должно быть плевать на его границы, но почему-то эффект обратный.

Потому что в последний раз, когда я перешел черту, у него были мертвые глаза, которые я больше никогда не хочу видеть.

Престон моргает, глядя на меня, а затем щурится.

— Правда?

— Правда.

— Ты все еще слишком близко, — бормочет он, продолжая твердо упираться рукой мне в грудь, хотя он и не толкает, а просто сохраняет дистанцию.

— Потому что я жду, когда ты угадаешь, чего я хочу.

Он сглатывает, и его кадык дергается вверх-вниз от этого движения. И блять.

Чертово пекло.

Все мое существо вспыхивает, гудя от потребности его сожрать, вонзить зубы в его горло.

Пометить его.

— Сделать мне больно?

Вопрос звучит тихо, слишком тихо, — я бы не смог его услышать, если бы не забрался так глубоко в его личное пространство, что мы дышим одним воздухом.

И черт бы все побрал.

Неуверенность и ожидание, сквозящие в его словах, заставляют мой член пульсировать.

Да пошло оно все.

В мгновение ока я хватаю его за затылок, разворачиваю и впечатываю в шкафчик рядом с его открытым, и звук скрежещущего металла разносится в воздухе.

Он слишком удивлен, чтобы сопротивляться. Разве что тихий вздох вырывается у него изо рта, когда я прижимаю его к поверхности, надежно обхватив рукой за затылок, но не душа.

Я раздвигаю его ноги своим коленом и опускаю ладонь ему на задницу. Грубо.

Несмотря на то, что он все еще в боксерах, шлепок отдается эхом в воздухе, и Престон издает приглушенный стон.

Вернее, он вонзается зубами в губу, чтобы заглушить его.

Оттянув резинку его боксеров, я просовываю руку внутрь и разминаю упругие, но почему-то мягкие мышцы.

Мой голос опускается до грубого рыка, когда я говорю прямо ему на ухо:

— Хочешь, чтобы я сделал тебе больно, малыш?

— Разве не этого хочешьты?

Мне нравится, как его голос становится придыханным, когда он возбужден. Мой принц — воплощение гребаного искушения.

А я не святой.

— Я не об этом спрашивал, — я стягиваю его боксеры до середины бедер и наношу три последовательных удара по ягодицам.

Стон срывается с его губ, все еще приглушенный, и это меня раздражает.

Он делал так же и в прошлый раз, не давая мне нормально расслышать его звуки удовольствия.

Но, по крайней мере, позволил мне слушать его, когда умолял и нес всякий бред, находясь на грани того, чтобы взорваться прямо мне на руку.

Возможно, именно это мне и нужно. Снова подтолкнуть его к краю. Повторить тот момент.

Вытащить из него эту несдержанность, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Ответь на вопрос, Престон, — я поглаживаю его задницу там, куда только что ударил, и он немного напрягается.

Странно, что он принимает боль с распростертыми объятиями, но стоит мне проявить нежность, как ему это совершенноне нравится.

Кто причинил тебе боль, моя игрушка?

Ктопосмел причинить боль моей игрушке?

— Какой вопрос… — он замолкает, выглядя как мое личное, блять, произведение искусства: щеки красные, рот приоткрыт, и он настолько переполнен желанием, что, я уверен, если бы коснулся его члена, он бы уже стоял по стойке смирно.

— Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я сделал тебе больно.

Он поджимает губы, медленно замыкаясь в своей голове и удерживая на месте эту стену, которую я, блять, разрушу до основания.

Я отпускаю его и отступаю назад, создавая дистанцию, которой я совершенно точно не хочу.

И на мгновение любуюсь видом отпечатков моих рук на его светлой коже.

Чтоб меня.

В прошлый раз я не успел толком его разглядеть, учитывая его рвение сбежать и все такое, но он так чертовски красив с моими синяками.

Животная потребность оставить на нем метку навсегда поднимает свою голову.

Взять его.

Обладать им.

Сделать его своим.

Я подавляю эти мысли, пытаясь затолкнуть их обратно, потому что они абсолютнонелепы.

Я не хочу владеть другими, особенно таким неуловимым говнюком, как Престон.

— Почему ты остановился… — он смотрит на меня в ответ, но обе его руки все еще упираются в шкафчик, а ноги раздвинуты, словно у очень хорошего мальчика.

Вид его боксеров, натянутых между бедер, настолько, блять, эротичен, что я хочу трахнуть его прямо здесь и сейчас.

Вонзить свой член ему в задницу и заставить принять мои толчки, слушать его стоны и мычания, пока я буду трахать, трахать итрах …

Нет.

Стоп.

Я не хочу, чтобы он испугался и сбежал от меня.

Моя рука обхватывает деревянную клюшку, и я провожу пальцами по гладко отшлифованной поверхности.

— Что… — он сглатывает, глядя на клюшку, но вместо дискомфорта или страха его глаза загораются возбуждением. — Что ты делаешь?

— Жду, когда ты ответишь на мой вопрос.

— Какая разница? Просто… — его взгляд метнулся к клюшке, затем обратно ко мне. — Продолжай.

— Пока не ответишь — нет.

— Ты…

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Престон?

Он один раз кивает.

Я качаю головой.

— Словами.

— Да, — сглатывает он, произнося это слово едва слышно.

— Полностью.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, — ворчит он. — Теперь доволен, кусок дерьма?

— Очень.

Я скалюсь, делая шаг к нему, и он задерживает дыхание.

— Ты… собираешься использовать клюшку? — в его словах звучит некий трепет, словно он сам в это не верит.

— Ага, — я сгребаю в кулак его задницу, и он приподнимается на носочках, когда я с силой опускаю ладонь на красную кожу. — Какое у тебя стоп-слово, малыш?

— Д-друзья.

Я мрачно усмехаюсь ему на ухо:

— Мыникогда не будем друзьями.

— Слава богу, — ворчит он, но его глаза сияют ожиданием.

Живые.

И это заставляетменя чувствовать себя живым.

Сложный. Все в нем такоесложное.

Но суровая реальность такова — я не могу держаться от него подальше.