Поздней весной 94-го Москва — грязновата и неухоженна, но зато по-весеннему свежа и даже романтична. Мы с Жанной — моей теперешней пассией, гуляем, дышим воздухом и разговариваем о пустяках. Жанна завязала с модельным бизнесом, окончательно и бесповоротно. Ее подруга по модельному агентству пропала без вести, уже месяц как. Жанна подозревает самое плохое. И это стало последней каплей…

— Жалко Светку… — сказала она, глядя в землю. — Девчонка хорошая была, жалко… Молодая совсем.

— Может загуляла с кавалером? — попытался утешить я, понимая, что это, конечно, маловероятно.

Она покачала головой.

— Нет, Светка не такая… с головой дружила. Я с ее матерью созванивалась, мать говорит — сны плохие снились. Нет её.

— Парень-то у нее был?

— Был, — вздохнула она. — Такой весь из себя мачо. Видела их пару раз вместе… Может быть, он ее и… ну, ты понимаешь. А может их двоих. Кто-то…

— Что за парень? Кто, откуда? — спросил я. — Может попробовать поискать?

— Да не рассказывала она подробно. Вообще, не любила трепаться на личные темы. Короче, это для меня как знак — пора завязывать. Всё. Нахлебалась этого говна, теперь и смотреть в ту сторону не хочу.

— Похвально! — одобрил я. — Сосредоточишься на рекламе? Или на туризме?

Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой.

— Агентство недвижимости открывать буду!

Я с удивлением посмотрел на нее.

— Думаешь, это безопаснее, чем быть моделью?

— Давай уедем! — вдруг сказала она. — Вот завтра возьмем и уедем, все бросим. Вдвоем уедем, далеко. В Бразилию, например.

— Понятно. Сериалов насмотрелась…

— Нет, не насмотрелась, — безразлично ответила она. — Пару серий посмотрела и бросила, потому что не могу смотреть, зло берет. Там люди улыбаются.

— Это в каком смысле?

— В том самом. Даже бедняки, рыбаки всякие, крестьяне… Улыбаются. И не потому что так полагается, а просто, от радости. Им там жить легче! У нас ты часто видишь, чтобы люди улыбались?

— Молодежь, — не думая ответил я. — Молодые всегда улыбаются от избытка здоровья и энергии.

— Я в своей турфирме девочкам доплачиваю, чтобы клиентам улыбались, — сказала она с каким-то ожесточением. — И все равно не помогает. А там без всяких денег…

— Климат такой, — улыбнулся я.

— Климат… — повторила она. — Не хочешь, значит, уехать отсюда?

— Не могу. Но ты, если хочешь, уезжай. Может так действительно лучше…

Она немного помолчала, а потом решительно тряхнула головой.

— Забудь, проехали.

А на меня вдруг нахлынула волна жалости. Стало жаль всех. Жанну с ее наивной мечтой о земле обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Бандитов, с которыми я недавно встречался и которые будут убиты в ближайшие год-два. Обычных людей, от которых, как всегда, ничего не зависит, попавших в жернова истории — кого-то перемололо, кто-то проскочил. Сильвера, который сгорит вместе со своим «Мерседесом». Бориса Абрамовича, который потеряет влияние, деньги и повесится в ванной…

Я обнял ее, а она прижалась ко мне. Обнявшись, мы стояли на Арбате, а где-то рядом саксофонист играл какую-то грустную импровизацию, и от этого было хорошо и странно.

— Я не могу все исправить! — сказал я с отчаянием. — Понимаешь? Я не могу исправить все! Я не знаю, как нужно! Что мне делать?

А она сказала:

— Никто не знает, что делать и как нужно. Все будет хорошо.

— Нет, — упрямо ответил я. — Все будет очень плохо.

А она сказала:

— Ты справишься.

— Очень странное чувство, — медленно проговорил я. — Как будто ощущаешь, как крутятся шестеренки, которые управляют всеми судьбами.

— Я тоже такое чувствую, — очень серьезно сказала она. — Просто я бы не сумела так объяснить, но вот, ты сказал и все в точку.

— Мне почему-то очень страшно, — пожаловался я и добавил: — Давай дадим денег саксофонисту. Уже столько времени, а он все играет, домой не идет…

— Дома дети… — подхватила она. — И жена. Все ждут, что сейчас придет папа, принесет чего-нибудь вкусного… «Сникерс» принесет! А он не заработал сегодня ничего, и домой уже пора идти, но, видишь, не уходит, все надеется. Уже и никакой надежды нет, а он надеется! Он, наверное, в какой-нибудь школе музыкальной работает, а там же не платят сейчас… А на Арбате так просто не встанешь, нужно договариваться за место и с милицией, и с пацанами… Вот он договорился, заплатил — для него это тоже… ведь унизительно же? После консерватории с какими-то хмырями договариваться? Ты прав, пойдем, дадим ему денег!

— Пойдем! — решительно сказал я, и мы пошли туда, откуда доносилась грустная импровизация.

— Только я тоже ему дам что-нибудь, от себя! Понимаешь? Нужно, чтобы и от меня тоже!

— Понимаю, конечно.

Саксофонист стоял под фонарем и играл. Кажется, он самозабвенно отдался игре, не замечая происходящего вокруг, забыв о времени и вообще обо всем на свете. Это был мужчина слегка за сорок, в потертой джинсовой куртке, джинсовых штанах и лакированных туфлях — наверное, бывшие концертные, а теперь — единственные приличные…

— Давай деньги! — скомандовала она.

Я не глядя вытащил из барсетки какие-то купюры и протянул ей. Она тоже порылась в сумке и тоже вытащила деньги.

— Ты стой. Я сама. Лучше, если я.

Я кивнул. Она подошла к саксофонисту и осторожно положила деньги в футляр. И показала ему большой палец — отлично, мол, играешь! И только тогда он заметил нас — сначала Жанну, а потом меня, и уже после — увидел деньги в футляре. Когда он увидел деньги, то сразу как-то смешался, покраснел — даже в потемках было видно, что покраснел. И поклонился слегка — неловко и принужденно, но играть не бросил, грустная импровизация звучала, наполняя весенний московский воздух чем-то волшебным.

Жанна потянула меня за руку.

— А теперь пошли. Мы все сделали правильно и нужно уходить.

— Почему нужно? — не понял я.

— Потому что ты не понимаешь… — она посмотрела на меня сердито. — А у меня, между прочим, бабка по материнской линии ведьмой была. И я ничего, конечно, из этого не знаю и не умею, но иногда чувствую.

— И сейчас был такой момент? — спросил я.

— Был, — кивнула она. — И хватит об этом.

— А у нас с партнерами свой благотворительный фонд, — невпопад сказал я.

Она пренебрежительно хмыкнула.

— Кто бы сомневался.

— А чего так? — спросил я озадаченно.

Она категорически помотала головой.

— Не хочу об этом говорить. Поехали!

И мы пошли к машине. Я рассказывал ей о том, какими нервными выдались последние несколько дней. Она слушала. Это бы ее талант — слушать.

Я снова в родном городе. На этот раз — в качестве помощника депутата, Валерик тоже приехал — встретиться с избирателями и решить некоторые вопросы. Дела идут с переменным успехом, приватизированные предприятия показывают стабильный убыток. И вопрос даже не в менеджменте — инфляция жрет оборотные средства, у предприятий нет денег, растет объем бартерных операций и в результате все должны всем. Получается патовая ситуация — мы приватизировали действительно ценные активы, но зарабатывать на них прямо сейчас не можем.

Но кое-что удалось. Через партнеров Валерика по фракции мы пробили квоту на экспорт удобрений, которыми были завалены склады химкомбината. А квота на экспорт — это дополнительная валюта, которая очень нужна.

Я в банке, в своем кабинете. На столе куча бумаг, которую нужно разобрать немедленно. Вот проект о слиянии трех транспортных компаний в одну. Я читаю — вроде бы толково. Конечно, директорам это не понравится, но это уже не мои проблемы. Деньги в банк мы закачали и теперь полностью готовы рассчитаться, если бюджетные средства, которые в нем хранятся, будут выводить.

Я читаю свежую газету. Билеты «МММ» подорожали уже в пятьдесят раз. Наиболее ликвидные акции — «Олби-дипломат», «МММ», «АVVA», «Гермес» и банки… Из производственных неплохо торгуются «ЗИЛ» и «КаМАЗ». Фактически — экономика мыльного пузыря. Продаются и покупаются обещания фантастических прибылей, данные подозрительными людьми. И чем фантастичнее прибыль, тем лучше торг.

Борис Николаевич Ельцин весьма оптимистично высказался по поводу происходящего: «Мы на пороге краха». В принципе, это универсальное утверждение может быть применено почти к каждой эпохе… Но Борис Николаевич поскромничал. Не на пороге, а давненько за этот порог переступили и весело там резвимся. Целый ряд катастроф уже произошел и, по сути, мы живем в посткатастрофическй период. Типа постапокалипсиса, только без зомби.

А вот интересное предложение от Иосифа Давыдовича Кобзона: «С учетом конкретной обстановки власти находят компромисс с „авторитетами“ преступного мира. Это делается ради сохранения спокойствия в обществе. Ведь авторитеты не грабят и не убивают прохожих на улице — это делает „саранча“: наркоманы, хулиганы, проститутки. С „авторитетами“ находят компромисс, чтобы они помогли избавить народ от опасностей уличной преступности». Интересное предложение, ничего не скажешь… Впрочем, Иосиф Давыдович пребывает в расстроенных чувствах — неведомый снайпер грохнул его близкого друга Отари Витальевича Квантришвили, когда тот выходил из сандуновских бань. И на похоронах этого выдающегося деятеля современности Кобзон тоже высказался вполне определенно: «Я буду следующим». Почему-то он решил, что его убьют из огнемета…

Что касается убиенного, то он, как и полагается покойнику, был замечательным человеком, как и сам Иосиф Давыдович — чистый гуманист и филантроп, покровитель музыкантов и спортсменов, сроду не имеющий представления ни о каких гангстерских делах. Впрочем, журналист высказывается по этому поводу саркастически: «наивный человек чистого искусства изъясняется с глубочайшим знанием абсолютно неведомых ему структур и механизмов преступного мира. Такова сила художественной интуиции народных артистов СССР»… Ну, бывает…

Убийство Отарика весной 94-го стало главным событием криминального мира не только столицы, но и, пожалуй, всей России, затмив убийство «гангстера номер один» бауманского лидера Бобона. В принципе, Отари Витальевич занимался тем же, чем и все остальные люди его круга — экспортировал сырье, благо — связи с большими любителями тенниса позволяли, а импортировал уже спиртное и сигареты. Конечно, беспошлинно, благодаря все тем же связям. А выручка от этих нехитрых операций должна была идти на благое дело — развитие российского спорта. Другим людям, занимающимся экспортно-импортными операциями, такое понравиться никак не могло. Да и Отари Витальевич возомнил себя боссом всех боссов, позволяя себе неприятные высказывания в телевизионном эфире в адрес высоких милицейских чинов.

Именно это убийство стало своего рода манифестом преступного мира: «Неприкосновенных нет». Будь ты криминальный авторитет, бизнесмен или политик (а покойный — личность очень разносторонняя — сочетал в себе все три ипостаси) — если кому-то нужна твоя смерть, то тебя убьют. Вполне возможно, что именно это убийство запустило цепочку событий, которые впоследствии повлияют на состояние как криминального мира, так и бизнеса России…

— Алексей Владимирович, посетитель! — Голос секретарши оторвал меня от газеты.

— Пригласите, — сказал я.

Пришел Борис Борисович. Расслабленный, без галстука и даже без портфеля. Улыбающийся, наверное, был очень рад меня видеть. А мне вся эта возня уже надоела…

— Ну что, Алексей? — благодушно спросил Борис Борисович. — Чем порадуешь? Удалось решить возникшие проблемы?

— Вашими молитвами, — сдержано ответил я. — Я прошу вас передать информацию для вашего шефа.

Борис Борисович посмотрел на меня озадаченно.

— Ну, чего так официально? Не чужие же люди… Передам конечно, о чем разговор.

— Вот, — сказал я, положив на стол несколько фотографий. — Тот человек, с которым губернатор пытался за нашей спиной договориться. Договориться теперь не получится.

Борис Борисович задумчиво рассматривал фото.

— Как его отделали… — заметил он с удивлением.

— Главный вопрос — по банку, — продолжил я. — Все средства, которые заходили в «Феникс» мы готовы вернуть в полном объеме. Пусть присылают письмо.

— Вот так резко? — спросил Борис Борисович.

— А что вы предлагаете? — вспылил я. — Ждать следующую подставу?

Борис Борисович поудобнее устроился в кресле и начал вещать. Говорил он охотно и многословно, как и полагается любому приличному политику.

— Алексей! Мы живем в такое время и в таком месте, где необходимо идти на компромисс. Постоянно. Жизнь меняется, люди меняются, нужно уметь перестраиваться. Ну чего ты добьешься этой принципиальностью? Схему с банком выстраивали и выстроили, она работает и приносит прибыль…

— Прибыль приносят мои люди, — перебил я. — Я не пойму, вы же в прошлый раз мне сказали, что тема с банком заканчивается со следующего месяца, и все бюджетные бабки уходят в банк москвичей.

— А теперь ситуация изменилась! — радостно объявил Борис Борисович. — Москвичи позвонили губернатору и дали отбой! Работаем дальше!

— Нет, так дело не пойдет, — сказал я. — Мы вытащили двенадцать миллиардов. Пусть забирает куда хочет, как договорились, до конца месяца. И все, Борис Борисович, эта тема закрыта.

— Хорошо, — покорно кивнул он. — Это все?

— Тема по металлу. В этом вопросе наше партнерство с губернатором тоже заканчивается.

Борис Борисович посмотрел на меня вопросительно.

— Мы в принципе не нуждаемся в его услугах, — объяснил я. — У нас тоже изменились обстоятельства, Борис Борисович. Он же в июле в отставку уходит?

— В июле, — кивнул он. — Только, Алексей, за это время много чего может произойти. Зачем ссориться? И потом… экспортом занималась его фирма.

— Решим, — сказал я. — В общем, бабки из банка пусть забирают, а по металлу он больше ничего не получит. И давайте уже поговорим на более приятную тему. Например, про наши с вами отношения.

Борис Борисович принял вид оскорбленной добродетели.

— Я от своих друзей никогда не отказывался! — заявил он. — Никогда! Это не в моих принципах, ты же знаешь!

Я кивнул.

— Это очень хорошо. В таком случае, продолжаем работать. Я так понимаю, что вы планируете работать дальше?

Теперь Борис Борисович выглядел важно и неприступно.

— Скорее всего, я буду исполнять обязанности губернатора до назначения нового.

— А после назначения? — спросил я.

— Это уж как новый губернатор решит, — развел руками Борис Борисович. — Если честно, Алексей, хочется уже спокойной жизни… Надоела эта госслужба. Может быть бизнесом займусь…

— Бизнесом? — переспросил я. — Ну, тогда вы много нового узнаете о спокойной жизни… В общем, нужно, чтобы новый назначенец решил в вашу пользу?

Борис Борисович улыбнулся.

— Алексей… Такие вопросы решаются в Кремле.

— У вас какие-то устаревшие представления о Кремле, — в свою очередь улыбнулся я. — Ну, я думаю, всех устроит, если вы сохраните свою должность.

Теперь Борис Борисович погрустнел.

— Вот так, работаешь, работаешь… — сказал он задумчиво. — Отказываешь себе во всем, недосыпаешь… И думаешь порой… А потомки? Оценят ли они в будущем наши скромные попытки сделать жизнь страны хоть немного лучше?

— Оценят, — пообещал я. — Уверяю вас, потомки эти скромные попытки оценят по полной программе!

Борис Борисович тяжело вздохнул и скептически покачал головой. Нет, не верил он в благодарность потомков, чувствовал какую-то подставу!

Мы попрощались, Борис Борисович по-отечески обнял меня и степенно направился к выходу.

— А фотки вы все же губернатору покажите, — сказал я ему на прощание. — Нечего его щадить. Это чтобы ему всякая херня в голову не лезла!

Тень пробежала по лицу Бориса Борисовича, он печально кивнул.

После его визита я выдохнул. Теперь нужно лететь обратно. В Москву…