Глава 21. Живым живое, а мёртвым мёртвое

Сыча снимали с сука втроём. Николай и Анатолий, то и дело шипя от ушибов поддерживали за плечи, а Волох следил, чтобы рана не расширилась. А как только рана открылась тут же зажал её, чтобы перекрыть поток крови.

Сыч был в сознании, и натужно дышал сквозь стиснутые зубы. Он скалился и ругался, пока его поднимали, а когда Волох зажал рану сказать что-то настолько неприличное, что Николай опешил на секунду, но потом успокоился: раз ругается, значит, жить будет.

Павел, который уже выпил Еленино зелье, сидел рядом и, баюкая руку, старался быть хоть чем-то полезным. Поэтому руководил.

— Левее! Ниже! Эх, сук бы спилить. Вот елси бы не рука…

— Да тебе с руками вообще не везёт, — натужно сказал Анатолий, удержвиая вес Сыча. — Может руки, это не твоё.

— Не смеши, — процедил Сыч.

Сук вошёл в бок ниже рёбер и вышел неглубоко, — сказал Волох, осмотрев. — Хорошо еще, что дерево завалилось.

— Да что же тут хорошего, — процедил Сыч.

— А тем хорошо. что тебе бы все внутренности порвало, и ты бы так весело не отвечал, — ответил Анатолий. — А так тебе очень повезло, в рубашке родился.

— Да в какой уж рубашке, — стонал Сыч, которого уже переложили на расстеленный на земле тент.

— Хорошо что живот не распорот, и лёгкое не пробило, — добавил Николай. — Так, мясцо да рёбра немного зацепило. Жить будешь, старина.

— Мясо, — прохрипел Сыч, — а болит так, будто сердце.

— Ты, старый чёрт, в рубашке родился, — сказал Николай, разрывая рубаху на полосы. — На две ладони левее — и всё, поминай как звали.

— Я… — Сыч закашлялся. — Я его держал.

— Держал, брат, держал.

— Хорошо ведь держал?

— Отлично держал, — Николай затянул повязку, и Сыч зашипел. — Как клещ держал. Если бы не брыкался, то ни в жизть тебя бы не сбросил.

— Он тебя об сосну, а ты не отпустил, — подбадривал Анатолий, уже скручивая пробку с бутылька с зельем.

— То-то же, — простонал Сыч.

Затем Анатолий влил в него зелье, которое дал Макс, и Сыч тут же, будто расслабился.

Через четверть часа кровь почти перестала течь.

Павел сидел рядом, стиснув зубы, рука пульсировала болью.

— Рука сломана в двух местах, — сказал Волох, ощупав. — Я не целитель, тут знахарка нужна. Но шину наложу.

— Потерплю, — выдознул Павел. — Надо Георгия найти, а я с Сычом посижу, присмотрю за ним.

Мужчины устало переглянулись, но комментировать не стали.

Они разом обернулись, глядя на полуразрушенный лагерь разбойников, заваленный телами.

Живых не осталось.

— Это им не из засады бравый воинов бить, — хмыкнул Анатолий.

Георгия нашли в бывшем шатре главаря, связанного по рукам и ногам.

Судя по тому, как он выглядел, за минуты боя успел похоронить себя раз десять. Ему ведь никто не объяснял что там за лязг, вопли и грохот.

Когда полог откинули, он рванулся и закричал:

— Убейте! Лучше убейте меня, слышите⁈ Я вам не скажу, где дочь! Не скажу!

— Георгий, успокойся, — спокойно сказал Николай.

Купец вмиг замолчал, услышав знакомый голос. Поверить в реальность происходящего было сложно.

Он лежал, задрав голову, часто дыша, и смотрел снизу вверх на знакомого тавернщика, в проёме шатра, только это никак не укладывалось в его голове.

— Николай? — прошептал он.

— Я, а кто еще, — устало ответил он.

— Ты… откуда здесь?

— Из Лесной Глуши. Мы за тобой пришли, брат.

У Георгия по лицу потекли слёзы. Чего угодно он ожидал, но не такого.

Его крупно трясло всем телом от пережитого, и он никак не мог унять волнение.

Судя по виду, избили его знатно. Правый глаз заплыл, губы были разбиты, и на щеке лиловел старый уже, желтеющий по краю след от кулака. Впрочем, руки-ноги были целы, да внутренности не отбиты.

— Вероника, она цела? — спросил он.

— Жива, — сказал Николай. — Михаил её вынес.

Георгий закрыл лицо ладонями и судорожно вздохнул. Он сидел так минуты три, и никто его не торопил. Потом отнял руки: глаза были мокрые, но лицо уже собранное.

— Михаил жив?

— Живой. Побитый крепко, но живой. Он её всю ночь на плече нёс, с дырой в спине.

— Я знал, что он дойдёт. Ни на секунду не сомневался.

Купец попытался встать и не смог с первого раза. Николай подхватил его под локоть.

— А из остальных, выжил хоть кто-нибудь? — спросил купец с надеждой.

— Других пленных мы не видели, — покачал головой Николай.

Георгий помолчал, однако собрался с силами и просил:

— А Корней?

— Ушёл он, но все остальные перебиты.

Георгий лишь мрачно кивнул.

Товар Георгия был на месте. Все четыре телеги стояли под рогожей у дальнего края, и разбойники только начали их разбирать: два тюка сукна распороли, соль ополовинили, посуду, и мелкие вещи растащили по шалашам. Другие тюки даже и не раскрывали. Остальное лежало как лежало.

— Даже раскрыть не успели, — сказал Волох, обходя телеги. — Да и некуда им было это девать.

— А деньги с собой были? — спросил Николай.

Георгий доковылял до второй телеги, залез под днище и пошарил рукой в потайном ящике.

— Пусто, — сказал он.

— Может где-то в лагере, не переживай найдётся, — сказал Волох.

— Всё забрал, — Купец вылез, отряхнул ладони. — И кошель мой, и перстень с руки снял в первый же день. Но он не дурак, этот ваш Корней. Все деньги и ценности с собой носил, под шкурой медвежьей.

Анатолий посмотрел в сторону болота, где терялась гать.

— Ну и пусть, — сказал Георгий. — Ещё заработаю. Главное, что жив, вот только ребят жалко. Из то же не вернуть.

* * *

Пока собрали мертвецов, пока собрали добро, да запрягли в телеги лошадей, уже настал полдень.

Анатолий Волох и Николай, выкапывали яму, чтобы захоронить убитых, подальше от зверья. Работа может и не самая приятная, но правильная.

И тут Павел, которому не сиделось, увидел вдруг знакомое лицо.

Он встал перед одним из мертвецов, да так и застыл.

— Мужики, — сказал он. — Поглядите-ка.

Он указал на тощего мужичка со свёрнутой шеей.

— Это не наш ли Пётр?

Пётр лежал на боку и лицо его выражало удивление.

Он был в добротном чужом кафтане тёмного сукна. Кафтан был единственным, что на нём выглядело новым.

— Шею свернули, — сказал Волох, присев рядом. — И не в драке. В драке так не выходит.

Подошёл Георгий, посмотрел на тело и кивнул, будто — узнал то, чего ждал подобного.

— Это он, — сказал купец.

— Мы поняли, — Николай сплюнул. — Пётр это. Наш тавернщик бывший.

— Я не о том, — Георгий сел на чурбак, потому что стоять ему было тяжело. — Это он их на меня навёл, выходит. Всё рассказал: и какой дорогой я пойду, и когда, и что при мне будет. И про дочь тоже.

Помолчали.

— А шею ему за что? — спросил Сыч.

— Позавчера, — Георгий потёр лоб. — Он к главарю подошёл. Начал спорить. Требовал долю побольше — говорил, что без него бы ничего не вышло, что это он их сюда привёл. Начал кричать, что его обманывают, что все против него, что он всю жизнь честно работал, а его всю жизнь обносят.

Он поморщился.

— Корней его слушал, даже кивал. А потом подошёл, по-отечески положил руку на голову, да и свернул ему шею. Одной рукой, как курице. И пошёл дальше по своим делам.

— Жил как собака, — просипел наконец Сыч, — и умер как собака.

— Не надо так, — тихо сказал Николай.

— А чего не надо-то? — Павел повернулся, и от резкого движения его перекосило от боли. — Он тебя, между прочим, сжечь хотел. Он Виктора на пороге бросил, а тот у его забора в крови всю ночь провалялся. Он купца сдал, а сколько мужиков из-за него теперь в яме лежат. Чего мне его жалеть?

— А я и не говорю, что стоит жалеть, — Николай стоял, глядя на тело. — Мёртвому уже всё равно, а тебе с этими словами ещё жить.

Павел засопел и умолк.

— Хотел свободной жизни, — сказал Николай устало. — Ну вот она. Получил.

* * *

Хоронили Петра отдельно.

Не потому, что жалели, а потому, что так правильно. Разбойников свалили в одну общую яму на краю урочища, а Петра положили в стороне, под берёзой, и Николай выкопал ему нормальную могилу.

Никто не сказал ни слова над ней и никто не торжествовал.

Просто ещё один мужик, который сам себя закопал окончательно, и это заняло у него меньше недели.

Когда обыскивали карманы, как положено, чтобы отдать родне, (если есть что отдать), Николай вытащил из-за пазухи узелок.

В узелке был кремень, огниво, пара медяков и деревянная фигурка.

Маленькая, в половину ладони, вырезанная неумело и давно: то ли лошадка, то ли собака, разобрать было трудно. Дерево залоснилось от долгого держания в руках, а на одном боку виднелись две зарубки, как метят игрушки, чтоб не спорить, где чья.

Николай повертел её в руках.

— Егоркина наверное, — сказал он. — Значит, взял с собой. Тосковал, выходит, по сыну. Не совсем уж пропащий был.

— Может отдать мальчишке? — предложил Волох.

— Лучше не надо, — ответил Анатолий, — лишние вопросы будут, откуда взял.

Так лошадку и положили на могилу. Как память о том, что в жизни Петра было хоть что-то светлое, о чём он хотел помнить.

Волох поглядел на лошадку, затем кивнул и произнёс.

— Живым живое, а мёртвым мёртвое.

Уходили из урочища уже в полдень.

Телеги пришлось вести по одной через гать, и на это ушло два часа. Купеческие лошади были целы и даже накормлены. Были и другие лошади, которых, естественно, решили не оставлять. Сыча уложили в первую телегу, на сено, и он всю дорогу порывался сесть. Павла усадили рядом. руку кое-как выправили и примотали к доске, но он побелел и вырубился, и всю дорогу то приходил в себя, то снова уплывал.

Пленники, для надёжности связанные покрепче, помалкивали. Они как узнали, что весь лагерь перебит и Корней бежал, совсем сникли.

Задумчивый Георгий сидел на козлах и правил.

Ему предлагали лечь, но он отказался.

— Мне бы делом заняться, — сказал он. — А то я, если сяду и задумаюсь, начну считать и выть себе, будто волк на луну.

Николай понял и не стал настаивать.

Стоило миновать гать и выйти на дорогу, как Анатолий встал.

— Вы дальше без меня идите, а я прогуляюсь здесь еще, — сказал он.

— Ты что это задумал? — удивился Николай. — Неужто за медведем.

— Нельзя его отпускать. Таких выжигать калёным железом надо. — твёрдо сказал он. — Это такая порода, он восстановится и вернётся. Да и меч мой, он в своём брюхе унёс. Вернуть надобно.

— И ты нас с ранеными оставишь? — удивился Николай.

— Там дорога чистая, лишних нет. Мы ведь весь путь на пузе исползали. А я вернусь скоро. На день позже вас вернусь.

— А если не найдёшь его? — подал голос Волох.

— То и не буду идти дальше, — ответил Анатолий, но ему никто не поверил.

Николай помрачнел. Георгий и вовсе весь бледный был.

— У тебя вдеь меча нет, — нашёлся Николай.

— А я меч Павла возьму. Ему пока без надобности. Я знаю историю этого клинка. Глядишь, он добро принесёт.

— Мало добра в кровопролитии, — сказал Георгий, — Но если Корней сгинет, житься легче станет.

— Волох, могу я… — начал было Николай, но воин сразу же поднялся из седла и подошёл к Анатолию.

— Я следы хорошо читаю. Да и защитить смогу. Вместе, куда быстрее обернёмся.

Николай с тоской поглядел на изрядно выросший обоз и кивнул.

— Как нибудь доедем. А вы уж возвращайтесь.

— И зелья возьмите, — слабым голосом сказал Павел.

Анатолий лишь взял меч у Павла да сумку, и не прощаясь скрылся в зарослях. Волох скользнул следом за ним.

* * *

Стоило Михаилу услышать куда мы идём, как он с радостью вызвался с нами. Правда когда я попытался ему помочь, он только отмахнулся и кряхтя поплёлся во двор.

Генка в начале обиженно на нас посмотрел, но потом подошёл ко мне и выдал.

— Вы идите, а я за всем пригляжу. Ты не переживай Макс.

Не хорошо конечно вышло. Я даже хотел изменить планы и остаться да помочь парню, но он настоял. Да и обед уже заканчивался. Люди расходились и большой суеты не было.

Тренировка началась серьёзно. Я построил будущих воинов в шеренгу, как на уроке физкультуры, после чего мы честно отработали разминку и стойки, как учил Анатолий. Я делал каждое упражнение наравне со всеми.

— Ты прямо как физрук, — шепнула мне Вера, пока никто не слышал.

Потом взялись за палки.

К тому времени прибежал Егорка, которого Тихон регулярно отпускал к мамке.

Я поставил их друг против друга, ходил вдоль и поправлял: локоть, ноги, хват. Всё как положено. Сам встал против Егорки.

А потом Ефим предложил:

— Макс, а давай ты один против всех? Как в прошлый раз!

— Опять?

— Ну мы ж потренировались!

Кончилось это, как и в прошлый раз, тем, что четверо валялись в пыли.

И тут Вера, до этого сидевшая на бревне у стены, встала.

— А можно и мне?

Мальчишки замерли.

— Тебе? — я приподнял брови.

— Но разве можно? — схватился за голову Михаил. — Госпожа, одумайтесь.

— Я так решила, — непреклонно ответила Вера. Михаил тут же капитулировал, но что примечательно, на его губах мелькнула мимолётная улыбка.

— Так ты же госпожа, — удивился Ефим.

— И что? — вздёрнула она брови. Мол еще один взялся её жизни учить.

— Дык… — Степан развёл руками. — Госпожи не дерутся. За них рыцари сражаются.

— А ну дайте палку, — упрямо сказала Вера.

Следующие полчаса я наблюдал привесёлую картину.

Дралась Вера, разумеется, неумело. Никакой стойки, никакого хвата, палку держала как половник и махала ей от плеча, но с таким азартом, что мальчишки сначала оторопели, а потом включились.

Первым не выдержал Егорка. Он подставился, получил по коленке и с воплем отскочил.

Потом Вера погналась за Степаном с палкой наперевес, вокруг поленницы, — и Степан, здоровенный нескладный лоб, удирал от неё с криком, в котором был вполне настоящий ужас.

Я залез на забор и оттуда комментировал происходящее, как спортивный комментатор.

Ефим попытался вступиться за Степана но был осмеян и загнан за телегу.

Пыль стояла столбом. Гуси у соседей орали. Из окон высовывались бабы, глядя на этот бедлам.

Картина маслом, тридцатидвухлетняя девчушка, гоняет по двору деревенских лоботрясов.

А потом Вера поймала меня.

Точнее, я устал сидеть на заборе, присоединился, и впрочем, сразу поддался. Стоял и делал вид, что не успеваю сбежать, — и она с торжествующим воплем и хохотом ткнула меня палкой в ягодицу, а я честно упал изображая убитого.

Мальчишки взвыли от восторга, а я не выдержал и захохотал. Не хватало мне, наверное, такого простого веселья.

Я лежал на спине, смотрел в небо и слушал, как тридцатилетняя женщина в теле семнадцатилетней девчонки визжит от восторга и хохочет вместе с четырьмя пацанами.

Она смеялась весело и задорно, будто и не было ни каких попаданий и всего остального. Да и я сам, хохотал до колик. И ведь давно я так не смеялся. Не только в этом мире, но и в прежней жизни.

Потом вера села рядом со мной прямо на траву. А Михаил в который раз схватился за голову, причитая по поводу дорогого платья. Которое, впрочем, давно потеряло лоск.

— Господи, — сказала она, отдуваясь. — Я как в детском саду.

— Понравилось?

— Еще бы, я даже про ипотеку свою забыла.

— А она тут причём? — удивился я. — Здесь ипотек нет.

— Ага, а сниться она мне всё равно будет, еще десяток лет. Хотя тут и правда весело. Я тут гоняюсь за пацанами с палкой, и чувствую себя счастливой. Это я

, наверное, с ума схожу. Гиперкомпенсация накатила.

— Это нормально, — сказал я.

— Ага, надеюсь, — с лёгкой грустью вздохнула она.

— Думаю, ты скоро переключился, и не вспомнишь, что было там.

— Спасибо, утешил.

И тут послышался приближающийся гусиный гогот.

Следом во двор заглянула веснушчатая мордашка Марисы, которая оглядела нас подозрительным взглядом.

— А что это вы тут делаете? — Мариса остановилась, уперев руки в бока. И тут её взгляд упал на весёлую и раскрасневшуюся Веру.

— Мы тренируемся, — ответил Ефим, который завалился в траву рядом с нами.

— Ага, вижу, как вы тренируетесь, — фыркнула она и смерила Ефима таким взглядом что он тут же побледнел и сглотнул.