Джейн так и не поняла, что это за история с портретом. Когда злость и боль прошли, осталось только безнадежное непонимание. Почему… почему… портрет совершенно незнакомого человека имел отношение к кому-то в доме шестьдесят – и тем более к маме?

Он попался ей однажды во время визита к Филлис. Время от времени Джейн приходилось проводить вечер с ней. И тот не стал успешнее предыдущих. Филлис была добросовестной хозяйкой. Она показала Джейн всех своих новых кукол, новые платья, новые домашние туфли, новое жемчужное ожерелье и новую фарфоровую свинку. Филлис коллекционировала фарфоровых свинок и, очевидно, считала всех, кто в них не заинтересован, глуповатыми. Она была еще более снисходительной и великодушной, чем обычно. В результате Джейн вела себя еще скованнее, чем обычно, и обе изнывали от скуки. Для всех сопричастных стало огромным облегчением, когда Джейн взяла «Субботний вечер» и углубилась в него, хотя ее нисколько не интересовала светская хроника: фотографии невест и дебютанток, цены на бирже и даже статья «Мирное урегулирование международных конфликтов» авторства Кеннета Говарда, удостоившаяся места на первой полосе. Джейн смутно чувствовала, что ей не стоит читать «Субботний вечер». По какой-то неведомой причине бабушка не одобряла этой газеты и никогда ее не выписывала.

Но Джейн понравилась фотография Кеннета Говарда. Она очаровала ее с первого взгляда. Никогда прежде она не видела Кеннета Говарда – не знала, кто он, где живет, – но ей казалось, будто они давным-давно знакомы. В его портрете ей нравилось все: странные острые брови, то, как густые непослушные волосы спадают со лба, то, как поднимаются вверх уголки решительных губ, строгое выражение глаз, тем не менее окруженных смешливыми морщинками, и квадратный подбородок с ямочкой, который мучительно напоминал ей что-то – она только не могла вспомнить что. Этот подбородок казался старым другом. Джейн еще раз посмотрела на это лицо и глубоко вздохнула. И решила: если бы она любила отца, а не ненавидела, ей бы хотелось, чтобы он выглядел как Кеннет Говард.

Джейн так долго смотрела на фотографию, что Филлис полюбопытствовала:

– Что ты разглядываешь, Джейн?

Джейн вернулась с небес на землю.

– Можно я заберу этот портрет, Филлис? Пожалуйста.

– Чей портрет? Что – этот? Ты его знаешь?

– Нет, никогда не слышала. Но мне нравится фотография.

– А мне нет, – презрительно оглядела ее Филлис. – Он же… старый. И совсем некрасивый. Там есть замечательная фотография Нормана Тейта на следующей странице, Джейн… дай, я покажу.

Джейн не интересовал Норман Тейт, как и остальные кинозвезды. Бабушка была против того, чтобы дети ходили в кино.

– Я бы забрала эту фотографию, если ты не против, – твердо сказала она.

– Почему бы и нет, – снисходительно отозвалась Филлис. Джейн показалась ей глупее, чем когда-либо. Как ей было жаль эту глупышку! – Думаю, эта фотография никому не нужна. Мне она совершенно не нравится. Он выглядит так, будто мысленно смеется над всеми.

Здесь Филлис проявила неожиданную наблюдательность. Именно так Кеннет Говард и выглядел. Только смеялся он по-доброму. Джейн почувствовала, что не возражала бы, если бы над ней так посмеялись. Она аккуратно вырезала портрет, отнесла его домой и спрятала под стопкой носовых платков, лежащих в комоде. Она не сумела бы объяснить, почему решила скрыть его от окружающих. Возможно, из опасений, что над ним посмеются так же, как это сделала Филлис. Возможно, потому, что между ними существовала странная связь… что-то слишком чудесное, чтобы обсудить это с кем-то, даже с мамой. Хотя с мамой теперь и о другом не удавалось поговорить. Никогда прежде она не выглядела так великолепно и весело, не одевалась так роскошно и не ходила так часто на вечера, чаепития и партии в бридж. Даже поцелуй на ночь стал редкостью – по крайней мере, Джейн так казалось. Она не знала, что, поздно возвращаясь домой, мама прокрадывалась в комнату Джейн и целовала ее в рыжевато-коричневую макушку… легонько, чтобы не разбудить. Иногда, оказываясь в своей комнате, она плакала, но не слишком часто, чтобы за завтраком никто не заметил: миссис Роберт Кеннеди не одобряла, когда люди ночами плакали в ее доме.

Три недели Джейн и фотография жили душа в душу. Она доставала и рассматривала ее при любой удобной возможности – рассказывала ей о Джоди, о злополучных домашних заданиях и о маме. И даже рассказала ей о лунном секрете. Когда перед сном ей становилось одиноко, портрет составлял ей компанию. Она целовала его на ночь и утром первым делом смотрела на него.

А потом его нашла тетя Гертруда.

Едва вернувшись из школы Святой Агаты, Джейн почувствовала неладное. И без того всегда следящий за ней дом теперь всматривался пристальнее обычного, с насмешливой, торжествующей злобой. Прадедушка Кеннеди еще мрачнее хмурился со стены гостиной. А бабушка сидела неестественно выпрямившись, в окружении мамы и тети Гертруды. Мама рвала на кусочки чудесную алую розу своими маленькими белыми ручками, а тетя Гертруда неотрывно смотрела на фотографию, которую держала бабушка.

– Моя фотография! – воскликнула Джейн.

Бабушка посмотрела на Джейн. Впервые ее ледяные голубые глаза горели.

– Где ты ее взяла?

– Она моя, – крикнула Джейн. – Кто достал ее из моего комода? Вы не имели права.

– Мне не нравится твой тон, Виктория. И мы сейчас говорим не об этике. Я задала тебе вопрос.

Джейн смотрела в пол. Она никак не могла взять в толк, почему так преступно хранить фотографию Кеннета Говарда, но уже поняла, что больше ей этого не позволят. Ей казалось, она этого не вынесет.

– Виктория, ты могла бы смотреть на меня, пожалуйста? И отвечай на вопрос. Ты же не проглотила язык, в самом деле.

Джейн подняла на нее яростный, непокорный взгляд.

– Я вырезала ее из газеты… Из «Субботнего вечера».

– Эта газетенка! – Бабушкин тон поверг «Субботний вечер» в непостижимые глубины презрения. – Где ты ее нашла?

– У тети Сильвии, – отозвалась Джейн, собравшись с духом.

– Почему ты вырезала это?

– Потому что она мне понравилась.

– Ты знаешь, кто такой Кеннет Говард?

– Нет.

– «Нет, бабушка», я бы попросила. Что ж, я не вижу смысла хранить фотографию незнакомого мужчины в комоде. Давай обойдемся без подобного абсурда.

Бабушка обеими руками подняла фотографию. Джейн подскочила к ней и схватила за руку.

– Бабушка, прошу, не рви ее. Я запрещаю. Она мне ужасно нужна.

И в ту же секунду осознала ошибку. Шанс вернуть фотографию и так был невелик, а теперь пропал вовсе.

– Ты окончательно сошла с ума, Виктория? – спросила бабушка, никогда в жизни не слышавшая в свой адрес «запрещаю». – Убери, пожалуйста, руку. А что насчет этого… – Бабушка решительно разорвала фотографию на четыре части и швырнула в камин. Джейн чувствовала, будто вместе с фотографией разрывается и ее сердце, и была в шаге от мятежной вспышки гнева, когда случайно посмотрела на мать. Бледная как мел, с разлетевшимися у ног оборванными лепестками роз. В ее глазах плескалась такая боль, что Джейн вздрогнула. Спустя секунду взгляд переменился, но Джейн не смогла его забыть. Она знала, что не может попросить маму объяснить загадку портрета. По непонятной для нее причине Кеннет Говард заставлял маму страдать. И почему-то этот факт запятнал и испортил все чудесные воспоминания о портрете.

– Только не дуйся. Иди в свою комнату и жди, пока тебя не позовут, – велела бабушка, недовольная выражением лица Джейн. – И имей в виду: люди, имеющие отношение к этому дому, не читают «Субботний вечер».

Джейн не могла смолчать. Оно само рвалось наружу.

– Я не имею отношения к этому дому, – сказала она и ушла в комнату, вновь ставшую огромной и одинокой, поскольку Кеннет Говард не улыбался там из-под носовых платков.

Вот и еще одна тема, которую нельзя обсудить с мамой. Стоя перед окном, Джейн чувствовала, будто состоит из одной боли… Мир жесток… каждая звезда смеется над ней… издевательски подмигивает.

– Интересно, – медленно проговорила Джейн, – был ли хоть кто-то счастлив в этом доме?

Потом она увидела луну: молодой месяц, совсем не похожий на тонкий серебристый серп, обычный для новолуния. В эту минуту он тонул в темном облаке на горизонте и казался большим, тускло-красным. Если когда-нибудь луна и нуждалась в полировке, то это сейчас. Через секунду Джейн унеслась прочь от своих горестей – на тридцать тысяч миль. К счастью, бабушка не могла ничего поделать с луной.