Мариса стояла подбоченившись, и с подозрением смотрела на нас.

Парни как-то сразу сникли. Уже привыкли, что месть Марисы всегда беспощадна и неотвратима. Но меня она не обманула, ей самой было ужасно интересно и хотелось поучаствовать.

Она разглядывала нас, а в глазах плескалось искреннее любопытство, в котором она никогда бы не призналась, даже под пытками.

Она обежала глазами весёлых мальчишек и Михаила, который устало привалился к стене. Но каждый раз её взгляд возвращался к Вере, которая сидела рядом со мной, вся растрёпанная и весёлая.

Мариса подобралась, у неё вздёрнулся подбородок.

— Ефи-и-им, — пропела Мариса. — А ты чего тут делаешь?

— Ничего, — Ефим тут же вытянулся в струнку.

— Мариса, мы тренируемся, давай с нами, — дипломатично сказал я.

Вере хватило одного взгляда. Она посмотрела на Марису снизу вверх и улыбнулась.

— Да не переживай ты, — сказала она. — Не уведу я твоего жениха.

Ефим вмиг стал бордовым, а Мариса аж задохнулась.

— Не мой он жених! — выпалила Мариса. — С чего вы взяли?

— Ага, — покивала Вера. — Оно и видно. И вообще мне молоденькие не нравятся, — Вера потянулась. — Мне по нраву мужчины постарше.

Мариса остолбенела и не нашлась что ответить. А у стены тягостно вздохнул и взялся за многострадальную голову один Михаил.

— Да и потом, — продолжила развлекаться Вера, — у меня свой жених есть. Вон Макс.

Тут поперхнулся уже я.

Михаил и вовсе уставился на меня во все глаза. Кажется, меня ждёт серьёзный мужской разговор. Зато Вере было весело.

— Ты что городишь? — прошипел я уголком губ.

— Молчи, жених, — сказала она, копируя манеру Глафиры.

— Я протестую, — выпалил я.

— Кто тебя спрашивает? Сейчас как огрею оглоблей, — Она даже мимику Глафирину скопировала.

И так натурально у неё получилось, что все захохотали. Мариса пыталась выглядеть серьёзной, но уголки её губ поползли вверх, а потом она и сама начала хихикать, под аккомпанемент гусиного хора. Даже Михаил рассмеялся, поняв, что его разыгрывают. Он-то хотел приглядывать за порядком, чтобы деревенские увальни не обидели чем Веронику, а она сама кого хочешь перещеголяет.

— Каждый раз бледнеешь, — весело рассмеялась Вера. — Лучше бы подыграл.

Степан заржал первым, потом Егорка свалился с забора, потом заржал Ефим — и, наконец, засмеялась сама Мариса, звонко и совершенно искренне, потому что удержаться было невозможно.

Я сидел в пыли, красный, как варёный рак, и понимал, что репутация моя в этой деревне только что поменяла направление.

— А ты, Мариса, давай с нами, — предложила Вера. — Я слышала, что с тобой тоже беда приключилась. Самое последнее дело, это печалиться и вариться в своём горе. Так и самой озлобиться недолго. Лучше уж подурачиться, да палками помахать. Так и обиды легче проходят.

Дальше как-то само собой получилось, что Мариса с гордым видом села рядом, на край бревна, как бы случайно, а потом уже забыла про свой гордый вид и начала расспрашивать Веру обо всём. Про разбойников, про то, как её несли через лес.

Вера честно говорила, что ничего не помнит, и её Михаил спасал, но её всё равно спрашивали.

Мариса сначала вела себя отстранённо, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородной дамой. Но простота и открытость Веры подкупали. И пропасть между ними стремительно уменьшалась.

Вера всё же сохраняла достоинство, либо сама умела держаться, либо память этого тела давала о себе знать. Все будто признавали за ней право на этакое лидерство, и Вера тоже это понимала. Но принимала это легко и спокойно, никого не обижала, была ко всем внимательна и обходительна.

И, кажется, Мариса растаяла, а напускная надменность, подгоняемая деревенским гонором, сменилась искренней симпатией. А в её глазах заискрилась искренняя заинтересованность. Она даже подсела к Ефиму, и положила ему на плечо голову, напрочь позабыв про прежние реакции.

Зато Ефим приосанился. Да с такой важностью заулыбался, будто рядом с ним сидела княгиня.

Разговор плавно перетёк на Марису и мальчишек, чем они вообще занимаются в деревне. А те так увлечённо рассказывали про свой быт, будто Лесная Глушь самое лучшее место в мире. Поболтали про гусей, вожак даже позволил Вере погладить себя по макушке, чего не позволял вообще никому и никогда. Лишь Марисе разрешал чесать себя под клювом.

— И они тебя правда слушаются? — недоверчиво спрашивала Вера.

— Правда! Смотри!

Мариса свистнула, махнула рукой — и восемь белых птиц, гоготнув, дружно двинулись в сторону Степана.

Степан заорал и полез на телегу.

— Обалдеть, — сказала Вера с искренним восхищением. — Слушай, а научи меня.

— Так тут учиться нечему, — Мариса зарделась от похвалы. — Они сами. Ты им главное сразу покажи, что ты старшая, и не бойся. Гуси смелых уважают.

— Как и все, — заметила Вера.

К концу разговора они с Марисой и вовсе отсели, и Мариса тихонько изливала Вере душу, а та поглаживала её по спине и что-то очень бережно объясняла.

А потом Егорка предложил: «а давайте ещё разок», а закончилось тем, что солнце ушло за верхушки сосен, тени легли через всю площадку, от земли потянуло вечерней прохладой.

К нам как раз присоединился Генка.

Мы бегали, дурачились, устраивали какие-то нелепые поединки на палках, где половина правил придумывалась на ходу. Степан изображал броненоса. Ефим с Генкой пытались его «завалить» но дважды заваливали не его, а меня, радостно гогоча, будто гуси. Егорка судил, причём судил вопиюще несправедливо.

Вера с Марисой на пару гоняли всех подряд.

Пыль стояла столбом. Над деревней висел хохот. Гуси орали, куры разбежались, а Глафира дважды выходила посмотреть, что тут делается, и оба раза уходила, качая головой.

Хорошая была передышка.

— Всё это, конечно, хорошо, — сказал я, подбирая палку. — А ужин кто готовить будет?

— У-у-у, — протянул Генка.

— Вот тебе и «у-у-у». Народ через час придёт.

— Мы поможем, раз Генка не хочет! — тут же вскочили Ефим со Степаном.

— Как это не хочет! — тут же взвился Генка.

К слову, за последние дни, он будто вытянулся, и рыхлость его куда-то исчезла. Он уже совсем не походил на того пухленького мальчишку, хотя времени прошло всего ничего. Зато важности в нём прибавилось изрядно.

Мариса пошла к себе, но напоследок повернулась к Вере и сказала:

— А ты нормальная. Не как эти всякие бароны.

— А какой мне еще быть? — заулыбалась Вера. — Я думаю, в первую очередь нужно быть человеком.

Мариса задумчиво кивнула чему-то своему. Затем нашла глазами Ефима, мимолётно улыбнулась ему, и погнала гусей со двора.

По дороге на кухню я прикидывал расклад.

Тушёную картошку смели подчистую, до последней ложки, я потом видел, как дед Митрофан вычищал казан хлебной коркой, и вычистил так, что мыть было почти нечего.

А запасы картошки ещё избыточны.

Значит, на ужин нужно что-то другое и тоже из картошки.

А главное, что меня порадовало, я уже изучил местных жителей и научился рассчитывать сколько готовить, чтобы не оставалось, и все были сытыми.

Вечером приходит человек сорок. Из них десяток закажет шаурму, потому что они её едят каждый день и, похоже, будут есть до конца жизни. Ещё пятеро возьмут котлетень. Десяток спросит вареники. А остальные, кому надоело, и те, кто приходит именно за новым, возьмут то, что я сегодня придумаю.

Значит, основного блюда надо порций на двадцать. Плюс пять- шесть про запас, потому что кто-нибудь обязательно попросит добавки.

Раньше я на этом обжигался: то готовил на всех и половина оставалась, то, наоборот, не рассчитывал и выгребал дно, хотя голодных было ещё полно. Теперь попадаю почти в точку.

Один момент. Я за всё время так умаялся, что даже мысли в голове было лень ворочать. И надо было придумать что-то простое в готовке, и вкусное.

Вспомнив студенческие времена, решил приготовить одно блюдо, которое почему-то называли мясо по-французски.

Названия этого, конечно, здесь не понял бы никто. Да и во Франции, надо сказать, его бы тоже не поняли, я до сих пор не знаю, при чём тут французы. Блюдо из моей студенческой жизни. Простое, наглое и безотказное.

— Ты мне поможешь? — спросил я Веру.

— Конечно! Объясняй, что делаем.

— Сейчас покажу, тут всё просто.

— Мясо по Французски. Бургеры, шаурма… Ты бы им ещё доширак приготовил.

— Тише!

— Да ладно тебе. Кто тут поймёт?

— Все поймут, что слово незнакомое, — прошипел я. — А потом Глафира три дня будет рассказывать, что повар ругался колдовским наречием.

Вера прыснула.

— Ты помогать будешь, или спорить?

Мясо я нарезал поперёк волокон, пластами в палец, и отбил. Отбивать, кстати, тут нечем: молотка для мяса в этом мире не существует, — так что я приспособил обух топорика, обмотанный чистой холстиной. Работает.

Отбитые пласты посолил, поперчил и оставил полежать.

Дальше пошёл тонко нарезанный кольцами лук. Половину сырого, половину слегка притомлённого на сковороде. Так с одного ингредиента вкус получается разный в двух слоях.

Картошку я также нарезал тонко, кружками, как и лук, и промыл от лишнего крахмала, чтоб не слиплась.

А потом взял два железных поддона и начал выкладывать слои.

Первым слоем плотно выложил мясо, край к краю, чтобы дно было укрыто целиком. Вторым лук томлёный. Третьим, картошка, внахлёст, кружок на кружок, как черепица на крыше и снова лук.

Каждый слой солил отдельно и добавлял остролиста. Если солить только сверху, нижний слой останется пресным, и никто не поймёт, в чём беда, но так вкусно уже не будет.

Сверху — белый соус на основе глафириной сметаны. С душницей и щепоткой редкоцвета, чтобы не будоражить людей, а подготовить их к отдыху, чтобы натруженные мышцы расслабились, а сон был крепкий и восстанавливающий.

Сыр в этих краях делают хороший — плотный и острый. Борис привёз три головы. Сыра насыпал побольше, большим бугром.

— Теперь в печь, — улыбнулся я.

— Мне бабушка такое готовила, — грустно улыбнулась Вера. — Аж ностальгией повеяло.

Я лишь улыбнулся в ответ. Мы, не сговариваясь поняли друг друга.

Через сорок минут кухня перестала быть кухней. Она стала магнитом, который притягивает всех чарующим запахом.

Сыр расплавился, вздулся, зарумянился и взялся корочкой, а по краям, где он натёк на горячий металл, поджарился до тёмного хруста, и вот этот сыр, между прочим, моё самое любимое, что есть в этом блюде.

Сок от мяса и лука ушёл вниз и там томился. Картошка сверху подсохла и подрумянилась, а снизу пропиталась жиром.

Я вытащил оба поддона из печи, и в зале кто-то громко сглотнул.

Резать это надо лопаткой аккуратными квадратами, а подавать так, чтобы кусок не развалился и было видно все слои.

Создано новое блюдо: Мясо по Лесоглушски, запечённое со сметаной и сыром.

Изысканность: высокая.

Прогресс Кулинария: очки не начислены (навык в пределе).

Первую порцию я поставил перед дедом Митрофаном.

Это уже стало традицией. А все деревенские с интересом смотрели на нас, ожидая вердикта уважаемого гурмана деревни.

Старик посмотрел на блюдо. Потом на меня, будто пытался понять, где тут может быть подвох. Потом снова осмотрел тарелку и очень осторожно, будто картошка могла его укусить, отделил ложкой край с той самой тёмной корочкой.

— Мать честная, — сказал он через полминуты.

И больше ничего не сказал до конца ужина, потому что рот был занят. Зато загалдели окружающие, требуя того же и побольше.

— Ну как? — спросила Вера, увидев меня с пустым подносом.

— Народ доволен, улыбнулся я.

— Да, народ, похоже, в трансе.

Она отломила себе кусочек, попробовала и заулыбалась:

— Как в детстве. Дай я Михаилу отнесу порцию.

Она понесла Михаилу тарелку, а тот замахал на неё руками:

— Госпожа, как можно? Да я же сам! Вот еще, будете вы мне прислуживать!

— Молчи и ешь. Вот выздоровеешь и будешь со мной спорить. А сейчас набирайся сил. Или мне с ложки тебя кормить.

Пристыженный Михаил взялся за ложку, закинул в рот и тут же застонал от наслаждения. Вера довольно улыбнулась и направилась ко мне.

Вера была немного растрёпанная, со ссадиной на локте, которую заработала в беготне вокруг поленницы, в изысканном платье, но с закатанными рукавами и была довольна. И выглядела она ровно на те семнадцать, которые ей причитались по телу.

Кажется, она окончательно расслабилась и забыла о проблемах.

Михаил, с завидной скоростью уплетавший угощение, то и дело охал и вздыхал.

Вслух он ворчал: что госпоже не пристало, что руки будут грубыми, и что батюшка, если узнает, будет крайне недоволен. А сам, когда думал, что никто не смотрит, улыбался в усы. Потому что видел, что девчонка ожила.

* * *

Елена пришла в самый разгар ужина.

Она вошла тихо и с непроницаемым лицом направилась ко мне.

Похоже, Елена принесла плохие новости.

Выглядела она усталой, под глазами залегли синие круги, лицо осунулось, платок повязан криво. Елена всегда ходила аккуратно, а тут явно накинула, что было. По рукам было видно, что она провела весь день над книгами и склянками.

— Макс, — сказала она. — Выйди на пару слов.

Мы вышли на крыльцо.

— Прости, я не могу ничего сделать, — сказала Елена. — Я перебрала всё, что знаю сама и что есть в моих записях. Потом полезла в книги Антония, которые ты мне дал. Я ничего не могу найти и ничего не могу придумать. Я не знаю, что с этим делать.

— Спасибо тебе, что ищешь решение. Тебе бы своими делами заниматься.

— Да какие уж тут дела.

— Ты знаешь, раньше я сам всегда проблемы решал. Чувство, что я не один тоже многого стоит. И я уверен, что найду решение.

Елена улыбнулась.

— Есть один вариант, — сказала она. — Но нужно дождаться, когда вернутся Анатолий, Павел, Николай и остальные. Хочу сделать круг силы, и попробовать протащить тебя окольным путём.

— Это как?

— Мы встанем вокруг и будем вливать в тебя силы, как делает твоя Ника, — Елена подобрала с крыльца щепку и начертила на земле круг. — Тут самый главный секрет в разных стихиях. Чем они разнообразнее, тем лучше. У Николая камень, у Павла дерево и воздух, у меня жизнь, у Анатолия своё. На стыке разных стихий иногда происходит слом. Сама не знаю, как это работает. Или из-за конфликта стихий, или из-за того, что нужно подобрать правильный ключик.

— Звучит любопытно. Однозначно попробуем, — подбодрил я её, а про себя подумал: «Лишь бы хуже не стало».

Видимо, она заметила что-то в моих глазах и поспешила объяснить.

— Идея не в том, чтобы его пробить. Пробить мы уже пробовали и кончилось все не хорошо. Идея в том, чтобы протолкнуть тебя. Не через стену, а… — она поискала слово. — А по шву. Там, где одна стихия стыкуется с другой, всегда есть шов.

— Ты так уже делала?

— Я о таком только слышала, — честно сказала Елена. — Один раз, от старого лекаря, и он сам это видел в молодости, при переходе бессмертного на пятый ранг. У него тоже были проблемы. И у тебя ведь совсем не стандартный случай, Макс. У тебя вообще всё не как у людей. И других выходов как будто бы и нет. Сколько я ни копалась в своих знаниях и в книгах, ничего путного не нашла.

— Мне кажется, или ты сомневаешься в этом способе?

— Учитель говорил, что тогда два слабых практика погибли и один лишился силы. Стал нулевым.

Я нахмурился.

— Но они слабыми были. Их в круге вообще не должно было быть.

Мы помолчали.

— Макс, ты пойми, время поджимает, нужно пробовать всё.

— Поджимает, — кивнул я. — Только своими не хочется рисковать. Как бы мы хуже не сделали.

— Но альтернатива — это сидеть и ждать, когда ты умрёшь. Никто на такое не пойдёт.

Я вздохнул. Вот только сдаваться я сам не собирался, как и создавать проблемы окружающим. Завтра сам пойду к тому дубу и буду пробовать разобраться.

— Будем надеяться, что они вернутся пораньше, — продолжала тем временем Елена. — Анатолий обещал управиться дня за три-четыре, а он слово держит. — Елена устало потёрла глаза. — А когда вернутся — соберём круг. И попробуем все вместе.

— Так и сделаем, — сказал я. — А теперь присядь и поешь.

— Мне надо работать…

— Отставить споры, — я взял её за плечо и повернул к двери. — Ты на ногах не стоишь. У тебя круги под глазами такие, что впору пугать детей.

— Спасибо, Макс. Умеешь ты говорить комплименты.

— Я честный. Тебе нужно набраться сил, иначе через два дня лечить придётся тебя.

Она поворчала, но спорить перестала.

Я поставил перед ней большую тарелку с крайней порцией, ту, что с корочкой по краю, и кружку взвара.

— А что это, почему квадратное.

— Попробуй, потом будешь вопросы задавать.

Она лишь попробовала, а потом и не заметила, как съела всё до крошки.

Потом откинулась к стене и минуты три просто сидела с закрытыми глазами.

Вера подсела к ней.

Они перебросились парой слов — я не слушал, но краем уха поймал, что речь шла о каких-то снадобьях. Вера благодарила Елену, и говорила, что она совсем хорошо себя чувствует. А Елена изучила повязку на порезанном пальце и поворчала о том, что рану надо промывать, а не заматывать грязной тряпицей.

— Тряпица чистая, — возразила Вера.

— Она была чистая, — сказала Елена. — Следить надо!

— Будет сделано! — улыбнулась Вера.

А Елена вдруг посмотрела на неё внимательно и спросила что-то очень тихо. Вера ответила так же тихо.

Я сделал вид, что очень занят подносом.

* * *

Когда ужин закончился, я был выжат как лимон. Вручил Вере книгу «Сказания героя».

— Тяжёлая, — заметила девушка, взяв её обеими руками. Повертела, провела пальцем по тиснению. — И красивая.

— Тут все тяжёлые. Обычной бумаги нет. Зато долговечные.

Она открыла первую страницу и застыла.

Я сначала решил, что она читает. А потом увидел знакомый расфокусированный взгляд, ушедший мимо страницы.

Это длилось дольше обычного. Секунд десять.

— Макс, — сказала она наконец. — Тут какая-то тарабарщина.

— Что?

— Мне пишут.

Она моргнула, потрясла головой и прочла вслух, глядя в пустоту:

— «Внимание. Обнаружено несоответствие». Дальше… — она поморщилась, вчитываясь. — «Ваш уровень Пути знаний находится ниже допустимого предела для носителя». Потом: «Разум не соответствует носителю в этом мире и подвержен растворению». И дальше: «Поднимите уровень Пути знаний. При отсутствии прогресса, целостность разума не гарантируется. Идёт расчёт срока».

Она замолчала, а я стоял и переваривал.

С одной стороны, легче, чем у меня. У меня-то в первый день было чётко: три дня, потом смерть. Никаких «не гарантируется». С другой стороны, у меня хотя бы был счётчик. Я знал, сколько осталось, и мог считать. А тут, тикает что-то невидимое, и ты даже не знаешь, с какой скоростью.

— Так, я что-то не поняла, — возмутилась вдруг Вера. — Эта твоя система меня тупой что ли считает!

Я поперхнулся.

— Нет, ты вдумайся! — Вера отложила книгу и всплеснула руками. — Я, между прочим, кандидатскую по экономике писала! А эта штука мне пишет: «Разум не соответствует»!

— Она не про то…

— Сама ты тупая, система! — возмутилась Вера.

— Тише ты, — я оглянулся.

Вера сердито села на лавку.

— Нет, ну правда, — уже спокойнее сказала она. — Обидно же.

— Обидно, — согласился я. — Только она не про твой ум.

— А про что тогда?

— Про здешние знания. Там ты кандидатскую писала, а про этот мир ничего не знаешь.

Я сел напротив:

— В этом мире всё, что ты знаешь, не работает. Тут другая физика, другие болезни, другие законы и другие деньги. Тут трава лечит, слово может убить, а за неправильную фразу жгут на костре.

Вера нахмурилась.

— Твой разум сейчас, — я подбирал слова, — как дерево, которое пересадили. Корни висят в воздухе. И система тебе, по сути, говорит: укореняйся.

— Что значит дерево? — сощурилась она.

— Да я же…

— Да ладно, шучу я, — вздохнула девушка. — Защитная реакция такая. Так проще думать. Понять бы, что делать.

— А вот тут хорошая новость. — улыбнулся я. — Поднять этот путь, как по мне, проще всего. Надо читать и применять усвоенное. Ну и осваивать всякое новое, хоть травничество, хоть счёт. У меня туда капало за то, что я разбирался в травах, и за то, что головой думал.

— Читать, — повторила она. — Просто читать?

— Ну да. У меня целый сундук от Антония: книги о травах, справочники, зельеварение, сказания. Бери любые. А я постараюсь помочь: объясню, что непонятно, покажу травы, натаскаю по мелочи. Завтра в лес сходим, может, у тебя в другом талант откроется.

* * *

Читать она начала в тот же вечер, прямо в зале, пока я убирался.

И сразу что-то пошло не так.

Через четверть часа она начала тереть виски. Через полчаса — щуриться и отодвигать книгу подальше. А потом положила её на колени и сидела, прикрыв глаза.

— Голова разболелась, — сказала она, поймав мой взгляд.

— У тебя ведь сотрясение было. Может, из-за этого?

— Час от часу не легче, — выдохнула она. Но книгу не отложила. Посидела, помассировала виски, выпила воды и открыла заново. Упрямая, а это самое правильное качество.

А потом я заметил кое-что интересное. Она читала очень быстро. Слишком быстро. Я-то первые недели ползал по строчкам, как первоклассник: местные буквы похожи на наши, но не совсем, и часть значков мне до сих пор приходится разбирать по одному. А здесь, у неё будто навык скорочтения открылся. Хотя…

А у неё глаза бежали по строкам ровно. Пальцы сами находили край страницы и переворачивали её точным движением, не глядя, с той лёгкостью, которая бывает только от привычки.

— Ты быстро читаешь, — заметил я.

— Изучала скорочтение, но да, раньше я читала медленнее. Правда я не понимаю половину слов, — тихо призналась она. — Я не знаю, что такое «восьмирица» и что такое «злато-цвет». А глаза… глаза сами бегут. И рука сама страницу переворачивает. Как если бы кто-то другой читал моими глазами, а я просто смотрела.

Она осторожно положила книгу на стол.

— Слушай, это ведь не мой навык, да? — тихо спросила она. — Она умела читать на этом языке, и её хорошо учили.

— А еще она уже читала эту книгу, — сказал я.

— Понятно, — Вера кивнула.

Пора было расходиться.

Веру я отправил в свою бывшую комнату, а сам направился в комнату к Николаю с другой книгой под мышкой: спать не хотелось совершенно, а лежать в темноте и думать про пять дней было худшим из возможных занятий.

Я зажёг лучину и разложил на сундуке всё, что у меня было.

Я как раз вспомнил про одну из книг, что дала мне Варвара, про энергию живой природы.

Она лежала в самом низу стопки, придавленная тремя травниками, я её тогда взял, полистал, ничего не понял и отложил. Не до того было. Да и энергия жизни меня в те дни вообще пугала. Особенно после того, как пирожок превратился в тлен. Да и я тогда полагался на энергию ветра, а тут какие-то рассуждения про соки и корни.

А теперь всё изменилось. Даже отругал себя, что забыл про эту книгу.

Я взял её и начал вчитываться, и в этой книге оказалось очень много полезного.

Читалось тяжело.

Писал её человек, который очень любил длинные фразы и совершенно не заботился о тех, кто будет разбирать его каракули. Половину первых страниц занимали рассуждения о том, что всякая живая сила есть дар и потому требует смирения, — это я пролистал.

А потом пошло по делу.

Про источники. Про то, что энергию нужно брать с разных мест и понемногу, чтобы поддерживать разнообразие. Об этом я раньше не слышал, ведь Елена говорила, что нужно брать по чуть-чуть, чтобы сохранить живое. Здесь же автор о сохранности думал в последнюю очередь. Впереди всего эффективность.

Хотя многое было из того, что Елена мне говорила. И я порадовался, что она изучала ту же школу.

Про то, что живое отдаёт добровольно, а ядро нет. Про круговорот жизни, и что всё возвращается и оживёт, сколько не убивай.

А на третьем десятке страниц, началось про смерть.

«Ибо жизнь и смерть неразлучны и суть одно, — писал автор, — и всякий, кто мнит их врагами, не разумеет ни того, ни другого. Смерть есть жизнь, ставшая на место, а жизнь есть смерть, сдвинутая с места».

Я перечитал это трижды и всё равно понял с трудом.

А потом добрался до главы, от которой и вовсе позабыл про время.

Автор разбирал обряды перехода, те самые, для смены ранга, и писал о них с явным неодобрением.

«Многие, — писал он, — ищут силы в убиении. И мнится им, что смерть большого зверя даёт великий выплеск, коим можно разорвать препону. И правда сие: даёт. Но всякий, кто шёл сим путём, платил после сполна, ибо сила, взятая через отнятие, всегда просит отнять еще. Стихия меняется, и омрачается смертью. А кто хочет и дальше жить в смерти? Все жизни хотят. Но никто не ведает, сколько сил даёт жизнь сохранёная, а тем паче спасённая».

Я сидел и смотрел на эти строчки. Всё, что мне говорили последние дни, укладывалось сюда до последнего слова.

Елена говорила: нужна жертва, сильное существо, ядро высокого ранга. Змей со своим ядром мёртвой воды. Выходит, все пытаются пробить барьер смертью. Но если вернуться на пару страниц назад…

Я отложил книгу и уставился в стену.

А какой вообще смысл был пробивать его смертью? Он, кажется, раскрыл мысль, которую я никак не мог уловить.

У меня сильная магия жизни. Самая сильная из всего, что у меня есть, — это уже не предположение, это проверено. Воздух я тяну через силу, каждый раз натужно. Камень идёт тяжело и медленно. А жизнь… жизнь сама идёт навстречу. Она меня узнаёт. Я вырастил двадцать растений за утро и не устал, потому что мне было весело. А причём тут смерть, и правда?

Моя стихия жизнь, а не смерть. Единственная, которая мне даётся не через сопротивление, а через согласие.

Мне предлагали взять самое живое существо в этом лесу, зарезать его и на выплеске его смерти протолкнуться через свой барьер. А смерть мне чужда. Но он ведь сам говорит, что жизнь и смерть неотделимы.

Я сам запутался, но, кажется, здесь что-то есть. Вот отсюда и идёт конфликт.

Я схватил книгу и перечитал последнюю страницу.

'Ведомо мне, что жизнь, дарованная или спасённая, несёт в себе не меньший потенциал, нежели жизнь отнятая. Ибо в отнятии сила исходит единожды и рвётся прочь, а в даровании идёт через дающего и оставляет в нём след.

И кто отдал своё, тот открыл себя. А объединив жизнь дарованную и отнятую, обресть можно силу бескрайнюю, хоть медленную'.

Я перечитал последнюю строчку раз пять.

Не отнять, чтобы взять, а отдать, чтобы получить.

Ну так я и спас того оленя. Не стал его убивать, но ничего не получил, в чём логика тогда?

Или я что-то получил, но не понял?

Я лихорадочно перелистнул дальше.

Дальше шло рассуждение на полторы страницы о том, что дарование бывает трёх родов, и что не всякое дарование считается, и что «надлежит соблюсти условие, без коего дар есть лишь трата».

Вот только какое условие, автор не написал.

Точнее, написал, но так, что я не понял ни черта: там было что-то про «отдать не излишек, но потребное» и про то, что «истинный дар совершается на грани, где дающий сам стоит у предела».

Я перечитал это ещё дважды.

Перестал читать лишь, когда лучина догорела и зашипела.

Я зажёг новую, потёр лицо ладонями и понял, что просидел над книгой полночи.

И тут я услышал что-то.

Сначала показалось, что скребётся мышь в углу. Я даже поднял голову и прислушался. Но звук шёл из зала.

Он шёл из-за стены. Из моей бывшей комнаты.

Это были всхлипы. Тихие, задавленные, из тех, которые получаются, когда человек плачет в подушку или в собственный рукав и очень старается, чтобы никто не услышал.

Я встал и вышел в коридор.

Постоял под дверью.

Вера плакала, тихонько всхлипывая, будто опасаясь, что кто-то услышит и увидит её уязвимую.

Я негромко постучал.

— Вера. Всё в порядке?

За дверью стало тихо.

Она там, наверное, секунд пять собиралась. Я слышал, как она шмыгнула носом и откашлялась.

— Да, всё нормально, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто хочу побыть с собой наедине, — добавила она. — Многое нужно обдумать.

Я мог войти. Мог сесть рядом, сказать, что всё наладится, что я тоже через это прошёл, что она не одна и что мы разберёмся. Я даже знал, какими словами.

Только вот я и сам через это проходил.

И очень хорошо помню, как оно было — первую неделю, по ночам, когда я лежал в чужом теле, в чужом доме, и меня накрывало.

Но Вера из другой породы. Не из тех, кто жалуется, чтобы пожалели. Да и сама жалобы слушать явно не любит. Воспринимает это как призыв к действию и спешит найти решение. Жалость таким людям не помогает, а добивает. И стоит кому-то сказать «бедный ты мой», как ты рассыпаешься окончательно.

Ей сейчас нужно было не утешение, а чтобы её оставили в покое и дали разобрать всё это самой.

— Спокойной ночи, — сказал я. — И если нужно будет поговорить, ты скажи. Я тут, за стенкой.

— Хорошо, Макс, спасибо, — сказала она.

Я постоял ещё немного и ушёл к себе.

Спать не хотелось совсем.

Я лежал на спине в комнате Николая, смотрел в тёмную балку над головой и слушал, плачет ли она ещё.

За стенкой всё стихло окончательно.

Я повернулся на бок, натянул одеяло и лежал ещё долго, слушая, как где-то далеко, в лесу за озером, кричит ночная птица.

Заснул я, кажется, часа за два до рассвета, и проснулся от того, что кто-то очень настойчиво тыкал меня в щёку мокрым носом.