В деревню возвращались по большей части молча.

Елена первые метры поддерживала меня за плечо, чтобы я не свалился, но вскоре в этом отпала надобность.

— Всё же взял из себя, — назидательно заметила она. — Иначе не было бы такой слабости.

— Наверное, — задумчиво кивнул я.

Барьер я так и не пощупал, хотя очень хотел. После случившегося просить об этом было уже неуместно. Да я и сам сейчас ни на что не годился. Сегодня эксперименты с энергией лучше отложить. Было не так тяжело, как после сражения с крысоволком, когда я влил энергию воздуха и едва не умер, но недалеко от того состояния. Да и, казалось, последствия после этого урока будут куда тяжелее, хоть и не такие явные. Но, как говорит Елена, всё восстановится.

У меня в кармане лежал тёплый и гладкий жёлудь. Что удивительно, вся поляна вымерла, а он оказался не тронут, вот я и прихватил его с собой.

Елена посоветовала прорастить его неподалёку от дома Николая. На удачу.

Ника плелась за мной неверной походкой объевшегося бегемота. Вкусняшек больше не выпрашивала. Она вообще всю обратную дорогу была тихая и задумчивая, и время от времени оглядывалась назад, на лес.

— И вот ещё что, — сказала Елена на половине пути. — Ты сейчас увлечёшься жизнью, я вижу. Новое, оно всегда интереснее. Да и всё, что легче даётся всегда манит. Так вот воздух тоже практикуй. Не бросай.

— Да я и не собирался…

— Забудешь и бросишь, — уверенно сказала она. — Все бросают. А потом однажды окажется, что вокруг мертвечина, энергию брать неоткуда, и лечить ты не можешь. И останется у тебя только то, что ты забросил.

— Спасибо за совет, — ответил я, снова погружаясь в свои мысли.

А у меня, как ни странно, из головы не шёл олень.

Даже все последние события не смогли избавить меня от мыслей об этом звере.

Величественное и гордое животное. Одно воспоминание о нём вызывало у меня трепет. И это, между прочим, не фигура речи: я, взрослый мужик из двадцать первого века, испытывал натуральный трепет перед оленем.

Сил не было, но от формулировки вопроса едва не расхохотался.

Хотя было немало иных вопросов. Ведь этот дуб, нечто очень удивительное. Слова Елены, да и всё произошедшее говорило о том, что этот дуб чуть ли не разумен.

Я даже не сомневаюсь, что именно он послал ко мне ту птичку.

А еще Елена говорит, что именно он подвесил между мной и оленем ту самую судьбоносную связь.

А урок, который он мне преподнёс. Елена вон тоже молча идёт, даже не глядит в мою сторону. Я только и услышал мельком её размышления вслух, что она никогда не видела такого проявления силы.

Вымотался я так, что даже думать было лениво. Просто мысли были будоражащие и вызывали целый водопад эмоций. Наверное, это и давало мне силы.

Я упрямо шагал по тропе и думал об этом олене.

Ну не может быть, чтобы не было другого пути. Я уверен, что есть сотня способов пробить этот пресловутый барьер, не убивая зверя, просто мы пока о них не знаем. Просто надо думать, искать, спрашивать, копать в книгах. У меня ведь целая библиотека от Антония и Варвары.

Времени мало, да. Но пока оно есть, я буду искать.

Сдаваться я не собирался.

Но если рассуждать по справедливости, я гнал от себя мысли о том уроке, что преподал мне дуб, убив целую поляну.

Жизнь птички равна вымершему участку леса и погибшему приплоду яблони. И еще много чему. Даже думать боюсь, сколько всего я погубил сегодня.

И если за спасение птички, можно убить столько растений разом, то и за мою жизнь, можно пожертвовать величественным оленем. Так выходит? Это я должен был уяснить? Ну так вот. Я с этим не согласен.

Стоило зайти в деревню, как мы стали свидетелями прекрасной сцены.

У глафириного двора происходил воспитательный процесс провинившегося.

Сыч стоял у крыльца, босой, с сапогами в руках, и вид у него был как у нашкодившего мальчишки. И это при том, что мужику было под полста, из которых он тридцать лет с мечом служил барону.

— … по чистому, только чистыми ногами! — гремела Глафира, уперев руки в боки. — Я полы утром скребла на коленях! А он сапожищами! Идёт, видите ли, как есть. Ещё и с огорода, в глине по щиколотку!

— Так я ж на минуточку, Глашечка. — оправдывался Сыч. — Я за ковшом только и сразу назад.

На шум уже стали выглядывать соседи. Из таверны выбежали Николай и Анатолий, и сейчас держались на безопасном расстоянии, чтобы не попасть под разнос за компанию.

— За ковшом он! Ты на чуть-чуть, а мне пол заново отмывай. Запомни мне! Раз и навсегда! Разувайся у порога! А если босиком ходил, то и ноги вымой! Второй день говорю! Тебе что, по два раза повторять надобно? — Она выхватила у него сапоги, посмотрела на них и ужаснулась: — Мать честная! А это что за срам⁈ Ты в них сколько ходишь?

— Дык… — Сыч призадумался. — С прошлой недели.

— И с тех пор ни разу не мазал⁈ Грязища-то какая.

— А зачем их мазать часто, Глашечка? И так ведь хорошо. Я ведь один раз промазал как надо.

Глафира издала звук достойный рассерженной кобры. У меня самого поджались пальцы на ногах.

— Затем, что кожа сохнет и трескается. И некрасиво потом, охламон! Сегодня же салом натри! И портянки перемотай по-человечески, ты их наматываешь как попало, а ровненько надо, чтоб не единой складочки! И баню я истоплю сегодня, слышишь? И не отвертишься!

— Так я ж мылся! — несмотря на всю ситуацию, у меня было стойкое ощущение, что Сыч сейчас получает какое-то своё, искреннее удовольствие.

— Когда⁈

— Ну… — Сыч поскрёб бороду. — Недавно же, Глашечка.

— Ясно! — Глафира махнула рукой. — Всё с тобой ясно!

Мы подошли ближе, и Сыч посмотрел на нас немного виноватым, но добрым взглядом. Даже мне подмигнул.

— О! Макс! — помахал он. — Хоть ты ей скажи!

— Что сказать? — осторожно уточнил я.

— Ну вот скажи ей: разве ж мужику нужно каждую неделю мыться? Мы с тобой люди понимающие. Я, между прочим, в обозах по три месяца хаживал и ничего, живой!

— В обозах ты и ел из общего котла руками, — ворчливо парировала Глафира, — а тут тебе не обоз.

— Сыч, — негромко произнёс я, чтобы слышал только он, — тебя если силой удерживают, ты мигни.

Сыч лишь улыбнулся и осторожно помахал рукой, мол всё в порядке.

Пожав плечами, я перевёл взгляд на Глафиру. Она тоже выжидающе уставилась на меня, явно ожидая вердикта.

Кажется, я оказался в положении дипломата между молотом и наковальней.

— Вообще-то, — сказал я, прочистив горло, — мыться полезно. Это правда. Чистая кожа меньше преет, а мозоли и опрелости, всё от грязи. Так что баня раз в неделю, это не блажь.

— Слыхал⁈ — торжествующе воскликнула Глафира.

— Но и частить не стоит, — продолжил я, сглотнув, за что удостоился прищуренного взгляда со стороны женщины.

— Ишь ты какой! Такой мелкий, а уже мужская эта… как её, которая солёная и задаром…

— Солидарность? — предположил я.

— Ага… Она самая, соледарность, — с горечью покачала головой она. — Нельзя мужикам доверять, всё друг друга поддержать спешат.

— Так, а… сапоги салом-то мазать надо, — поспешил добавить я. — Иначе растрескаются, и воды нахватают. Да и подошва отвалиться может. Ты в них ещё год проходишь, если мазать, а так только до осени.

— Слыхал⁈ — удовлетворённая ответом Глафира повернулась к Сычу.

— Глашенька, да я же и не спорю.

Елена, всё это время стоявшая чуть позади, сдержанно поздоровалась:

— Доброго дня, Глафира.

Наступила короткая пауза.

Глафира была из тех, кто громче всех полоскал знахарку у колодца.

— И тебе не злого, — сказала она, чуть смутившись. И тут же, чтобы замять: — А ты вот скажи, сделай милость. Он говорит, что от бани хворь пристаёт. Правда это?

— Правда, если после бани на сквозняк выйти, — сказала Елена. — А если по-людски, так только польза.

— Во-от! — Глафира ткнула пальцем в Сыча. Затем повернулась к Николаю и Анатолию: — А вы чего молчите, будто воды в рот набрали.

— А мы что, мы да… — убедительно ответил Анатолий.

Николай не менее убедительно кивнул. Причём оба очень старательно сдерживали улыбки и гомерический хохот. Держались они стоически, и только по морщинкам в уголках глаз, да по многозначительным переглядкам можно было понять их истинное отношение к происходящему.

— Вот и правильно! — заявила Глафира и потопала в дом, оставив за собой толпу поверженных мужчин, и немного растерянную целительницу.

— Сыч, — прочистив горло, с максимальной тактичностью произнёс Анатолий, — а ты не поспешил ли с помолвкой? Она же тебя так скалкой насмерть забьёт за невымытую тарелку.

Сыч расплылся в довольной улыбке:

— Ничего-то вы не понимаете. Да я в общем-то годами о таком мечтал. Смотрел, как жёны других распекают, и, чего греха таить, завидовал. И они ведь, дурни, огрызались, краснели, а счастья своего не понимали. А я ведь годами возвращался в пустую хибару. А обо мне и позаботиться то некому было. Некому было пожурить за грязный пол да не начищенные сапоги. И ведь сам знаю как надо, да только не хотелось. Не было ради чего стараться. А вот теперь и меня Глашечка журит.

— Смотри, как бы она тебя коромыслом не зашибла, — Как бы между прочим, в своей манере произнёс Николай.

— Ой да брось, ее удары, как комарик укусил, — еще шире улыбнулся Сыч, демонстрируя щербатую улыбку. — После службы в гвардии, меня таким не испугаешь.

Недоумённых взглядов он не замечал, да в общем-то и не хотел. У Сыча была своя правда, недоступная окружающим.

— А ты, Николай, тоже подумал бы о невесте. А то, сколько тебя знаю, всё один да один.

Николай удивлённо поглядел на Сыча, затем вслед Глафире.

— Да… Я как-то уже и один попривык. Мне в общем-то и одному в доме не одиноко. Да и Макс вот поселился у меня. Анатолий пока живёт. И раненых нет-нет да приводят. Не грущу, в общем-то. Забот хватает.

— Эх… Ничего-то ты не понимаешь, — мечтательно махнул рукой Сыч. — А я вот истосковался по заботе.

Мы еще поперебрасывались весёлыми колкими советами, а потом всей дружной компанией направились к таверне.

Лишь Елена, по своему обыкновению, вежливо попрощалась и двинулась в сторону своего дома. Лишь похвалила меня напоследок. Правда сдержанно и лаконично. Да и нужно было хорошо знать Елену, чтобы распознать похвалу в её словах.

А у таверны стояла снаряжённая телега.

Гнедая кобыла била копытом, телега набита мешками и покрыта рогожкой. На передке сидел Хорь и наматывал вожжи на кулак. Спиной к нему, в телеге, устроился хмурый Виктор.

— Макс! — Хорь помахал рукой. — Только тебя и ждём! Не хотел я уезжать не распрощавшись.

Я прибавил шагу.

Да и провожать вышли все. Из таверны появился Павел, он похоже вернулся и решил заняться делом. Вместе с ним и Сидор с угольком за ухом. И Илья, пришёл распрощаться с Хорем. Все стояли полукругом и болтали обо всём на свете.

Я услышал удивительную историю про то, как Джозеф удирал из деревни. У Сидора эта недавнее событие обросло такими подробностями, что там уже фигурировал и упавший с барона сапог, что он потерял впопыхах, и грозящая ему метлой Марфа. И даже Глафира отметилась в этой истории, будто она гнала барона, замахиваясь на него сковородой. В последнее вполне можно было поверить.

Обсудили и судилище: Илья божился, что у советника глаза светились кроваво-красным светом. Николай заступался и говорил, что не светились, а просто свеча так стояла.

Про гусей Марисы была отдельная история. Белопёрые террористы, оказывается, теперь не пускают на её двор никого чужого и в первый же день погнали до самой околицы двух заезжих. И даже на старосту стали шипеть.

Про блины говорили с чувством утраты.

— Как я теперь без них буду? Хоть домой не возвращайся.

— Хорь, — сказал я, — ты хоть блинов в дорогу взял?

— Я ему выдал, — с достоинством сообщил Николай. — Собрал узел. И рыбы копчёной положил.

Из телеги раздалось пыхтение недовольного Виктора, но на них никто не обратил внимания.

— Мне мало, — заявил Хорь.

— Тебе всегда мало.

— Так я ж работал.

— Ага! Работал он! — возмутился Илья. — Он у меня в кузне сидел и командовал! «Ремень подлиннее, ремень покороче»!

— А кто пластины подгонял по три раза, потому что кривые?

— Ой заливаешь! Да у меня с первого раза всё получается идеально! У меня руки поровнее твоих.

— И в саже перемазаны по локоть, — усмехнулся Хорь.

Мужики загоготали.

Виктор в телеге не смеялся. Он сидел молча, глядя перед собой, и на каждую шутку только хмыкал. Общего веселья он не разделял.

— Виктора береги, — сказал Хорю Николай.

— Поберегу, — пообещал Хорь, разбирая вожжи.

Я подошёл к телеге, хоть пару слов сказать Виктору. Несмотря ни на что, мы не чужие люди.

— Ты к Дарье-то заходи, — сказал вдруг Виктор. — Если что, подскажи. Она баба толковая, только опыта нет.

— Подскажу, — пообещал я.

— Она про окна ещё спрашивать будет, у неё вторая половина зала тёмная.

— Зайду.

— И скажи ей… — он подумал. — Скажи, чтобы бочку в подпол не ставила. Я ей говорил, а она не поверила. Ты скажи, может, тебя послушает.

— Скажу.

Виктор помолчал, затем кивнул.

— Ну, бывай, — только и сказал он.

— Хорошо тебе доехать, — кивнул я. — Выздоравливай.

На этом наше с ним прощание и закончилось.

Сыч долго обнимался с Хорем, хлопал по спине и обещал приехать зимой, «как только сани встанут».

Появившаяся будто из ниоткуда Глафира стояла за спиной Сыча, уперев руки в боки, и запоминала каждое слово. Я даже не сомневался, что всё будет обязательно использовано против Сыча. И вроде она не торопила и никого не гнала, но так выразительно поглядывала на Сыча, что всем и так всё было понятно.

— Ты, Сыч, гляди у меня, — сказал Хорь. — Женишься, хоть весточку пришли. Я обязательно приеду. Я тебя тридцать лет знаю и такое пропустить не могу.

— Пришлю, — пообещал Сыч и покраснел.

С Виктором Сыч прощался молча и сурово. Но под конец они таки обнялись.

— На свадьбу что б приехал, — сурово заявил Сыч. — Я на твоей был.

Виктор лишь нахмурился и кивнул.

Напоследок Хорь подозвал меня. Помолчал, покряхтел. Потом сунул руку за пазуху и протянул мне что-то мелкое.

Я разжал ладонь.

Там был плоский кусочек кости, отполированный до блеска, с дыркой под шнурок. Обрезок от той защитной пластины броненоса, судя по цвету.

— На память тебе, — сказал Хорь. — Пригодится.

— Да ты мне столько всего уже на память оставил, что я тебя никогда не забуду.

Он кивнул, но больше ничего не сказал.

Просто повернулся, влез на облучок и несильно хлестнул вожжами кобылу. Телега скрипнула и покатилась по дороге, Виктор покачивался внутри, держась за борт.

Я поглядел им вслед, затем посмотрел на костяшку в руках. Повертел её так и эдак. Ничего в ней особенного не было. Обычный обрезок.

Я пожал плечами и сунул её в карман. Потом продену в дырку шнурок и повешу на шею.

— Хорошо доехать! — крикнул вдогонку Сыч. — Не хворайте там! А ты, Хорь, шкуры не запори, я знаю, ты по осени торопишься! А я, может, тоже к вам приеду, по первому снегу ждите в гости…

— Куда это ты прибудешь⁈ — Голос Глафиры раздался из-за спины Сыча. — Прибудет он! У меня полка до сих пор не прибита, а он уже собирается куда-то!

— Глашенька, так это ж когда будет…

— А колодец кто почистит? А забор починить? А дрова⁈

— Да успеется…

Мужики стояли с каменными лицами, и только у Павла подрагивало веко.

— А ну пошли в дом! — скомандовала Глафира. — Сейчас тебя накормлю, и за работу.

Сыч расплылся в улыбке.

— Щами накормишь?

— И ими тоже.

— Ну всё, мужики, помчал я, — сообщил он нам с достоинством. — Ну сами понимаете.

— Понимаем! — хором ответили мужики.

— Полку прибить не забудь! — ехидно напомнил вслед Илья. — А то зашибётся Глафира-то.

Сыч, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Не дождёшься, — поморщился Николай. — Глафиру ничего не возьмёт.

— Хорошие мужики из дубового яра-то — сказал Сидор. — И Хорь, и Виктор, и Сыч.

— И Павел, и Макс, — добавил Николай.

— Так они уже наши, — возразил Илья. — Как и Сыч. Он от нас теперь никуда не денется.

Анатолий повернулся ко мне.

— Ну как, потренировались продуктивно?

— Очень, — поморщился я, припомнив вымершую поляну.

— Вот и славно… — Анатолий вдруг осёкся и присмотрелся к тому месту, где скрылась телега.

— Это еще кто? — спросил вдруг Николай.

Мы все обернулись.

На дороге, там, где она выходила из-за перелеска, появилась неясная фигура.

Разглядеть детали было тяжело: солнце уже слепило глаза, а фигура шла точно с той стороны, чёрным силуэтом в оранжевом мареве.

— А чего без телеги? — прищурился Николай.

— Может, гости? — предположил Анатолий.

— Зачастили что-то гости, — бросил Сидор, и в голосе у него не было ни капли радушия. — Добра не от всех ждать приходится.

Фигура приблизилась.

Стало видно, что это был воин. Причём шёл он тяжело, будто устал или… ранен?

Анатолий вдруг напрягся.

— Этого воина я уже видел, — сказал он.

— И где? — спросил Николай нарочито невозмутимым голосом.

— Это начальник охраны Георгия, — вместо него ответил Павел.

— А чего он здесь? — Николай не менял тона, только руки у него замерли на фартуке. — И что он тащит?

— Не что, а кого, — поправил Анатолий.

С каждым шагом становилось всё яснее: через плечо у воина был перекинут человек. Фигура некрупная и явно лёгкая. Я сперва подумал, что мальчишка. Свисали тонкие руки и ноги в дорожных башмаках. Но потом увидел длинные растрёпанные волосы, перемазанные чем-то бурым.

— Это, похоже, Вероника, — сказал я уже на бегу. — Дочка Георгия.

Мы все, не сговариваясь, уже бежали навстречу.

Мы добежали до него все вместе.

Воин, натужно дыша, остановился.

Он был изранен. Левый глаз заплыл и превратился в чёрно-лиловую щель. По виску и вниз, за ворот, шла запёкшаяся тёмно-красная дорожка. Броня на боку была разорвана и вмята, будто по ней ударили чем-то очень тяжёлым. Правая рука висела.

Дышал он тяжело, и с присвистом.

Как он прошёл на своих ногах хоть сколько-нибудь, да еще и с грузом, одному свету известно…

Вероника лежала у воина на плече и была без сознания. Сейчас было очевидно, что её волосы перемазаны кровью, справа, у виска, темнела ссадина. Дорожный плащ был разорван, но в остальном она была в порядке.

— Что случилось? — выдохнул я.

— Где Георгий? Где обоз? — спросил Анатолий.

Воин посмотрел на меня одним глазом. Открыл было рот, но не издал ни звука.

Потом очень бережно снял девушку с плеча и передал её Анатолию. И лишь убедившись, что тот держит, упал без сознания.