Гигантский пылесос, именуемый «МММ» продолжал работать. Да и его более мелкие коллеги — «Русский дом Селенга», «Московская недвижимость», «АВВА», «Властилина» и другие — тоже успешно изымали деньги у населения. Все они собирали весьма и весьма существенные средства — тот же «Русский дом Селенга» привлек более миллиарда долларов.

Интересно то, что большинство этих компаний, скорее всего, не задумывались как пирамиды. Их владельцы действительно хотели инвестировать. Но, к сожалению для них, инвестировать было особо не во что. С самого начала приватизировали в основном общепит, сферу услуг и торговые объекты — как известно, большую часть этого имущества выкупили «коллективы» в лице директоров. Для таких, как Мавроди — это были слишком мелкие и неинтересные объекты. В прошлом году стартовала приватизация фабрик-заводов-пароходов. И здесь, конечно, возникли свои трудности.

Любой мало-мальски прибыльный объект был просто облеплен преступными группировками, силовыми структурами и фирмами, связанными с директорским корпусом. Тот же «АвтоВАЗ», водочные заводы, химическая промышленность. Таких предприятий было в принципе немного и за них шла настоящая бойня. Нет, конечно, были сотни сравнительно небольших заводов, фабрик, транспортных предприятий, комбинатов, акции которых можно было купить без проблем, но для того, чтобы выйти в прибыль в таких случаях нужно было много-много денег и времени. И, кстати, прибыль никто не гарантировал даже в случае солидных инвестиций.

Так что, чаще всего, финансовые пирамиды стали таковыми поневоле — деньги под большой процент собраны, инвестировать некуда, прибыли нет, приходится брать деньги «старых» вкладчиков и отдавать «новым». Предприятия металлургии и нефтегазовой отрасли находились в собственности государства — то есть, прибылью этих предприятий пользовались директора, криминалитет, «силовики» и чиновники. И пользовались, конечно, по полной программе.

Если бы летом 94-го года существенная часть акций того же «Газпрома» была выставлена на продажу, то наверняка ее купил бы Сергей Пантелеевич Мавроди. Денег бы хватило. Но, нет. Акции-то были выставлены на продажу, но… реализовывались они только в регионах, которых функционировали предприятия «Газпрома», среди сотрудников «Газпрома» и… народов Крайнего Севера. Чисто теоретически можно было что-то купить на вторичном рынке, но только теоретически. На практике, устав «Газпрома» был прописан так, что «акции в количестве более 3%… можно приобрести только с предварительного письменного разрешения Правления Общества». Больше трех процентов — только с разрешения Виктора Степановича и Рема Ивановича, а с чего бы им, спрашивается, разрешать такое непотребство?

Пожалуй, единственным интересным объектом, который выставлялся на приватизацию в 94-м был «ЛУКойл». «Лукойл» летом 94-го представлял собой несколько десятков добывающих и перерабатывающих компаний, банков, фондов, страховых компаний. Предлагалось купить на одном из последних ваучерных аукционов 8% от пяти основных добывающих компаний «ЛУКойла». И здесь тоже желающих ждали довольно серьезные трудности. Прежде всего, финансовое положение «ЛУКойла» было откровенно хреновое. Неплатежи. Потребители берут нефть и не платят. Задолженность перед структурами «ЛУКойла» — почти триллион. Скважины приходится консервировать. Бонусом к этому — дорогой Виктор Степанович поставил на «стоп» права «ЛУКойла» как спецэкспортера нефти. И нужда в серьезных деньгах на переоборудование и модернизацию. То есть, никаких дивидендов акционер в обозримом будущем не получит. Вообще. И влиять на управление компанией тоже не получится — пакет акций слишком мал. При этом, у бедного «ЛУКойла» есть почему-то довольно состоятельное руководство, которое не против выкупить свою же компанию.

Акции большинства крупнейших нефтяных и металлургических предприятий также в продажу не поступали. К концу лета 1994-го года получилась странная ситуация — инвестиционные фонды сидят с огромным объемом рублевой наличности — буквально на миллиарды долларов, но вложить эту наличность просто некуда!

Я был делегирован Сергеем Пантелеевичем Мавроди на переговоры с Федором Ивановичем — нашим куратором от всемогущей службы президентской безопасности. На этот раз встреча прошла на улице Тверской в «БМВ» Федора Ивановича. На повестке дня стоял вопрос покупки акций «ЛУКойла», очень уж хотелось Серге Пантелеевичу вложиться в нефтедобычу. Федор Иванович, кажется, был рад меня видеть. Но, как только узнал, о чем пойдет речь — помрачнел.

— «ЛУКоил»? — спросил он, нервно барабаня пальцами по приборной доске. — Нет. Не лезьте.

Я возмутился.

— Федор Иванович, это же не дело! Приватизация идет, такой объект выставляется, а вы: «Не лезьте!» Там, по слухам, американский банк собирается вложиться через «прокладку», может и американцам скажете, чтобы не лезли? А то как-то не очень справедливо получается…

Федор Иванович мрачно посмотрел на меня и сказал:

— Подожди. Я подумаю.

И начал думать — сосредоточенно и напряженно. Минут десять. Я уже начал волноваться, не случилось ли чего с человеком? Но Федор Иванович ожил.

— Выход на СМИ у вас есть? — спросил он.

— Этого сколько угодно, — ответил я. — А что, есть необходимость?

— Есть необходимость. Сделайте пару публикаций о том, как «МММ» собирается принять участие в аукционе по «ЛУКойлу». У Степаныча в правительстве есть один зам, который этот «ЛУКойл» очень любит нежной любовью. Зам прибежит к Степанычу и попросит разобраться. Степаныч позвонит шефу. Шеф дернет меня на ковер. Понимаешь?

— Пока отдаленно, — признался я.

— Я скажу, что решил проблему и что вы не участвуете.

— И мы таки не участвуем? — спросил я.

— Не участвуете. В этот раз. А зимой — участвуете. Там больший пакет планируют выставить, пятнадцать процентов. Второй раз Степаныч шефа просить не будет — этикет не позволит. А уж если американцы чего-то там откупят… Даже и разговора не будет. Понял теперь?

— Теперь понял, — подтвердил я с некоторым облегчением.

— Молодые… — снисходительно заметил Федор Иванович. — Учишь вас, учишь…

С Владимиром Александровичем Гусинским я встретился в центральном офисе «МОСТа» на Новом Арбате — в бывшем здании СЭВ. Здесь структуры Гусинского соседствовали со структурами московской мэрии — тесное и очень прибыльное соседство.

Владимир Александрович изо всех сил старался походить на интеллигента, но все же к разряду интеллигентов его можно было отнести с трудом… Он был бы идеален в роли завхоза в каком-нибудь доме культуры — при хозяйстве, но в то же время — рядом с культурой… Вообще, этот человек излучал самодовольство. Примерно как Сергей Пантелеевич во время последних наших встреч. Но Мавроди гордился результатом своих (довольно сомнительных) действий. А вот Владимир Александрович гордился исключительно собой. Нет, он не обхаживал меня, как это делали другие банкиры в офисе «Логоваза». Зачем? У него все хорошо. Он — предприниматель номер один в России. Его банк — уполномоченный банк правительства Москвы, уполномоченный банк Минфина по операциям с золотыми сертификатами, крупнейший игрок на рынке ГКО и облигаций, владелец сотен тысяч метров коммерческой недвижимости… Деньги падают отовсюду, но Владимир Александрович и тратит немало — он уже выстраивает медиа-империю и одну из самых крупных служб безопасности… И то, и другое — удовольствия не из дешевых…

Сейчас между Владимиром Александровичем и Борисом Абрамовичем пробежала черная кошка. А если говорить точнее — Владимир Александрович почти порешал вопрос по счетам «Аэрофлота» — они должны были «переехать» в «Мост». Но тут подсуетился неугомонный Борис Абрамович — и всё, счета не едут в «Мост», но зато едут в родственный Борису Абрамовичу «АвтоВАЗбанк». Владимир Александрович обиделся — приличные люди так не поступают…

В офисе меня поили чаем — просто и по-домашнему.

— Мы, в отличие от некоторых, в рекламе не нуждаемся, — говорил Гусинский, прихлебывая чай. — Наш банк — объективно лучший в стране. Пять лет труда, пять лет бессонных ночей и вот результат! Все своей башкой и своими руками!

— Сергей Пантелеевич наслышан о вашем банке, — улыбнулся я, — и оценивает его объективно.

— Ваш Сергей Пантелеевич — феномен, — сказал Владимир Александрович, со старательностью провинциального актера изображая доброжелательность. — Пожалуй, самая успешная компания в стране. Итак, насколько я понял, у вас есть желание сделать вклад?

Я кивнул.

— О какой сумме будет идти речь? — поинтересовался он.

— Тридцать миллионов долларов, — ответил я.

Он попытался сдержать удивление, но получилось не очень хорошо.

— Это неплохие деньги, — сказал он. — Какие условия вас интересуют?

— Пятнадцать процентов годовых. Естественно, в долларах. Лучше всего, если мы купим у вас векселя сроком на полгода. А через полгода, если не возникнет каких-то срочных трат, перепишем еще на полгода. Помимо этого, мы рассчитываем на некоторые бонусы.

Он вопросительно поднял брови.

— О чем речь?

— У вас формируется серьезная медиа-компания. У нас большой бизнес и регулярные проблемы с медиа. Тут все как бы само собой разумеется.

— Вам нужна медийная поддержка… — он посмотрел на меня поверх очков. — Что же, это справедливо. В наших планах — создание лучшего в стране телевидения. И мы уже порядочно продвинулись в этом направлении. Так что, Алексей Владимирович, будем работать. Условия ваши мне понятны и лично я расцениваю их как приемлемые.

— Будем работать! — подхватил я с воодушевлением.

Договор был скреплен крепким рукопожатием.

После договора с Гусинским и получения векселей на тридцать миллионов долларов, я снова полетел в родной город. Лететь не хотелось, но куда же денешься? Тем более, что новости пришли очень даже неплохие.

В СИЗО погиб Кувалда. Повесился в «карантине». Там это не так-то просто сделать, но Кувалда — парень изобретательный. Смог. Значит, следствие по делу убиенного Лужи в тупике, на меня выхода больше нет. Зато теперь у меня есть должок перед Колей Кучерявым…

Но это не самая главная новость! Главная — перевод Матвея из СИЗО в больницу. Что-то в ржавых шестеренках системы МВД сдвинулось, и следователь внезапно заподозрил у Матвея некое психическое расстройство. И поехал Матвей на диагностику в наш местный психдиспансер. Наверное, Матвей здорово удивился бы, узнав, какие могущественные силы способствовали его переезду…

— А поехали в «Театральный»? — неожиданно для себя самого предложил я Сереге. — Вспомним молодость!

Серега с удивлением посмотрел на меня.

— Ну, поехали…

К «Театральному» приехали с помпой — черный «Мерседес» и белый микроавтобус с охранниками, заказали вино и кучу закусок, но разговор все равно шел о делах.

— Тут Медведь двести тысяч долларов принес, — сказал Серега. — Как распорядиться?

Я пожал плечами.

— Пусть пока лежат. Может Матвей сам скоро выйдет, тогда пусть сам думает. Ты его телке бабки перевел?

— Перевел, — поморщился Серега. — Ладно, пусть Матвей сам решает. Медведь еще обещал тысяч четыреста, с какого-то их коммерсанта забрать. Их тоже отложить?

— Откладывай. Как вообще обстановка?

Серега залпом махнул бокал и не поморщился. Плохой признак.

— Обстановка — хрен его знает, Леха… Походу, придется тему с металлом на «стоп» ставить. Вывезти не можем, у меня только меди и алюминия в отстойнике валяется тонн пятьсот, не считая чермета. Девать его некуда.

После ссоры с губернатором мы лишились возможности экспортировать металл. Сейчас старый губернатор ушел в отставку «по собственному желанию». Исполняющий обязанности — Борис Борисович, но напрягать его по этому делу пока рано, пусть полноценно займет должность… да и отношения с ним сейчас какие-то мутные…

— Вывозите со свалки все, что сможете, — сказал я. — Складируйте как-нибудь, со временем решим вопрос.

— Ладно, — вздохнул Серега, подливая еще вина. — Помнишь, Леха, как было круто здесь в первые разы зависать⁈ Давай, за нашу дружбу! За прежние времена, за новые времена!

Серега быстро опьянел, пошел заказывать музыку. Музыканты по его просьбе, дополненной долларовыми купюрами, исполнили ретро: «Мы верим твердо в героев спорта!»

— Кстати, а как наш благотворительный фонд поживает? — спросил я.

Серега наморщил лоб.

— Фонд? Какой фонд⁈

— Благотворительный же, — с досадой ответил я. — Чего, забыл, как продукты возили в ветеранский госпиталь, престарелым, в детский дом…

Серега задумался.

— Ну, точно! — воскликнул он. — пытался ко мне пару раз какой-то деятель прорваться по благотворительным делам. Как-то не удалось пересечься, занят был.

'Дерзкий путь наверх сложен,

Лидерам сегодня трудно…

Знаем: победить сможем,

Если совершим чудо!' — звучала оптимистичная песня.

— Времени нету, — пожаловался Серега. — Я же один! Вы все разъехались, я не разорвусь! Да и не люблю я эти все больницы и детские дома, туда съездишь разок и потом целый день как больной ходишь! Хотя, погоди… Ко мне приходил в пролом месяце какой-то архи… архиерей, что ли? На церковь бабки собирал. Я дал, штук пятнадцать, кажется!

— Молодец, — похвалил я.

— А то! — расцвел Серега. — Я же понимаю, духовность и все такое. Не из леса!

'Судьи будут к нам строги,

Но, в конце концов, поверьте,

Скажут нам, что мы — боги,

Скажут: «Молодцы-черти!»

Психиатрическая больница расположилась на самой окраине города — свежий воздух, тишина, птички весело щебечут. Несколько серых корпусов, бетонный забор, на многих окнах — решетки. Какой-то амбал в белом халате проводил меня до кабинета главного врача.

Главного по психам звали Яков Соломонович — был он высок, худ, чисто выбрит, говорил тихо и медленно. В кабинете у Якова Соломоновича — убогонько, но чисто.

— Здравствуйте, здравствуйте! — улыбнулся мне Яков Соломонович. — Вы располагайтесь безо всякого стеснения. Алексей Владимирович, если не ошибаюсь?

— Он самый, — кивнул я.

— Помнится, от вашей фирмы получали некоторое количество продуктов год назад… Было очень кстати, нам тогда совсем сложно пришлось… и пациентов кормить, уж простите, нечем, да и сотрудники большой сытостью не отличались, чего греха таить…

— Да ерунда, — потупился я. — Я распоряжусь, еще подкинут. Просто дел столько, что…

Яков Соломонович понимающе кивнул.

— Вы, я полагаю, по поводу нашего нового пациента, приехавшего прямо из СИЗО?

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— И что же вас интересует? — Яков Соломонович вопросительно уставился на меня.

— Яков Соломонович, — сказал я, — я могу говорить начистоту?

Снова понимающий кивок был мне ответом.

— Моему другу нужно просто отлежаться в ваших стенах, — сказал я. — Затем нужно признать, что преступление он совершил под влиянием психической болезни. Мой друг поступит на лечение и быстро-быстро выздоровеет. Естественно, все хлопоты, сопряженные с этим, будут вознаграждены. Мне это видится именно так. Возможно, я не учел некоторые нюансы, поправьте меня, пожалуйста.

Яков Соломонович посмотрел на меня с некоторым недоумением.

— Вот вы говорите, что он быстро-быстро выздоровеет, — сказал он. — Отчего вы так считаете?

— Яков Соломонович, ну что вы, право? Зачем держать в этих стенах нормального человека? Пусть решит свои проблемы с коррумпированными органами и гуляет себе.

— Вы, простите, сказали «нормального»? — переспросил Яков Соломонович.

— Простите, не понял вопрос, — ответил я с удивлением.

— Так вы полагаете, что ваш друг нормален в плане психиатрии? — просиял Яков Соломонович. — Но это отнюдь не факт. Лично я склоняюсь к обратному. С позволения сказать, там диагноз в полный рост… Конечно, это решаю не только я и не столько я, да и материала еще собрано недостаточно для точного диагноза, но… Я вижу это так, что биполярно-аффективное расстройство, да еще и усложненное употреблением, простите, наркотических препаратов… Повторюсь, пока это не факт, но это именно та печка, от которой мы будем танцевать.

— То есть, он действительно болен⁈ — ошарашенно спросил я.

Яков Соломонович сочувственно посмотрел на меня и пожал плечами.