Входная дверь хлопает. Машка влетает в прихожую и наспех сбрасывает обувь. И даже Шустрик, выскочивший её встречать, не прерывает этого бегства.

Она всю дорогу молчала. Сидела, надувшись, как маленький шарик. Она, безусловно, считает меня виноватой в том, что Люся ушла. Ну, конечно, это я виновата! Кто же ещё? Ведь это Люся у нас — жертва, а я — тиран. Это с ней интересно и весело, а с матерью скучно и грустно.

Я отправляю Ваньку мыть руки, а сама захожу в гостиную. Ковёр, тот самый, так и остался на полу. Правда, мне уже наплевать на ковёр! Какая разница, если жизнь рушится, то в каких декорациях это происходит?

— Что случилось? — интересуется муж.

Я беру горстку орехов из миски:

— А то ты не знаешь?

— Нет, — он смотрит внимательно и убавляет звук новостей.

Я упираюсь в него взглядом:

— Твоя… госпожа, — это слово я намеренно выделяю, — Соизволила явиться в детский сад. Я не знаю, что именно она наговорила Машке, но теперь дочь на меня ополчилась.

Димка вздыхает:

— И что? Это вполне ожидаемо. Ты же не думала, что уход Людмилы пройдёт бесследно для нашей семьи.

Меня просто бесит его равнодушие.

— Для нашей семьи? Ты меня упрекаешь? А что я, по-твоему, должна была делать? Оставить всё, как есть? А, нет! Закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не видела?

Он закрывает глаза на несколько секунд. Делает так всегда, когда нужно сбавить обороты. Ему помогает, а мне уже ничто не поможет. Ни медитация, ни даже таблетки, наверное.

— Ань, я не знаю, что делать. И как доказать тебе, что это ровным счётом ничего для меня не значило, — заводит он «шарманку».

Я закатываю глаза. Хотя очертания той сцены, увиденной мною в гостиной, размылись. Но не окончательно! И, глядя на него, я всё ещё вижу его же. Только лежащего на полу, с раскинутыми в стороны руками и ногами. А поверх него Люсю, в переднике…

— Я тоже не знаю, что делать, — пожимаю плечами, — Но я хочу, чтоб ты знал. Ты разрушил семью. Всё, что было хорошего между нами, и всё, что ещё могло быть. Всё это ты, а не я!

Я встаю, когда сил смотреть на него уже не остаётся. А только боль и немыслимый стыд!

По дороге наверх застаю Шустрика, сидящего у подножия лестницы. Обхватив лапами кость, он караулит её. Нет, ну надо же было Зимину в качестве атрибута своих пакостных развлечений, выбрать именно эту костяшку? Ведь он даже Шустрика лишил радости. Возможно, единственной главной, в его собачьей жизни.

Поддавшись порыву, я сажусь на корточки возле собаки. И, затмив его бдительность лаской, хватаю игрушку и прячу её за спиной.

Шустрик тут же вскакивает на четыре лапы. Озирается и поскуливает. Мне безумно жаль его! Но сил видеть в его зубах эту резинку у меня просто нет…

Я прячу игрушку в своей прикроватной тумбе. Закажу ему что-нибудь похожее, он и не заметит подмены.

Когда, вымыв голову Ваньке и подготовив его ко сну, я, в поисках дочери, спускаюсь на первый этаж…

Они сидят вдвоём с отцом в гостиной. Он на диване, а она — у него на коленях. Димка держит её, поглаживая по спине. А Машка хлюпает носиком и ковыряет дырочку у него на футболке.

— Лучше бы Люся была моей мамой, — слышу отчётливо. И опускаюсь на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

— Не говори так, малыш, — беззлобно отвечает Димка, — Мама у тебя только одна. И она — самая лучшая! И никто в мире не будет тебя любить сильнее, чем мама.

— Даже ты? — удивляется Машка.

— Ну…, - он смеётся тихо, — Разве что я.

— А Люся, — вздыхает дочка, — Она не вернётся? Папочка! Она так плакала, так плакала. Я никогда-никогда не видела Люсю такой грустной.

— Ну, — пытается выкрутиться Димка, — Бывает так, что люди ссорятся. Им нужно время, чтобы как-то наладить отношения, понять друг друга. Это сложно. Это взрослые проблемы, тебя они не должны волновать.

«Не должны! Как же?», — хмыкаю я. Вот именно, что по детям эти его «взрослые проблемы» ударили больнее всего. Переспи он хоть с кем! Хоть с проституткой. Хоть с кем-то с работы.

Да, мне было бы не менее больно узнать. Но хотя бы дети не так страдали бы из-за этого. И я бы с ним развелась без зазрения совести. А теперь… Что мне делать?

— Значит, мама с Люсей поссорились? — догадывается дочка, — Сильно-сильно?

— Можно и так сказать, — вздыхает мой муж.

Машка молчит, а затем произносит:

— Мы когда поссорились с Катькой, то нас помирила Вера Егоровна, наша воспитательница. Может быть, ей позвонить? И она их тоже помирит?

«Моя наивная маленькая девочка», — с нежностью думаю я. Если бы всё было так просто.

— Ну, думаю, Вера Егоровна тут бессильна. Хотя, она и молодец!

Машка вздыхает:

— Я не хочу вырастать и становиться взрослой тётенькой.

— А ты и не станешь, — слышу, с какой добротой и нежностью произносит Димка эту фразу, — Ты навсегда останешься моей маленькой девочкой.

— Навсегда-навсегда? — радостно фыркает Машка.

— Да-да! Навсегда-навсегда, — вторит ей в рифму отец.