Когда на веранду выходит Зимин, то мы продолжаем сидеть. Правда, Павел встаёт, заметив чужака в поле зрения. Он очень внимательный, Павел этот. Охотник, наверное? Или просто такой по жизни?
Вообще, интересно, кто он? Был ли женат?
«Почему был?», — настигает нелепая мысль. Может, он и сейчас… И от этого почему-то обидно…
— Аня? — Зимин удивлённо стоит посреди веранды и смотрит на меня.
В своих брюках, в рубашке, он вообще не вписывается в атмосферу нашей непринуждённой беседы. У нас тут не ходят так! У нас тут либо в джинсах и майке, либо в лосинах и топике.
Но сказать это вслух не могу. Так как язык слегка заплетается…
— Добрый день! — протягивает Павел ему руку.
Но Зимин игнорирует этот жест. Причём, намеренно и жёстко. Он наклоняется ко мне, как ребёнка, берёт за подмышки.
— Вставай! — говорит.
— А это Павел Андреевич, мой новый друг! — представляю я Пашу.
Тот уже не протягивает руку, а просто стоит, наблюдая за нами.
— Это вы напоили её? — вместо приветствия, жёстко обращается к нему мой муж.
Давненько я так не пила! Это точно. В последний раз ещё лет десять назад…
— Дим, прекрати! — осаждаю его. Ещё ввяжется в драку.
Но Паша и не собирается драться с ним. Даже не пререкается. Просто кивает:
— Простите, так вышло.
— Какого чёрта, Аня? — поворачивается ко мне Зимин.
Его глаза горят. Губы сомкнуты в плотную линию. Он взъерошен и трезв. А я еле держусь на ногах. И стою только благодаря перилам.
— Это пиво такое коварное, — пожимаю плечами со смехом, — Зато я выиграла веранду!
— Что? — хмурится Дима.
— Веранду! — я отрываю руку от перилл, чтобы обвести ею мои владения. Но тут же теряю равновесие, и падаю на руки мужу.
— Так, всё! Идём! — теряет он терпение. И берёт меня на руки.
— Ой, нееет! — кричу я, — Надо закрыть студию!
— Я закрою тут всё! — слышу Пашино.
И усмехаюсь. Возможно, мы с ним сработаемся…
В машине я делаю музыку громче. Что-то знакомое на «Ретро ФМ»:
— Что же ты ищешь, мальчик-бродяга,
В этой забытой богом стране?
Что же тебя снова манит куда-то,
Что ты так ясно видел во сне?
Я подпеваю и даже слегка пританцовываю. В Димкином джипе это возможно. И тут вспоминаю про свою одинокую Киа, припаркованную неподалёку. Вот, чёрт! Завтра придётся на такси…
Ой, завтра же за детьми нужно ехать? Нужно маме позвонить и сказать, пускай ещё погостюют.
Зимин садится за руль и убавляет звук радио.
— Ну, и что ты творишь?
Я удивлённо смотрю на него, словно вижу впервые. Да, уж! На фоне этих ребят мой муж — просто образец благопристойности. Вот бы знали они, чем он занимается, когда никто не видит…
— А што? — говорю с презрением, — Тебе не нравица?
— Нет, мне не нравится, — цедит он сквозь зубы.
— А што именно тебе не нравица? — уточняю.
— Всё, Аня! — повышает он голос, — То, что я нахожу тебя в тёмное время в компании каких-то сомнительных персонажей, да ещё и пьяную! Ты понимаешь вообще, что творишь?
— Абсолютно! Кристальная ясность сознания, — усмехаюсь я собственным словам.
— Ань, — выдыхает он гнев и голос становится тише, — Я понимаю, что тебе сейчас больно…
— Больно? — расслабляюсь я на сидении, — Нет, мне сейчас хорошо!
— Ань, — руки мужа сжимаются на руле, — Я думаю… Нет, я уверен! Что тебе стоит закругляться с этим проектом. С этой твоей студией…
— Что? — я опять сажусь и внимательно смотрю на него.
— Я понял, что ты молодец. Но я думал, ты здесь действительно йогой занимаешься! А у вас тут какой-то притон? — скрежещет он зубами.
— Это пивбар по-соседству, — бросаю, — Ребята хорошие! Мы просто праздновали открытие.
— Пивбар? Замечательно! Студия йоги и пивбар. Соседство примерно такое же, как салон красоты и бомжатник, — предвзято изрекает Зимин.
Я и сама думала также буквально с утра. А теперь…
— Ты не прав! — защищаю товарищей, — И с какой это стати ты вообще решил, что можешь мне указывать?
— Я твой муж, — говорит он просто.
Я даже усмехаюсь, услышав это. Демонстративно стягиваю с безымянного пальца кольцо и бросаю в окно.
— Мы разводимся, Дим, — говорю.
Он не трогается с места. Взглядом сверлит приборную панель. А фары джипа высвечивают пылинки, кружащие в воздухе.
— Никакого развода не будет, Ань! Ты просто остынешь, и всё. Нам обоим нужно остыть, — он как будто себя успокаивает.
— И всё будет как раньше? — облокачиваюсь я на сидение, — Ты правда так думаешь?
Он сглатывает и смотрит на меня. От боли и злобы глаза потемнели. Лоб напрягся, и чёрточка между бровей стала глубже. Я порываюсь разгладить её. Вспоминаю былое…
Я глаза наполняются влагой.
— Ань, — накрывает он руку своей.
Я одёргиваю:
— Не трогай меня! Мне противно.
Он заводится. Домой едем молча. Даже музыка не звучит. Гробовое молчание, нарушаемое шелестом шин.
Я засыпаю, борясь с тошнотой. Зря напилась! Но оно того стоило…
Стараюсь думать о хорошем. Например, о том, как обустрою свою веранду. Нет, надо сперва узаконить этот факт. Все свидетели! Я выиграла в честном споре. В «пивном поединке». Господи, я напилась пива! Стыд-то какой…
В кровати я не знаю, как оказываюсь. Но открываю глаза уже там! В привычной обстановке, среди подушек. На простыне, пахнущей кондиционером для белья. Недавно перестелила. Боялась спать на прошлой! Думала, вдруг они и здесь тоже…
Димки нет рядом. Я нахожу стакан с водой на тумбочке. Таблетку тут же. И даже тазик возле кровати стоит. На случай «тошнотиков».
Поднимаюсь с постели, иду к окну и отодвигаю гардину. На улице ночь. Только свет на веранде горит, привлекая насекомых. Он там. Я знаю это. Сидит в своём любимом плетёном кресле и курит, закинув ногу на ногу.
Интересно, о чём он думает прямо сейчас? О разводе? О Люде?
Я трогаю руку, где раньше носила кольцо. Вспоминаю, как мы обменивались этими кольцами. Давным-давно это было.
«В болезни и здравии, в горе и радости, пока смерть не разлучит нас». Глупая клятва! Разлучает не смерть. А измена. Когда любимый умирает, то любовь продолжает жить даже, если его уже нет. А когда он предаёт, то любовь умирает. И всё. И ничего уже не способно её воскресить. Никакие клятвы и заверения.
Я снова ложусь в кровать. И, укрывшись по самые уши, рыдаю взахлёб. Он был всем для меня! Моим любимым, моей опорой, моим наставником. Я уважала его, я ему верила, как самой себе. Я хотела прожить с ним до старости, выдать замуж детей, дождаться внуков.
Вспоминаю, как он на руках вносил меня в этот дом. Тогда Максимка был ещё маленький. Я ужаснулась:
— Дим, а зачем такой большой?
— Ну, у нас же будут ещё дети? — покружил он по комнате.
Я рассмеялась и зажмурилась:
— Дети? Во множественном числе?
— Двое, как минимум, — вспыхнул мой муж.
— Ну, конечно! — закатила я глаза, — А кто будет вот это всё убирать? Я, что ли?
Я запрокинула голову и посмотрела наверх, где потолок в лестничном пролёте был высотой почти с три этажа.
— Прислугу наймём, — произнёс Зимин.
— Ты серьёзно? — нахмурилась я.
— Ну, а что? Домработницу можем себе позволить.
Я тут же представила себе красотку в костюмчике горничной. И сделала из пальцев фигу, которую сунул под нос Зимину.
— Чтобы ты изменял мне? — сказала.
Димка поймал мой кулак:
— Не дождёшься!