Когда приходит пора забирать близнецов, я затарилась разными вкусностями. Которые обычно не позволяю им есть просто так. К примеру, ведёрко с мороженым, ждёт обоих в багажнике! А ещё любимые Машкины крекеры. Знаю, что дочь непременно оттает…
От того, что заезжала в магазин и стояла в очереди, немного припозднилась. И, когда приезжаю к детсаду, то торопливо выхожу.
Садик новый, большой, двухэтажный. Здесь на территории есть уютные беседки, игровая зона с препятствиями, а ещё карусель для младшеньких.
Я уже собираюсь нырнуть в главный вход, как вдруг…
В одной из беседок вижу занятную картину! Мои близнецы, Машка с Ванькой, сидят под «зонтиком», разукрашенным, как мухомор. На столе между ними и женщиной в тёмной рубашке с толстенной косой, лежит какая-то игра. Или что это может быть?
Они поочерёдно бросают кубики. Когда выпадает очередь Машке бросать, она прыгает и кричит. Вероятно, выиграла?
Я наполняюсь гневом, как опустевший сосуд вином! И мчусь на всех парах туда, забыв обо всём…
Людмила, лишь увидев меня, бледнеет и прекращает смеяться. Очки у неё на носу предвосхищают моё появление в кадре.
Дети оборачиваются. Машка кричит радостно:
— Люся вернулась! Вернулась!
А Ванька, склонившись над настольной игрой, пытается вникнуть.
Я крепко сжимаю ручки сумочки. И, чеканя каждое слово, говорю:
— Людмила, можно тебя… на секундочку?
Облизнув губы, Люда встаёт. Я уже и забыла, какая она… Неподъёмная! Кое-как выбравшись из-за стола, она подходит ко мне. Я кошу глазами в сторону. Она опасливо смотрит на близнецов.
— Мы сейчас, малыши! Посидите здесь! — говорю, — Только никуда не уходите, поняли?
Оба кивают. Ванька возвращается к игре, а Машка подозрительно смотрит на нас, когда мы удаляемся.
Рядом с Людмилой я всегда ощущала себя букашкой. Что в её внешности есть красивого, так это глаза и волосы. Первые, тёмного цвета, огромные и очень выразительные. Так, что никакую эмоцию не спрячешь надолго!
А вторые настолько густые, что конская грива и то не сравнится.
Когда отходим на приличное расстояние. Но такое, чтобы дети были в поле зрения, я нападаю:
— Какого чёрта ты сюда пришла?
Люся кусает губу и отводит глаза:
— Простите, Анна Аркадьевна…
— Ты не имеешь права сюда приходить, поняла? — я дышу, словно загнанный зверь. И готова убить её прямо сейчас. Если бы Машка сюда не смотрела…
— Я просто хотела…
— Что ты хотела? — рычу, — Ты добьёшься того, что я установлю судебный запрет для тебя! И ты на метр к детям моим не подойдёшь, уяснила?
Я вижу, какую боль причиняют ей мои слова. Но, кажется, этого мало…
— Или ты хочешь, чтобы я рассказала им правду? О вас с моим мужем?
Люся заметно бледнеет, подбородок опять начинает дрожать:
— К-какую правду?
— Какую? Обыкновенную! — напираю, хотя с моим ростом и телосложением трудно быть лидером в этой игре, — Расскажу им, что их обожаемая нянечка соблазнила отца. И теперь мама с папой разводятся.
От высказанной правды, у меня и самой мурашки бегут по коже. Что будет, если прямо вот так, слово в слово, сказать детям это? Ну, Макс ещё переварит. Он взрослый! А Ванька с Машутой? Особенно, Машка, конечно.
Уж, если она так нервно перенесла «отъезд» Люси, то предательство Люси, безо всяких кавычек, вообще не переживёт.
— Вы не станете…, - с ужасом в глазах шепчет домработница.
Я усмехаюсь и сцепляю руки на груди:
— Что? Страшно? Что дети узнают тебя настоящую?
— Им будет больно, не надо! — мучительно стонет она.
— А когда ты делала это с ним, на ковре, ты не думала о том, что им будет больно? — выплёскиваю я накопившийся гнев, — Ты не думала, что причиняешь им боль, когда занималась сексом с их отцом, в их же доме? Нет? Не думала? Зато теперь! Вы посмотрите, какая забота о детях!
Я всплёскиваю руками, и сумочка падает. Я подбираю, и, отряхнув, водружаю на плечо:
— Я даю тебе шанс самоустраниться, — тычу пальцем в неё, — Придумай любую легенду на свой вкус! Скажи, что ты уезжаешь далеко и навсегда. Или скажи, что ты больна смертельно и умираешь. Что угодно! А лучше всего, уезжай действительно. Чтобы духу твоего не было, ни в этом детском саду, ни поблизости нашего дома.
Она уже не сдерживает слёз. Те просто текут по мясистым щекам. Всегда румяные, сейчас они как восковые.
А мне вот плакать не хочется. У меня настоящий взрыв адреналина…
— И уясни для себя, что это ты всё разрушила! — добавляю, — Не я! Это только твоя вина, Люда! Ты меня предала. Ты их предала, — тычу в детей, — И ради чего? Ради секса? И ладно бы, ты мне сказала, что любишь его…
— Я люблю его, — глухо бросает она, — Как человека.
Я хватаюсь за висок. Закрываю глаза. Нет, я сейчас просто убью её!
— Всё! Мы уходим. Я надеюсь, ты поняла меня, да? Ещё раз увижу, и всё расскажу. А затем в суд подам на запрет.
— Но я же не делаю им ничего плохого, Ань? — кричит она в спину, когда я уже собираюсь уйти.
Застыв, я оборачиваюсь к ней.
— Всё, что могла, ты уже сделала!
И теперь ухожу, ощущая, как меня «отпускает». Как трясутся колени, и дрожит подбородок. Может быть, мне сейчас не стоит садиться за руль? Пережду.
Когда собираю детей, то Ванька покорно складывает свои вещи в рюкзачок. А вот с Машкой проблемы…
— Мам, а почему Люся там? Она разве с нами не поедет домой?
— Нет, не поедет, — говорю.
— Мам…
— Быстрее! Живее! — срываюсь на крик.
— Мам, — опять тянет шею дочка, чтобы у меня за спиной рассмотреть фигуру Людмилы. Та, сука, так и стоит, страдальчески глядя на нас, — Но ты же сказала, что она уехала? А она не уехала!
— Маш! Давай, собирайся! Нам пора! — я сама принимаюсь запихивать вещи в дочкин рюкзак, надеваю на неё вельветовую джинсовку.
Машка, как зомби, всё смотрит и смотрит туда…
Мне хочется обернуться и крикнуть ей, чтобы уходила. Да чтоб её прямо сейчас молния поразила на месте! Только туч нет.
Когда мне уже удаётся собрать обоих близнецов и взять их за руки, чтобы увести отсюда к машине… То Машка умудряется вырваться! И пока я соображаю, что к чему, она мчится со всех ног к Людмиле и прочь от меня.
Я вижу, как Люда садится на корточки. Как дочка, подбежав к ней, виснет на шее. Как они долго обнимаются. Словно это она — её мать.
Моё сердце дрожит от злости и обиды. И я так крепко сжимаю ладошку Ивана, что он вскрикивает:
— Ай, мам! Больно, ты чё?
— Прости, прости… Ванечка, — комкаю Машкину куртку в руке.
Дожидаюсь, пока эта душераздирающая сцена прощания подойдёт к концу, и дочка вернётся ко мне. И она возвращается. Только не та!
Машка плачет, как плакала Люся ещё пару минут назад, у меня на глазах. Я не пытаюсь узнать, почему. Так как Машка идёт упорно к машине, обгоняя нас с Ванькой.
Но уже у самой машины, прежде чем я открываю ей дверь, она оборачивается ко мне, и, шмыгая носом, кричит:
— Это ты виновата!
— В чём? — ошарашено смотрю я на дочь.
Машка вытирает слёзы ладонями, лезет в машину, садится и сама пристёгивается, хотя всегда любила, чтобы я её пристегнула.
— Во всём, — читаю я по губам.
Моя маленькая девочка. Моя дочь. Моя кнопка.
— Маш, — говорю, сев в машину, — Может быть, ты объяснишь маме? Что тебе сказала Люда?
Но Машка замкнулась в себе. Сцепила руки на груди. Задрала вверх подбородок. И даже слезам позволяет стекать вниз и капать на грудь.
Без надежды услышать что-либо, я завожусь.
Сзади слышится вздох:
— Ох, женщины!
Это Ивашка уселся, достал свой планшетник. И равнодушно уставился в него.
«Будь у меня два мальчика, было бы проще», — нервно думаю я. Хотя, с другой стороны. Могло быть и две девочки. Тогда бы я вообще чокнулась.