Мариса заперлась в своей комнате в тот же час, как закончился суд над Джозефом. Идти на переговоры или доверяться взрослым она больше не собиралась.

Она не кричала, не хлопала дверью и не устраивала никаких сцен. Просто вернулась домой, зашла к себе, задвинула засов и всё.

Материнское сердце скоро не выдержало, и женщина сунулась к дочери первой.

— Марисочка! Марисонька, открой!

Мариса отвечать не собиралась, как и покидать свою комнату.

Мама тоже была из упрямой породы, и больше получаса взывала к дочери.

— Ну что ты, доченька? Ну давай поговорим! Ты ж голодная!

Но дождалась лишь одного ответа:

— Уйди, мама.

Голос из-за двери был ровный и глухой, и от этого матери стало по-настоящему страшно. Если бы дочь рыдала, то она бы знала, что делать: рыдающую можно обнять, отпоить компотом, уговорить. А ровный голос за запертой дверью настораживал, и заставлял всерьёз беспокоиться.

Мать сходила на кухню и принесла миску.

— Я тут поставлю, под дверью, ладно? Супчик с курицей, твой любимый. Ты возьми, как захочешь.

Миска простояла до вечера не тронутой. Мать её унесла, вымыла и поставила новую, потому что первая заветрилась и подёрнулась плёнкой, но вторую тарелку постигла та же участь.

К утру, после бессонной ночи, мать сорвалась.

— Ты вот что! — она колотила в дверь ладонью. — Ты меня не позорь! Я к Сергею пойду! Он придёт и дверь снимет с петель, вот тогда узнаешь!

— Ну и иди. Мне всё равно, кого ты там позовёшь.

И она правда пошла.

Шла через полдеревни, вытирая глаза кончиком платка, и всю дорогу репетировала, что скажет брату: что девка совсем от рук отбилась, что не ест, что надо что-то делать, что он же староста, в конце концов, и родной дядя.

Сергей выслушал сестру на своём крыльце, не поднимаясь.

Он вообще последнее время будто растерял что-то внутреннее. Всё сидел на этом своём крыльце и задумчиво глядел в землю, будто решал, как жить дальше.

— Ну а что мне сделать, Софа? — спросил он, когда сестра выдохлась.

— Как что⁈ Ты же её увезти хотел! Вот она и боится теперь.

— Хотел, — согласился Сергей. — Но не увёз же. Да и нет уж в этом необходимости.

— Так мне-то теперь что делать⁈

Он поднял на неё глаза, и женщина осеклась, потому что таким разбитым и опустошённым она брата не видела никогда.

— Какая уж теперь разница, — безразлично сказал он. — Всё уже сказано, всё записано, деньги ей придут и без меня. А я нынче, всё равно, что никто. Мне через месяц полномочия сдавать. Так что не ходи ко мне больше с этим, я тебе не начальник и ей не указ.

И Сергей отвернулся от сестры, уставившись в стену.

Теперь и брат от неё отвернулся, подобно дочери.

Мать вернулась домой и передала через дверь, что дядя разрешил Марисе остаться.

Девочка больше никому не верила.

Она лежала на своей лежанке, лицом к стене, и сквозь стену из собственных мыслей и переживаний, откуда-то издалека слушала мамин голос.

Она всё прекрасно понимала. И что её не воспринимают в серьёз, и что дядя Сергей собственному слову не указ. Разрешил сегодня, значит заберёт завтра. Все взрослые в этой деревне сначала говорят одно, а потом делают другое, и никто из них не спросил её ни разу, чего хочет она сама.

Выходить Мариса не собиралась никогда. Это она решила твёрдо. Так она и проведёт всю жизнь, запершись в этой комнате.

* * *

Ефим, который последние дни всё больше думал о своём будущем, и каким он его хотел бы видеть, пришёл домой к Марисе, преисполненный решимости. Уже вечерело, но матушка Марисы, которая раньше гоняла мальчишек, если те приходили слишком поздно, абсолютно не отреагировала. Она лишь встретилась взглядом с мальчишкой, который пришёл за своей судьбой, и, кивнув, отправилась на кухню.

Мариса услышала тяжёлые шаги за дверью, и вся сжалась. Она сначала вцепилась ногтями в подушку от страха, но потом взялась за деревянную лошадку, которую ей когда-то подарил дядя Сергей. Лошадка была тяжёлой и отлично подходила в качестве оборонительного орудия. Сдаваться без боя девушка не собиралась.

— Мариса, — сказали из-за двери.

Она мгновенно узнала голос и, поняв кто её зовёт, тут же отвернулась к стене. В ней снова вспыхнула обида.

— Мариса, это я, — Пауза. — Ты не отвечай, если не хочешь. Ты только послушай, ладно?

Отвечать она не собиралась.

— Я узнал, что тебя увезти хотят, — заговорил Ефим. Голос у него срывался, но он упрямо продолжал: — В Заречье. Так я тебе что сказать хочу. Если тебя увезут, то я тоже пойду и там с тобой жить буду.

Мариса от неожиданности открыла глаза.

— Прямо вот пойду, — торопливо продолжал он. — Я узнал, до Заречья двое суток пешком, так я дойду, не сахарный, не рассыплюсь. Я договорюсь, наймусь к кому-нибудь, я работать умею. Отец у меня горшечник, я тоже могу горшки лепить, а не возьмут, так дрова буду колоть, или воду таскать, да что угодно.

— Ефим… — сказала она в стену.

— И мне всё равно, кто чего скажет, — заторопился он громче, испугавшись, что его перебьют. — И как на меня коситься будут, тоже всё равно. Пускай хоть вся деревня сплетничает. Пускай про меня чего хотят рассказывают, я мимо пройду и не гляну.

Он перевёл дух.

— Я в общем вот что решил. Люба ты мне. И всегда была. И что бы не случилось, я всегда буду с тобой, а ты будешь женой мне.

Мариса от неожиданности села на лежанке.

— Ты дурак, что ли? — округлив глаза, воскликнула она.

— Может и дурак, — легко согласился Ефим. — Ну и что с того?

— Тебя же засмеют!

— Пускай смеются.

— Тебя отец выгонит!

— Не выгонит, — сказал Ефим уверенно. — Он ворчать будет, но не выгонит. А даже если выгонит, то и ладно. Зато я с тобой буду. Я сначала злился на тебя, что ты нас тогда бросила. Но ты же девчонка. Это я должен был тебя защищать. Но я тогда сам испугался. Но больше не испугаюсь. Я теперь вообще ничего не боюсь. Даже не страшно сказать, что… Что люблю тебя.

И вот тут Марису прорвало.

Она сидела на лежанке в темноте, зажимала рот ладонью и беззвучно ревела. Показывать слёзы при Ефиме было бы совсем уж стыдно, и она тряслась, глотала воздух, а ни единого всхлипа не издала. Два дня она держалась. Была твёрдая, как камень, и не открывала дверь никому. Даже не ела ничего.

А тут пришёл нескладный веснушчатый мальчишка, которого она полтора месяца назад видеть не желала, и лишь насмехалась. Но вот оказалось, что только ему она и нужна, и тут она раскисла.

И все от неё отвернулись.

Дядька, который решил за неё судьбу, не спросив. Деревня, которая шепталась у колодца, вместо того чтобы пожалеть. Даже мать, которая три дня уговаривала не позорить семью, а не спрашивала, как она себя чувствует.

А этот не отвернулся.

— Ты чего? — обеспокоенно спросил Ефим. — Ты плачешь, что ли? Мариса? Я чего сказал не так? Опять обидел чем-то.

— Всё же ты дурак, — уже не сдерживая рыданий, крикнула она.

— Да дурак я, дурак, но я твой дурак.

— Уйди, — крикнула Мариса. Стыд от того, что она расклеилась, перекрыл все иные чувства.

— А вот не уйду, — упрямо заявил он. — Ты меня не пускаешь, вообще никого не пускаешь, ну и ладно. Я тогда тут сяду. Под дверью. И тоже никого к тебе подпускать не буду.

Она услышала, как он шумно устраивается на полу.

— Совсем никого, — уточнил он. — Ни баб этих, ни Глафиру. Скажу: не велено.

Мариса снова всхлипнула и вдруг засмеялась. Будто что-то растаяло внутри, а камень, что давил на грудь, вмиг куда-то делся.

— А вот еду ты возьми, — ворчливо добавил Ефим. — Она у двери стоит и стынет. Мамка твоя опять поставила, свежая, тёплая ещё, я щупал. И пахнет вкусно. Ты поешь, а? Тебе легче станет.

Мариса вытерла лицо рукавом.

Она долго сидела, глядя на дверь. Потом встала, хоть ноги и слушались плохо, подошла и отодвинула засов.

Дверь приоткрылась лишь на ладонь.

Ефим сидел на полу, привалившись спиной к косяку, и снизу вверх смотрел на неё. Волосы у него торчали во все стороны, а на щеке краснела свежая ссадина.

Между ними на полу стояла миска с супом, накрытая тряпицей.

Мариса нагнулась, взяла миску и выпрямилась.

— Спасибо, — буркнула она и тут же захлопнула дверь.

Ефим остался сидеть в темноте у порога, обхватив колени, и слушал, как за дверью стучит ложка.

И он готов был так сидеть хоть до утра, а то и больше, ведь он уже всё для себя решил.

* * *

Стоило Михаилу скрыться в чаще леса, как бой на дороге пошёл на убыль.

От падения первой сосны до последнего удара прошло едва ли минут пять.

Разбойники навалились толпой и быстро смяли сопротивление.

Дрались они неумело, лезли кучей, мешали друг другу, били не туда и не так, и охрана купца укладывала их, как косарь укладывает траву, вот только слишком много их было. Размен шёл трое на одного, да только воины Георгия заканчивались слишком быстро.

Михаил положил немало противников, да только Георгий отправил его спасать дочь. Прохор один положил четверых, прежде чем ему подрубили ногу сзади и забили дубинами. совсем еще молодой Никитка держал левый борт телеги, пока в него не вошли две рогатины разом.

Почти два десятка разбойников полегли в этой драке, да только и защитников не осталось.

Из защитников, что примечательно, погиб только Сирд, на чью голову опустилась дубина звероватого воина в медвежьей шкуре. Остальных, изрубленных и помятых, но еще живых, связали и стащили к обочине.

Корней, главарь разбойников, прошёл вдоль них, оглядывая каждого.

Потом остановился перед купцом.

Георгия не тронули, лишь скрутили руки за спиной, да заставили смотреть на своих израненных воинов.

— Ну, здравствуй, купец, — сказал Корней.

Георгий поднял голову.

— И тебе здравствуй, незнакомец, — ответил он устало.

* * *

У Георгия не было моральных сил, чтобы расстраиваться. Да и опыт сказывался. У него отнимут товар? Ну и что? Деньги? Да он еще заработает. Он сильно напрягся, когда услышал, что вслед за Михаилом и его дочерью отправилась погоня, но выдохнул, когда преследователи вернулись ни с чем. Сказали, тот воин слишком быстр, а значит, Михаил использовал амулет.

Георгий окинул взглядом уже не своё добро. Четыре телеги с товаром, да немного деньжат, это годовой оборот. Потеря чувствительная, но не смертельная: у него в трёх городах на складах лежит втрое больше. А что время потеряется, так главное, что сам пока жив. А раз жив, всё окупится и восстановится. Всё вернётся. Разве что охраны нужно будет побольше нанять.

Он всё переживёт. Георгий дважды за жизнь терял всё. В первый раз отстроился за шесть лет и вырос втрое. Второй раз на восстановление и вовсе ушло полтора года. А здесь, просто небольшая партия.

Товар дело наживное.

А вот если бы взяли дочь…

Георгий представил это ровно на секунду и тут же оборвал страшные картины. Даже думать об этом не хотелось.

Он знал, что бывает с молодыми женщинами, попавшими в руки таких неотёсанных разбойников. За двадцать лет по трактам наслушался от людей многого. И ведь понимал совершенно ясно, что за неё он отдал бы абсолютно всё: товар, склады, дом, но её бы всё равно покалечили…

Он ни на миг не сомневался, что поступил правильно. Отдал единственный амулет, который берёг три года. Приказал лучшему из своих воинов уходить. И остался сидеть у колеса.

Оставалось надеяться, что Михаил как следует выполнит свой долг.

— Дочка-то где? — спросил Корней, словно подслушав его мысли.

— Какая дочка? — Георгий удивлённо поднял брови.

— Твоя. — Главарь присел напротив на корточки. — Мне сказали, ты с дочерью ехал. Красивая, говорят, девка. Еще и учёная.

— Обманули тебя, — сказал Георгий. — Я один хожу. Дочь дома, в Белогорье, третий месяц её не видел.

Корней смотрел внимательно.

— В третьей телеге полог порван, — заметил он. — И баба там ехала, у нас человек видел.

— Кухарка моя, — не моргнув, соврал Георгий. — Сбежала, поди, в кусты, как началось. Поищи, если охота: баба здоровая, лет сорока, с бородавкой на носу.

Главарь помолчал.

— Ну, поищем, — сказал он и поднялся. — Осталось решить с тобой. Что делать будем?

Георгий был купцом двадцать лет, из них пятнадцать работал сам на себя. Он торговался с портовыми старшинами, с баронскими управляющими и с южными менялами, которые улыбаются и думают, как тебя пырнут после переговоров.

И здесь то же самое. Просто ещё один торг.

Только товар он сам.

— Убивать меня невыгодно, — невозмутимо пожал плечами Георгий.

— Да ну? — усмехнулся Корней. — Ты нас видел. Знаешь, где мы осели. Нам не выгодно, чтобы ты живым остался.

— Сам посуди. Мёртвый я стою ровно столько, сколько на мне надето: кафтан, сапоги, перстень. Забирай, я не против, — Он повёл связанными руками. — А с живого можно взять выкуп. И за меня есть кому платить.

— Кому же?

— Друг у меня есть, — сказал он. — Владислав. Он от князя.

Из голоса главаря ушла ленца, он весь чуть подался вперёд.

— От князя, — медленно повторил Корней.

— Просто знакомый, — быстро сказал Георгий. — Купец, как и я. Ходили вместе. Просто связи у него хорошие.

— Прекрасно, купец, — Главарь расплылся в хищной улыбке. — Раз он тебе друг, то он за тебя и выкуп хороший выплатит.

Он повернулся к своим и повысил голос:

— Слушать сюда! Купца до поры не трогать! Кормить, поить, руки не ломать. Это у нас теперь не купец. Это у нас казна на ножках.

Разбойники загоготали.

— Друг от самого князя — это хорошо. Он может долго платить. Сначала отправим ему один твой палец, он и заплатит. Потом второй палец… А ведь пальцев у тебя много… И жить ты будешь долго. Пока за тебя платить станут.

Такого поворота Георгий явно не ожидал. А Корней продолжал:

— И будь уверен, уже на третьем пальце ты и дочь нам свою отдашь, и про все тайники расскажешь. Лишь бы больше не было больно.

Главарь сплюнул в пыль и отвернулся от купца.

— А с воинами-то что? — спросил кто-то.

Корней обернулся и нашёл глазами спросившего:

— Что же вы никак не научитесь. Может тебе голову открутить, чтобы до всех дошло разом?

Среди разбойников повисла тишина. Они испуганно глядели на гиганта в медвежьей шкуре.

— Чужие воины нам не нужны, — сказал он. — Выкупа за них не заплатят. А их желание погеройствовать, это лишние и никому не нужные риски. Всех в расход.

— Стой! — Георгий рванулся. — За них тоже заплатят! Я заплачу! Я за каждого выкуп дам, слышишь⁈ Назови цену!

— Ты со мной торговаться решил? — Корней лишь взглянул на Георгия и покачал головой. — Ты видимо не понял, ты и так всё отдашь, — затем здоровяк повернулся к своим воинам: — Ну чего встали. Добить!

Георгий закрыл глаза и не открывал, пока всё не кончилось.

Вот только это не помогло. Он всё слышал, а фантазия дорисовывала.

Когда купец наконец поднял голову, разбойники уже возились с телегами: перепрягали лошадей, делили содержимое и ругались из-за сукна.

Георгий растерянным взглядом окинул происходящее, и тут его глаза сфокусировались на том, кого здесь быть не должно.

Растерянный мужичок стоял в стороне, у поваленной сосны, и в дележе не участвовал. Обычный мужик лет сорока пяти, в помятом кафтане, с топором за поясом, который ему явно мешал.

Это был тавернщик Пётр.

Он-то что здесь забыл?

Тот самый, у которого Георгий и его люди три дня назад ночевали. И у которого он однажды, полгода назад, оставил на хранение полтелеги товара. Георгий тогда еще отметил, что ни одна метка не была нарушена, а значит, Пётр даже не заглядывал посмотреть, что там за товар. Тогда всё вернулось в целости.

Георгий смотрел на него и не верил, хотя и понял всё сразу. Ведь мало кто знал об этом пути…

Разбойники не случайно здесь оказались. Они прекрасно знали, какой дорогой он пойдёт, а еще, что он едет на восток для большой торговли.

Про дочь, кстати, тоже он мог рассказать.

Пётр поднял глаза, встретился взглядом с Георгием и тут же испуганно отвернулся.

Больше он на купца не взглянул ни разу. Лишь топтался на месте. Всё порывался подойти к здоровяку-главарю, но так и не решился.

А Георгий смотрел на него ещё долго, спокойно и без ярости. Будто привыкая, что в жизни и такое может произойти.

И вдруг Пётр будто решился.

Он подошёл к здоровяку и быстро что-то зачастил, то и дело указывая на купца.

Продлилось это недолго и закончилось тем, что здоровяк без замаха хлестнул Петра по щеке. Удар был не сильный, но Пётр отлетел и кувыркнулся через голову.

— Если совесть взыграла, то и возвращайся в свою деревню, откуда тебя погнали. Там ты больше найдёшь милосердия. И больше не подходи ко мне с таким, если зубы дороги.

* * *

Леонид шёл по лесу и то и дело шмыгал разбитым носом.

Кровь запеклась над губой и стягивала кожу. Правый глаз заплыл, левый бок отзывался острой болью на каждый шаг, и приходилось идти чуть боком, чтобы было легче. Мешка и ножа у него не было. Была лишь рубаха, штаны, разбитые сапоги и полторы лепёшки, которые Денис молча положил перед ним на землю, прежде чем сказать, чтобы пацан проваливал.

Леонид шёл третий час и всё это время прокручивал в голове произошедшее.

Так и эдак, снова и снова, то и дело трогая языком обломанный передний зуб.

Он ведь всё сделал правильно.

Подкрался тихо, будто мышка. Никто бы и не заметил… Кроме проклятущего Дениса. Леонид занёс руку. Внутри родилось то самое злое тепло, поднявшееся откуда-то из живота к плечам и запястьям. Ладони налились красным жаром. Он в тот миг чувствовал себя таким сильным, каким не был никогда в жизни. Всё потому, что ненависть питала его.

И вот клинок пошёл вниз, прямо к шее. Один миллиметр и нет больше мучителя… А в следующий миг Денис перехватил его руку.

Он даже глаз не открыл. Леонид даже движения не заметил. Вот охотник лежит, а вот уже стискивает его запястье.

А потом как давай выворачивать руку. У Леонида от боли брызнули слёзы. Он на всю жизнь запомнит, как трещало его предплечье. Нож моментально вылетел и звякнул о камни где-то в темноте.

Подлый Денис всё подстроил!

Охотник всё это время не спал. Он прикинулся спящим и ждал, специально, чтобы Леонид подставился.

Думал, что он самый хитрый и самый сильный? Да только сломать руку сил у него не хватило. И это было единственным, что грело Леонида сейчас. Каким бы сильным ни был Денис, кости у Леонида оказались крепче. Пусть утрётся, старый мерзавец. Пусть знает, что не всё у него вышло.

Леонид вспомнил, что тогда извернулся и хорошенько пнул старика. В пах, вложив в удар всё, что осталось. Там-то он заставил старика поохать. Так ему и надо…

А потом Денис поднялся… А Леониду больше не довелось дать отпор. Даже мимолётно зацепить…

Денис бил его долго.

По лицу, по бокам и по ногам. Леонид сначала закрывался, потом пытался откатиться, потом просто лежал и мычал, потому что кричать уже не получалось.

Когда он перестал шевелиться, Денис сел рядом и долго молчал, глядя в темноту поверх углей.

Леонид лежал в двух шагах и не решался даже вздохнуть. Он был уверен, что стоит напомнить о себе, и его попросту убьют. Потому он тихонько лежал и ждал.

— Твой отец когда-то спас мне жизнь, — сказал наконец Денис.

Леонид моргнул заплывшим глазом.

— Вытащил меня из-под завалов Кривой горы. Я там уже с жизнью прощался, лежал под камнями. Меня все списали, — охотник говорил ровно, глядя перед собой. — Он мне жизнь спас и дал возможность еще немного пожить. И всё, что у меня за эти годы было, считай, благодаря ему.

Он помолчал.

— Я был его должником.

Леонид сглотнул кровь и всхрапнул.

— А ты сегодня попытался мою жизнь отнять, — сказал Денис. — Причём подло, у спящего. Подлость вполне равноценная геройству твоего отца.

Он повернул голову и посмотрел на лежащего.

— Считаю свой долг возмещённым. Больше я никому ничего не должен. Ни ему, ни, тем более, тебе.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Можешь проваливать.

— Куда? — Леонид сам не узнал своего голоса, до того тот дрожал.

— А куда хочешь, — легко пожал плечами Денис. — Хоть к людям, хоть к волкам. Я даю тебе возможность жить дальше, как и твой отец мне. Ты мне больше не нужен.

Он отошёл к своему мешку, порылся в нём и вернулся с лепёшками. Положил на землю рядом с Леонидом.

— Отца ты своего не достоин, — сказал он. — Виктор был мужик так себе, я его не идеализирую: жадный и злой. Но он однажды полез разбирать камни, когда все остальные ушли. Просто потому, что решил, что человека надо достать.

Денис посмотрел на него сверху вниз.

— А ты бы не полез. Ты бы стоял и считал, чем тебе это выгодно.

Он отвернулся.

— Иди отсюда. И больше мне на глаза никогда не показывайся, во второй раз я тебе жизнь не оставлю.

И Денис ушёл.

Леонид еще долго лежал на земле, прежде чем нашёл в себе силы подняться. И теперь он брёл по лесу, шмыгая разбитым носом, а ненависть в нём делалась всё чернее и гуще и от этого силы в нём восстанавливались.

Ненависть. Вот что делает его сильным. И будь эта ненависть в нём парой часов раньше, лежать бы Денису с распоротым горлом.

Ну ничего, они еще свидятся. И тогда Денис будет просить о пощаде. Вот только Леонид второго шанса старику не даст.

Старик его унижал, шпынял и пинал. Он намеренно подталкивал Леонида к такому. Денис это давно задумал, как избавиться от долга Виктору. Вот вся его гнилая благодарность. А дождавшись, едва не скакал от радости, объявляя, что никому ничего не должен.

«Ты мне больше не нужен».

Леонид повторял это про себя и с каждым разом злился сильнее.

И вместе со злостью его ладони пульсировали гневным багровым светом.

Он остановился, поднял руки и посмотрел на них. В сумерках под кожей отчётливо тлело — слабое, красноватое, ровное, как угли в прогоревшем костре.

Старик так ничего и не понял. Старик ничего в нём не разглядел и это его, старика, беда. Потому что Леонид отличный воин. может он не всё знает, но выучится. Всё сможет.

А потом он найдёт Дениса.

Леонид представил это очень отчётливо: как он приходит на какую-нибудь стоянку, а старик сидит у костра и точит нож, и не сразу его узнаёт. Как поднимает глаза и понимает, что смертушка его пришла. И тогда Леонид оттянется.

И вот тогда долг Дениса будет выплачен сполна…

Он шёл на юго-восток, туда, где стоял лагерь Клима. Там были воины, костры, шатры, настоящий отряд. Его туда звали. Сказали: у нас молодым дорога открыта, нам хорошие воины нужны, берём всех, кто себя покажет.

Он себя покажет.

Год, может, два. Он будет терпеть, кивать и делать, что скажут, потому что терпеть он умеет, этому его как раз научили неплохо. Он выучится драться по-настоящему. Он научится управлять этим красным теплом. А потом покажет всем. Он найдёт каждого, и заставит ответить.

Леонид вновь шмыгнул разбитым носом, вытер лицо рукавом и прибавил шагу.

До лагеря, по его прикидкам, оставалось часа два.